[РИ] Миссионеры

2. Цепочка приемов продолжалась. На следующий день Копиа был приглашен в личные покои Папы. Пройдя небольшую прихожую, он вошел в просторную гостиную, обставленную мебелью с красной обивкой. Папа не разрешал здесь убираться, поэтому вещи в беспорядке валялись повсюду. Одежда, чемоданы, пустые рамы от картин, прислоненные к стенам, грязные стаканы самых разных мастей на столе. Человек, который здесь жил, как будто все время находился в состоянии переезда. Единственным изображением, висевшим на стене, был неряшливо приклеенный на скотч бумажный плакат с какой-то радужной туманностью, окружённой голубыми звёздами, и надписью NASA. Через пару минут к Копиа вышел сам хозяин. Он выглядел, как человек, который всю ночь не спал, но увидев Копиа, издал энергичное «О!» и в несколько шагов оказался рядом, придвигаясь вплотную к нему. Он был без грима. — Я ждал тебя вчера, но мои гули не смогли тебя найти. — Рука скользнула по бедру, пока глаза заглядывали в лицо Копиа, ласковые, с привычной примесью тревоги из-за сдвинутых бровей. В них застыло извечное хулиганское: «Ну как?» Кардинал выглядел более-менее нормально, если учитывать, что он даже ходил к местному врачу, чтобы получить разрешение на прием успокоительных. Он не думал, что ему придется вернутся к курсу таблеток, к которым он не прибегал со времен юношества. — Мне пришлось немного спрятаться, я не хотел никого видеть, мне нужно было подумать, — произнес он, сглатывая слюну и смотря на Терцо с почти спокойным выражением лица. — Я думал о том, что было бы проще, если бы ты пришел тогда утром и прямо сказал, что ты хочешь, чтобы я сделал. Ты знал, что в жилом комплексе почти везде стоят камеры слежения? Он нервно улыбнулся, так и не убирая своих рук, неловко сминающихся на поясе спереди. Во взгляде Терцо промелькнуло беспокойство. — Нет, не знал. Он зарылся носом в шею Копиа, прижимая его к стене, скользя носом по коже, вдыхая его запах, как изголодавшийся человек вдыхает аромат горячего блюда. — Каким утром? Ты не хочешь сначала поцеловать своего Папу? — Терцо потянулся к его губам. Кардинал не знал, верить ли Терцо насчет камер. Папа зажал его у стены и снова вынуждал бабочек порхать у него в животе. Копиа уже не верил, что брюнет может заботиться о будущем своего брата. Но ему так не хотелось терять это все, так не хотелось разочаровываться. Кардинал подался вперёд, чтобы ласково коснуться чужих губ, пока его руки покоились на плечах мужчины. Пока длился долгий поцелуй, Терцо не переставал гладить рукой его бедро и бок. Рука проделывала то же страстное движение, что когда-то по стойке микрофона на концертах — движение, за которым Копиа следил во все глаза. Потом ладонь поднялась и исчезла в его прядях. Казалось, Папа не хотел останавливаться, прерывать контакт — пока они стояли так, слившись, какие могли быть между ними вопросы? Какие недоразумения? — Тем самым утром, когда мы уехали отсюда… Ты ведь хотел, чтобы я сделал это с самого начала, но, по всей видимости, боялся, что я тут же пойду и расскажу об этом матери… Скажи мне, пожалуйста, я хочу знать правду. — Копиа уткнулся носом в плечо Терцо. Он почти дрожал от того, что говорил, это его ужасно мучило. Он почти невесомо очертил губами чужой подбородок. — Мне так нравятся твои волосы на ощупь. Мягкие. И эти баки, — Терцо провел пальцами по его бакенбардам и улыбнулся. Копиа видел, как он избегает прямого ответа на вопрос. Шатен обретал окончательную уверенность в том, что с самого начала им пользовались и, видимо, искали лучший способ подобраться к его маленькому чувствительному миру. Подобраться к нему через его ощущение одиночества, извечное и так изощрённо изувечившее его душу. Пускай Папа обманул его, но было ведь сейчас что-то ещё? Не могло же вот это все быть очередной игрой, чтобы потешить его эго? Копиа юрко выскользнул из чужих объятий и, обняв себя за плечи, стал ходить по комнате. — Не увиливай от вопроса, Эмеритус, — шатен поднял разочарованный взгляд на Терцо, словно его начало уже доставать, что ему почти никогда не отвечают на его вопросы четко. — Не делай из меня гребаного идиота. Если ты хочешь, чтобы я доверял тебе и продолжал помогать, ты должен говорить мне о таких вещах прямо. В глазах Папы появился недобрый блеск. Он чуть помедлил, прежде чем начать говорить осторожным, мягким голосом: — А разве доверие основано не на том, что ты веришь кому-то на слово, не требуя разъяснений? Руки оставались чуть приподнятыми, словно не готовы были отпускать Копиа. Он приблизился к нему, кладя руку на плечо с бережной аккуратностью, даже с опаской, словно боялся, что поверхность может оказаться горячей. — Эй. Я просто хотел снова побыть с тобой. Твои поцелуи лучше всяких пластырей. Копиа вздохнул и приблизился лицом максимально близко к чужому уху, чтобы прошептать: — Ты прав, доверие основано на том, чтобы верить кому-то безоговорочно. Но порой слишком много нестыковок, — Копиа явно не собирался сдаваться. — Скажи мне, каковы твои мотивы. Ты такой заботливый, обаятельный, всегда стараешься сделать все, чтобы расположить меня к себе. Знаешь, я не хочу участвовать в твоих планах просто как игрушка для исполнения грязной работы. Шатен провел пальцем дорожку под горлом к подбородку, чтобы обхватить ладонью Папино лицо и смотреть в его разномастные глаза неотрывно. Лицо Терцо вмиг посерьезнело. Он видел, что переключатель в голове Копиа снова сработал. Он знал, как он мог быть опасен в таком состоянии. В памяти всплыли брызги крови, лунки посреди одежды, заполненные красным, взлетающая над телом и снова падающая рука кардинала. Он взял его за запястье и отвел руку от своего лица. Из его глаз на Копиа смотрел угрюмо и властно тот человек, который в номере дешевого отеля скомандовал ему совершить множественное убийство. — Сядь, — вздохнул Папа, махнув рукой на одно из кресел. Копиа сложил руки домиком и молча проследовал к креслу, садясь в него. Он поправил свое облачение и выжидающе посмотрел на Терцо. Неужели наконец он получит ответы на свои вопросы? — Я слушаю, — произнес он уже чуть более спокойно. Папа опустился в соседнее кресло, но не спешил откидываться на спинку. Руки легли на колени, сжатые в кулаки. Он заговорил не сразу. — В тот день, беря билет на самолет, я подумал: хорошо было бы взять кого-то в попутчики. Я подумал: вот кардинал, отличная кандидатура, легкий на подъем, никогда не спорит… Скажу ему, что Сестра так велела, с ним не будет никаких проблем… — Оно так и было. Я стараюсь не перечить начальству. Копиа вжался в кресло. Было видно, что этот разговор напрягает Терцо, словно он боится, что Копиа может после него взять и уйти. Возможно, оно так и будет, и все же Карди дослушает до конца. — Это поэтому ты угробил мой телефон? Чтобы я не узнал, что это было твое решение уехать? — Я угробил его, чтобы ты не мог связаться с Сестрой. Я ведь не мог объяснить тебе, что мы бежим от твоей матери, которая хочет меня убить. Кто знает, что бы ты сделал, узнав об этом… — Терцо перевел взгляд на носки своих ботинок, потом снова поднял его. В глазах читалось напряжение. — Потом было то, что было. Мы хорошо проводили время. Я почти забыл о том, что стоит за этой поездкой. Я узнал много нового о тебе. Рассказал много о себе. Ты сам все знаешь. Копиа слегка подался вперёд, гладя свою переносицу. Терцо действительно очень хорошо себя обезопасил, не сказав ему поначалу все напрямую. По сути, Копиа мог бы убить свою мать, чтобы завладеть ее местечком, и свалить это на Папу, поскольку между Сестрой и понтификом была неприязнь. Заполучить власть и сразу избавится от потенциальных бунтарей. Но в ходе этого путешествия Копиа окончательно проникся к Папе и стал чувствовать немного другого рода чувства. — Все эти моменты сильно сблизили, заставили меня почувствовать себя любимым и нужным. Я сам не заметил, как влюбился по уши, словно подросток. Что вышло тебе, честно говоря, на руку, — кардинал сглотнул, глядя на свои ладони, словно до сих пор помнил, как они были в крови. — Особенно когда мы оказались там, внизу, я не мог остановиться, думая о том, что ты мог погибнуть. А после ты предложил мне убить гулей. Ты ведь сделал это, чтобы посмотреть, смогу ли я и дальше убивать ради тебя? — Ты думаешь, что все это было со скрытым умыслом? Что в этом не было ни капли искренности? — Папа подался к Копиа с отчаянием на лице. Его зрачки заплясали в глазах, словно он позволил себе наконец говорить до конца, не останавливаясь. — Мне угрожали! Мне нужен был кто-то рядом! Мне… было страшно! Я подумал, что, если я смогу найти кого-то, кому будет на меня не плевать, мы вместе сможем что-то с этим сделать. Кого-то типа моего брата, ха? Только не одного из тех, которым уже на все насрать, кроме своего огорода. Кого-то, что ещё не разучился кусаться! Хочешь, чтобы я сказал это? Да, я завербовал тебя! Терцо вскочил с места и нервно прошагал туда-сюда по комнате, смотря куда угодно, только не на кардинала. Копиа не стал подниматься с места. Он почти не изменился в лице, просто следил за движениями Папы. Его опасения, мысли, которые смешались в один поток после рассказа матери, медленно становились явью. Понтифик сейчас так волновался, выглядел напуганным и слишком озабоченным. По крайней мере, так казалось кардиналу. — Терцо, посмотри на меня, — проговорил он, не отрывая взгляда разномастных глаз мужчины. — Ты не просто завербовал меня, ты привязывал к себе, лгал мне, когда тебе это было нужным, и после всего, что случилось, после всего, что я услышал, я хочу знать. Чего я еще не знаю? Копиа тяжело дышал через нос, сжимал сутану на своих коленях. Он хотел убедиться, был ли Терцо хоть когда-то настоящим с ним, не делая чего-то, чтобы просто закрепиться в его сознании. — Я не врал тебе… ни одного… гребаного… раза. Я… просто не договаривал. Это не то же самое. — Терцо тяжело сглотнул, глядя на него в упор. — Ты просто не знаешь, что такое, когда у тебя отбирают все, что тебе дорого. Родителей. Друзей. Веру. Карди, они хотят забрать у меня Папу! — он выкрикнул последние слова уже в отчаянии, словно ребенок, у которого вырывали из рук любимую вещь. Теперь и на его глазах выступили слезы — жгучие, не несущие облегчения. — Они дали мне всего два с половиной года, а готовили всю жизнь! Мне осталось всего несколько месяцев, а что потом? Что от меня останется? Пустая оболочка от человека! Все напряжение от множества стрессовых ситуаций вернулось к нему разом, навалившись стопудовым грузом. Он стоял, прижав кулак к солнечному сплетению, глядя на Копиа расширенными глазами. — Думаешь, я не думал о том, чтобы убрать тебя? — продолжал он, забыв о всякой осторожности. — Парень с белым глазом ходит прямо у меня под носом, кардинал, явно метит в Папы. Еще и сын Император. Возможно, уже все осознал и только и ждет возможности, чтобы отнять у меня все. Скажи, я должен был убить тебя? Это было бы лучше, чем сделать так, чтобы ты встал на мою сторону? Кардинал слушал, изредка моргая. Все чувства снова смешивались в одну кашу, оставляя на языке неприятный горький привкус. Он выдохнул, разжав свои кулаки на бедрах. — Тебя заботит только собственная жизнь, твое ненаглядное папство. Тебе ведь на самом деле насрать на всех остальных, не так ли? Пока они не мешают, пока они у тебя на виду и не несут угрозы, ты будешь пытаться их удержать, — кардинал проглотил подступивший к его горлу комок нервозности. Затем он поднялся и подошел к Терцо почти вплотную, сцепив руки за спиной, как делал раньше, когда они только встретились. — Лучше смерть, чем то что я чувствую сейчас. Лучше смерть чем страх того, что я просто однажды стану не нужен тебе, или знание, что вся моя любовь, преданность, желание не отпускать тебя, однажды убьет меня, что все это притворство, — Копиа посмотрел в сторону и прикрыл глаза от того, что их уже жгло от слез. Сердце ходило в груди ходуном. — Не буду таить, я хотел стать Папой — это слишком очевидно. Но почему ты сделал такой выбор, несмотря на риск? А что если бы она промыла мой мозг настолько, что я бы просто убил тебя тогда в отеле, получив твой приказ? Терцо машинально отступил от него, когда кардинал придвинулся ближе. — Да может быть, и стоило! Стоило убить меня прямо там. Меня ведь уже ничто не спасет, да? — он опустился в кресло, сжимая голову руками. — Я ведь даже не знаю, что дальше делать! У меня нет плана, никогда не было. Весь этот церковный переворот — просто фикция. Духовенство смахнет меня, как крошки со стола, и поставит петь нового болванчика. Тебя, — он поднял глаза на кардинала. — Можешь радоваться: пару лет ты будешь в свете софитов. А потом тебя выбросят на обочину, как старый хлам — никому не нужный, всеми брошенный и забытый… — его голос сорвался, и он спрятал лицо за предплечьями, вцепившись в волосы, всхлипывая от бессильной злобы. — Вот как? - переспросил Копиа. - Никому не нужный, брошенный? Это именно то, чего ты боишься? Я-то знаю, что свято место пусто не бывает, и что даже меня они с превеликим удовольствием позже сместят и найдут нового. Это то, что ждет каждого. Я уже говорил что видел эти документы в архиве. Но почему ты думаешь, что на этом все закончится? Что ты перестанешь быть Папой без контракта? Ты родился Папой Эмеритусом, и ты умрешь Папой Эмеритусом. Копиа сглотнул и быстро утер рукавом поплывший грим. Он отвернулся отходя за кресло Терцо, прислонившись лбом к отражению в зеркале. — Так, чисто к сведению: я всегда чувствовал себя брошенным, до тебя, до того, как признался… Хух, я действительно наивный придурок… — он закрыл глаза, тяжело вдохнув через ноздри воздух, который, кажется, стал обжигать его изнутри. Терцо некоторое время сидел, уткнувшись лицом в локти и посекундно давясь и всхлипывая. Молчание между ними все тянулось, с каждой секундой закрепляя неизбежность разрыва. Наконец, немного успокоившись и восстановив дыхание, он приподнял голову и посмотрел на кардинала. Его глаза опухли и покраснели от слез. — Я знаю, — тихо сказал он. — Я помню все, что ты говорил. И я не врал тебе все это время. Мне не все равно. Но мне так страшно. Я как будто лечу в какую-то пропасть. Мне просто хотелось, чтобы кто-то удержал меня от… того, что приближается. Не дал мне уйти. Он перевел взгляд вниз, тупо уставившись в пол. — Теперь ты меня бросишь, — это прозвучало как утверждение, не вопрос. Кардинал выдохнул и посмотрел на свое отражение, а после перевел взгляд на Терцо. — Сколько мне раз еще нужно сказать тебе о том, что я люблю тебя, чтобы ты перестал говорить такие вещи? Перестал думать, что все вокруг хотят оставить тебя? — Копиа подошел к нему и уже хотел положить на его плечо руку, но остановился, словно не зная, стоит ли. — Даже после того, как я убил их всех, одного за другим, просто боясь за тебя… — Почему? — Терцо резко вскинул на него взгляд. — Потому что я Папа? Думаешь, я не знаю, как работает любовь? Она не дается даром. Тебя любят, пока ты что-то из себя представляешь. Пока ты очарователен, пока шутишь, пляшешь перед ними, пока на тебе все эти побрякушки, — он встряхнул руками воротник своей одежды. — Никому не нужен мудак, который скрывается за всем этим парадом. Никто не считает тебя за человека, пока ты не надеваешь белый костюм сраного Элвиса, или митру, или не выходишь на амвон и не прикидываешься очаровательным дурачком. Я же выродок, Карди! Просто ублюдок, чудом избежавший аборта! И теперь ты это знаешь лучше, чем кто-либо. Посмотри на меня, — он вскочил с кресла и раскинул руки, наступая на Копиа с отчаянием в глазах. — Не нужен ни раю, ни аду! Просто кусок дерьма, который пытается что-то из себя изображать. Зачем я тебе? Копиа подошел к нему вплотную, а потом не задумываясь влепил ему пощечину. Задыхаясь, он заговорил: — Любовь не нужно заслуживать. Это то, что принадлежит тебе просто так. Я влюбился в тебя тогда, на холме — в простого человека с большой мечтой, в кого-то, кто впервые в жизни понял меня, а не в Папу Эмеритуса. Если ты этого так и не понял, что ж, это, видимо, только моя проблема. Он ткнул ему в грудь пальцем. Его глаза снова слезились. — Я все еще здесь, и я не ушел, даже несмотря на то, что мне больно было все это слышать. И ты говоришь мне, что все эти чувства — просто мусор? Почему я не могу любить тебя? Терцо стоял к нему в полразворота, прикладывая руку к щеке и ошарашенно глядя на брата. Пощечина все ещё пылала на его коже. В глазах отражалось неверие, непонимание. Он вскинул брови и неуверенно, словно сомневаясь, стоит ли говорить, произнес: — Даже после того, как я… как ты все узнал? Ведь я же… Я думал, что ты… — Что ты думал? Да, может, я не самый лучший человек в мире, но ты напрасно думаешь, что в тебя настоящего невозможно влюбиться. Тебя, любящего виноградное мороженое и ругающего меня за каждую оплошность… Ты такой, какой есть, Терцо, и я люблю тебя такого. Кардинал выдохнул и закусил губу, глядя на брюнета. Он медленно моргнул, сглотнув в неуверенности. — Может, это и есть настоящая любовь? Терцо выпрямился, все еще оставаясь в лёгком ступоре. Ему понадобилось некоторое время, чтобы переварить информацию и начать понимать наконец, что именно хотел донести до него Копиа. — Даже не знаю, что и сказать, — наконец произнес он тихо. Он провел пальцами под глазами, словно пытался очистить лицо от слез, которых там уже не было. Затем опустился в кресло и оперся локтями о колени, слепо уставившись перед собой. — Честно говоря, я думал, что если ты увидишь, как все обстоит на самом деле, ты не захочешь больше оставаться рядом со мной. Он резко поднял взгляд на кардинала, словно его разум наконец-то прояснился. — Ты как? Шатен чувствовал себя лучше, или так просто казалось. Он слабо улыбнулся и неловко качнулся на носках. Он был готов поверить Терцо снова, просто потому, что это казалось единственным верным решением. — Ну… Со мной все будет в порядке, да? Спасибо за честность… — он снова задумался, не зная, чем разрядить эту тишину, повисшую в это мгновение между ними двоими. Терцо опустил взгляд на свои руки и медленно, чуть слышно выдохнул. — И что нам дальше делать? Со всем… этим? — он чуть развел руками и поднял взгляд на Копиа. — Что будет дальше? Мы все еще конкуренты. Я не представляю, как мог бы соревноваться с тобой за эту роль, за папство. Ты слишком дорог мне, я не могу допустить, чтобы с тобой что-то произошло… — Не знаю, пока не знаю, но мы ведь что-нибудь придумаем? — Копиа подошел к Терцо и прикоснулся к его щеке, мягко оглаживая. — Не знаю, насколько действительно дорог, но мы справимся с этим вместе, так же, как и в Пасадене, да? Терцо взял его ладонь в свои, глядя на него снизу вверх, словно все ещё немного пребывая во сне. Так они смотрели друг на друга довольно долго: Копиа, стоявший перед креслом, и Папа, который чуть поглаживал его ладонь, молча глядя ему в глаза. Потом он приподнял брови. — Так же, как и в Пасадене — это убив главного гада и спалив церковь? — уточнил он, и морщинки в уголках его глаз собрались вместе. Копиа наклонился чуть вперед, чтобы их с Папой глаза были на одном уровне, и едва заметно улыбнулся. — Si, mio cuore, — его дыхание стало тяжелым, голос прозвучал низко. Он преподнес к своему рту чужую ладонь и мягко поцеловал костяшки пальцев. ?. Вопрос: Где никогда не будут искать двух высокопоставленных сатанистов? Ответ: в христианской церкви. Вопрос: Сколько раз Духовенство может наступать на одни и те же грабли? Ответ: Вечно. Вокруг Кафедрального собора Линкопии был разбит небольшой парк. Именно там сегодня проводили время Папа и его кардинал. В мирской одежде, разумеется, смыв начисто грим. В принципе, для их маленьких совещаний подходила и приемная Папы. Они имели полное право находится там вдвоем для обсуждения рабочих вопросов, не вызывая подозрения Сестры, которая тщательно блюла безопасность и ментальную и прочую девственность своего Карди Си. Однако Папа опасался слежки, и периодически они тайком встречались в городе, чтобы обсудить действительно важные вещи и вообще приятно провести время. Папа развалился на садовой скамейке и протягивал сидящему рядом брату кулек с черными сладостями. — Лакрица. Настоящий бунтарь в мире сладостей. По всем признакам она должна быть предана анафеме. Совершенно отвратительна, — заявил Терцо, с довольным видом рассасывая конфету. Копиа, прикрыв глаза, просто наслаждался погодой и тем, что вроде бы все шло сравнительно хорошо. Разве что мать постоянно напоминала о том, что нужно держатся подальше от Терцо. Знала бы она, по какой причине Копиа не мог держаться от него подальше, вероятнее всего сослала бы его прочь до определенного момента, или, возможно, ему провели бы шоковую терапию. Он даже не знал, как она могла отреагировать на то, что ее сын в принципе чувствует себя хорошо и счастливо. Приоткрыв глаза, Копиа, взял несколько конфет лакрицы и закинул одну в рот. — У меня такими темпами будет сахарный диабет. Как у тебя ещё задница не липнет к поверхности от такого количества сладкого? — хмыкнул он, перекатывая на языке сладкий комочек. В такой момент ему было приятно думать, что они просто два обычных человека, которые отдыхают на свежем воздухе. — Чтобы мозги хорошо работали, надо подкармливать их быстрыми углеводами, — Терцо наставительно поднял палец. — Я тут загуглил. Оказывается, в алкоголе их тоже дохера. Так что, если хочешь быстро соображать — сиди на алкогольно-сахарной диете. Как я. Он самодовольно приподнял подбородок. — Ты лучше спроси, как мою задницу ещё не раздало. — Терцо пожал плечами и развел руками. — Загадка науки. Копиа хихикнул. Скорее бы они спились вдвоем, а кардинал ещё и набрал бы вес к тому же. Он осмотрел Терцо, зорко уделяя внимание деталям, сделав задумчивое лицо. — Ты слишком много и активно двигаешься, но это не спасло твою задницу от небольшого увеличения. Он выдохнул и погладил небольшой животик, который обещал в какой-то момент стать гораздо больше, если он будет продолжать есть в таком количестве ригатони. — Так приятно порой быть подальше от этих давящих стен, постоянного присмотра. Такое ощущение, что я подросток, который прячется от матери, пытаясь спрятать парня от ее осуждающего взгляда. Поправив волосы, он посмотрел куда-то в даль, словно задумался о чем-то. Было интересно по какой причине Папа позвал его именно в этот парк. — Ты считаешь, что я потолстел? — Терцо нахмурился и испуганно заморгал. — Только задница, или живот тоже? А морщины? Их не стало больше? Копиа приблизился к лицу Терцо и слегка свёл брови вместе, проводя рукой по чужому животу. — Уверяю тебя, ты стал только сексуальнее. Думаю, фанаты пол под собой зальют, как только увидят эти подтянутые ножки. Он расслабил лицо и улыбнулся с лёгкой усмешкой. — Ты так беспокоишься о внешнем виде, словно думаешь, что эти ревущие толпы будут меньше любить тебя. Думаю, выйди ты в пижаме с вазой конфет, они готовы будут порвать всех впереди, лишь бы залезть на сцену. Он откинулся обратно на спинку скамьи и зевнул, словно не спал всю ночь. По сути, он работал над бухгалтерией — не самая любимая работа, и поэтому она была либо на столе помощников, либо на столе кардинала, но чаще она доставалась именно ему. — Издалека дамочки все еще принимают меня за сорокалетнего. Не хочу, чтобы это менялось, — Терцо, казалось, слегка успокоился. — Нет, моя публика не такая, — он мечтательно улыбнулся. — Они воспитанные. Большая редкость, чтобы кто-то пихался или дрался. А эти леди, которые тянут руки во время исполнения «Cirice»? Видел бы ты, какие у них чистые глаза в этот момент. Каждая из них чувствует себя лучшей версией себя. Словно им все прощено и их наконец приняли. Они чувствуют себя прекрасными, — он замолчал и окончательно погрузился в мысли о своем глубоком контакте с публикой. — Кстати о дамочках, — он прервал свои размышления, кидая себе в рот очередную конфету. — Как думаешь, если бы твоя мать решила убить меня, как бы она это сделала? Он сказал это все с той же задумчивой улыбкой на лице, словно и не было разительно резкого перехода от одной темы к другой. Кардинал подавился слюной и немного напрягся. — Я не знаю, Терцо. Но я не думаю, что есть повод. Ты, конечно, явно не даёшь ей нормально жить своими пакостями, но чтобы убивать… - он задумался. — Возможно она бы постаралась убрать тебя тихо и свалить все на то, что ты уехал. А ты как думаешь? Карди немного откашлялся и все-таки закинул ещё конфету в рот, надеясь, что он не подавится ей. — Не знаю, потому и спрашиваю. — Терцо задумался. — А инструмент? Что обычно она использует, чтобы… избавиться от нежелательных людей и не наделать много шума? — Обычно это делалось через посторонних лиц и использовался яд. Кардинал обнял себя за плечи и вздохнул. Он сам лично видел несколько таких случаев. Сколько их было ещё, Копиа наверняка не знал. — Это то, что я знаю. Возможно было и больше. Она обещала, что не тронет тебя. Я взял с нее слово. Он застыл, глядя вперёди себя. А вдруг его мать решит нарушить слово? — Ты такой наивный, — Терцо хихикнул. — Она уже пыталась один раз. Мне кажется, это только вопрос времени. И вопрос того, как мы к этому подготовимся. Он перевел взгляд на голубое июньское небо. — Твоя мать хитра. Но мы хитрее. Я тоже сразу подумал про яд. Когда я застал гулей за обсуждением их планов, они говорили про шприцы. И у тебя наверняка есть доступ к месту, где Сестра хранит свои запасы, да? А если нет, ты можешь туда со временем попасть. Это же один из твоих талантов, верно, крысеныш? Копиа вздохнул. Он, конечно, знал некоторые нычки матери, и порой то, что он там находил, ему не особо нравилось. — Я бы мог попытаться найти кое-что из таких вещей. Но после того, как я стал с тобой общаться, она переместила большинство своих тайников, остались довольно безобидные. Я ума не приложу, куда она могла перепрятать все свои баночки с разными видами ядов. Он пожал плечами и потеребил край своей рубашки, неосознанно прикасаясь к давно зажившему ожогу. — Некоторые вещи ей доставляют по заказу прямо из Министерства, одобренные Духовенством. А ещё папку с твоим делом передали туда же. Как и мою. Такое ощущение, что они все-таки узнали о том, что я сделал. Или это очередная плановая проверка. — Понятно, — Терцо кивнул. — Сейчас нет смысла ничего предпринимать. Тем белее, раз на нас направлено такое пристальное внимание. Может, они только и ждут, когда мы оступимся, чтобы прижать кого-то из нас к ногтю. Он поворошил пальцем конфеты в кульке. — Карди, ты ведь хотел побыть Папой? — внезапно сменил он тему. Копиа смотрел на свои руки и на кольцо на левой руке, иногда поворачивая его туда-сюда. — Да, я знаю, что это не вечная акция, — ответил он. — И подумал, что, возможно, было бы интересно посмотреть, каково это, побыть важным хреном с кучей музыкантов, пока толпа восхищается и наслаждается музыкой, которую ты несёшь. Но последнее время я просто хочу спокойствия. Он отмахнулся от этого, словно его это волновало меньше, чем кого-либо. По сути, это было в основном желание Сестры, но немного все-таки затрагивало и Копиа. Облизав губы, он посмотрел на Терцо. — А почему ты спрашиваешь? — Да, с покоем можешь попрощаться, если ты Папа, — Терцо вздохнул. — Я слышал, есть такая разновидность магических зелий, которая погружает тебя в состояние анабиоза. Даже не кома — фактически, подобие смерти. Ты лежишь, холодный и мертвый, с абсолютно остановившимся обменом веществ, пока это соединение продолжает поступать в твое тело. Он перекинул одну ногу через другую и продолжил, слегка жестикулируя. — Вот представь: гуль подкрадывается ко мне ночью, когда я сплю, или просто заходит со спины, собираясь сделать незаметный укол, и… делает. Но в шприце — не яд. Там анабиотик, но никто об этом не знает. Кроме нас с тобой, конечно. Потому что ты за это время успел разобраться в химической и магической стороне вопроса. А еще разузнал, где у Сестры хранится яд и подменил его. Или отследил момент, когда его передали из Духовенства — и опять же подменил. Ты же везде запустил свои щупальца, — он забавно пошевелил пальцами. — Какое-то время меня считают мертвым. Да, придется пропустить много веселья — я не увижу, как ты будешь блистать на сцене и целовать девушкам ручки. Зато потом — какое эпичное пробуждение, — он оскалился в улыбке. Копиа округлил глаза. Технически, это очень действенная штука. Потому что потом, под видом злейшего врага Терцо, Копиа разберётся с большей частью вопроса по принципу «мамочка, Духовенство хочет избавиться от меня как от надоедливой игрушки, было уже несколько покушений». Пока Сестра будет заниматься этим, ее сын сможет спокойно проникнуть в хранилище с гробом и в тихую оживить Терцо. Возвращение из мертвых, эпичная узурпация трона. — Это могло бы сработать… Определенно, они будут в панике, когда якобы труп исчезнет. Пока они будут заниматься твоими поисками, а мать — моей защитой, мы сможем заняться Духовенством. Будет много возможностей, ведь от меня никто не будет ожидать проблем. Бедняга, который сломался от понимания того, что может случиться с бунтарем… Его пальцы задрожали, он смотрел в одну точку, словно картина в его голове была слишком масштабной. — Ты гений… — Нет, скорее, псих, — Терцо издал жесткий смешок. — Но вдруг сработает? Сейчас у нас нет никакой возможности подобраться к Духовенству, да и Сестра на стреме. Честно говоря, на сегодняшний день все, что мне остается — это признать поражение. Но если она ослабит бдительность, размякнет, и тут, спустя годы, я появляюсь — БУМ! — он резко расправил ладони. — Ты тем временем проведешь много подготовительной работы. Будешь с виду тише воды, ниже травы. Тебе ведь так хорошо удается притворяться послушным мальчиком, — он с улыбкой посмотрел на Копиа. — Такой робкий напуганный Карди Си. С этими грустными глазами. И мухи не обидит. Ну просто булочка со сливками. — Он снова отвернулся, глядя на церковь. — В конце концов, пусть каждый занимается тем, что у него лучше всего получается. Ты будешь притворяться недотрогой. А я… буду расслабляться. — Он сощурился на солнце. — До поры до времени. Копиа покраснел, резко выйдя из оцепенения. Терцо предлагал рискованную идею, даже почти безумную. Нужно приготовить препарат, инструменты, сделать все должным образом… — Все для нашего идеального Духовенства, где мы сделаем все, как надо, где все будут счастливы и в безопасности. - Он развернулся к Терцо и взял его руки в свои, пребывая в странных чувствах. — Я буквально слышу рев толпы, которая приветствует тебя снова, такая голодная до твоего внимания. — Да. Нас обоих, Карди. Будет момент, когда мы выйдем на сцену вместе. — Терцо коротко сжал его ладонь. Потом его лицо приняло серьезный вид. — Ты сможешь сполна насладиться своим папством, пока меня не будет. Только потом верни, что взял, договорились? Если в решающий момент тебе покажется, что оставаться Папой для тебя важнее, чем оживить меня — просто найди ту футболку с большим членом и вспомни все, что было. Копиа поцеловал его руки и прижал их к своей щеке. — Папа, мне скорее придется сдерживать себя, чтобы не оживить тебя раньше времени, потому что я буду слишком хотеть увидеть тебя снова. Он снова оставил несколько поцелуев на чужих костяшках, прикрывая глаза, словно это было его спасительным якорем. Для него Терцо был больше, чем друг, начальник, брат, любовник. Он стал драгоценной частью его души. Его смыслом. — Я обещаю, что ты вернёшься на свое законное место, будешь Папой, и мы возглавим проект «Призрак» вместе. Терцо искоса взглянул на него, прищурив один глаз. — Ишь, какой сладкоголосый. Впрочем, по его виду было понятно, что он тронут, просто не упустил возможности подстебнуть младшего брата. — Ну, так значит, договорились. Нам нужно будет все тщательно продумать. Не хотелось бы застрять в полудохлом теле, просто потому что мы чего-то не учли, да? — он закинул руки за голову, сцепив их в замок и сладко потянулся. — Хм. Знаешь, почему у меня на стене висит тот плакат со звёздной туманностью? Я увидел его в одном магазине и сразу подумал, что он мне нужен. Я подумал... — он уставился куда-то туда, где шпили островерхой готической крыши смыкались с небом, — если на горизонте все херово — значит, надо смотреть за горизонт.