Все можно

Хэнк остается. Как бы то ни было, сейчас эта постель кажется ему чуть менее враждебной, чем весь остальной мир вокруг. Удивительно говеный мир, раз с Кисой более-менее спокойно. Киса так сильно сжимает его руку, что он слегка морщится. Наверное, так он выражает благодарность. Что остался, несмотря на то, что не простил. Злость правда никуда не ушла — ее стало даже больше, когда Хэнк понял причину Кисиных выебонов и наездов. Это все равно чтобы он наезжал на Ольгу Васильевну за то, что ему не светит. С другой стороны — у Хэнка был призрачный шанс, а что было у Кисы? Если бы Хэнк их не сдал, он бы к нему, наверное, и не полез никогда, не лез же в прошлых драках. И Хэнк бы не стал думать о Кисе в таком ключе. По крайней мере, так, чтобы это осознавать. Он тысячу раз прокручивал этот монолог в башке, переходя от злости к сочувствию и чему-то непонятному, потом шла злость на себя, потом снова на Кису и так далее. А на тысячу первый Хэнк пошел к нему домой. Он смотрит на Кисины раскрасневшиеся губы и вспоминает, как думал о том, чтобы отыграться. Схватить за волосы и загонять до конца, так, чтобы он даже и отстраниться не мог. Прям как в порно, которое Хэнк смотрел в последний месяц, а потом чистил вкладки, боясь сам не зная чего. Что товарищ майор посмотрит и отцу его сдаст, наверное. Если бы отец все узнал, он бы Кису убил. Хэнк знал, что отец способен убить. У них это семейное. Киса все еще не выпускает его руку, но теперь не сжимает, а осторожно гладит — лицо у него совершенно умиротворенное, такое часто бывает, когда Киса из фазы веселья переходит в фазу я сейчас отрублюсь прям на уличных качелях. Он понял, что не будет отыгрываться, когда Киса посмотрел на него сверху вниз своими глазами олененка. Одно дело — злость и фантазии, а другое — Киса, который вот так согласился безо всяких вопросов. Доверился ему. Да и Хэнк знает, что ему бы не полегчало. Это не пиздиловка на пляже после пиздиловки у машины отца, не месть, а дохуя сложнее. Даже если убрать всю пидорскую часть. — А ты меня простил-то сам? За то, что отцу рассказал? Киса так широко раскрывает глаза, словно он и забыл, из-за чего все началось. Будет смешно, если щас психанет и Хэнка сам выкинет из квартиры. — А ты, бля, извинялся? Перед Мелом — да, а передо мной не помню, — тон к концу становится легче. Словно Киса себя сдерживает. И правильно сдерживает, так-то. — Я перед Мелом за другое извинялся. Эта хуйня с Раулем из-за меня случилась, если подумать. — А эта фигня с твоим отцом и Бабичем нет, бля? — Киса все-таки откидывает его руку и садится на кровати, смотря на Хэнка с ненавистью, как в тот самый вечер. Хэнк тогда в глаза ему не глядел почти, но чувствовал. Сейчас он скорее сдохнет, чем отведет взгляд. — А за это, Кис, я извиняться не буду, хоть обпсихуйся, — он говорит медленно, словно так Киса лучше поймет. — Отец нас всех от зоны спас, тебе на пальцах объяснить, почему тебе туда нельзя? Не самый лучший заход, но воспоминания об унижении на базе как-то сильно затмевают Борин фильтр. — А тебе, блять, можно? — зло выплевывает Киса, показывая глазами на живот, где начала подсыхать сперма. — Ты вообще по зоновским понятиям через мой рот несколько хуев поцеловал, так что не пизди, а. Хэнк старается не думать о том, что стоит за словом «несколько». И насколько далеко Киса заходил в своих похождениях. — Мне тоже нельзя, Кис. Никому, блять, нельзя вообще. Ты бы спасибо сказал моему отцу, будь у тебя хоть крупица мозга. — Твой отец ради тебя впрягался, — выдыхает Киса и отворачивается. Хэнк понимает, что они зашли на очень скользкую дорожку. Именно сейчас, а не 10 секундами ранее. — Знаю. Но ты типа со мной в комплекте идешь, нет разве? — Похуй, я не хочу это обсуждать, — совершенно неожиданно он кладет голову Хэнку на грудь, прижимаясь всем телом. Хэнк слегка напрягается. Они целовались и другие вещи делали, но это вот совсем иной уровень интимности. — Так можно? — уточняет Киса еле слышным голосом. — Можно, почему нет, — он отвечает после небольшой заминки и обнимает Кису за выпирающие лопатки. Странно, но такая поза кажется пиздец какой естественной. Хэнк чувствует, как Киса сжимает край его футболки, словно боится, что он щас убежит. *** Утром у Хэнка очень болит голова, а во рту как будто насрали кошки. Неудивительно, он даже не чистил зубы. Поэтому он отпихивает от себя Кису, который совершенно некстати упирается ему в бедро утренним стояком. Нужно хотя бы сожрать пасты. Два-три тюбика. Он перелезает через Кису, стараясь не разбудить — не готов сейчас смотреть ему в глаза и что-то обсуждать. Киса, наверное, захочет и прав будет. Хотя бы узнать, была ли это разовая акция. Хэнк думал о том, что скорее всего нет, но говорить это Кисе напрямую не хотелось. Если сказать, то съехать будет куда сложнее. В ванне под душем становится легче во всех смыслах. Хэнк думает о других вещах — сходить к Мелу, сегодня приемный день, написать отцу, что ночевка у «подружки» прошла хорошо и они предохранялись, и доделать задания по литературе, которую он несмотря ни на что все-таки собирался сдавать. А с Кисой они как-нибудь разберутся. Так или иначе. Когда он возвращается в комнату, Киса не спит. Сидит на кровати и смотрит в стену. — Я думал, ты ушел, когда проснулся один, — говорит он, когда Хэнк заходит. — Че, так боишься, что я тебя без одежды опять увижу? Это он про футболку и треники, которые Хэнк напялил обратно несмотря на то, что они намокли. — Там для меня что-то новое будет? — Кису, видимо, очень волнует этот вопрос. — Или ты тату свел? Папочка настоял? Хэнк вздыхает, снимает футболку и поворачивается спиной. Раз Кисе так хочется — пожалуйста, ему тут стесняться нечего. — Блять. Это я, да?