[РИ] Миссионеры

1. Копиа проснулся в хорошем настроении после того, как почти под утро вернулся в свою комнату. Как и ожидалось, четыре трупа нашли где-то после завтрака, обнаружив что музыканты так и не явились на него. Сестра вызвала кардинала после обеда для обсуждения какого-то важного вопроса: видимо, чтобы спросить, не слышал ли он чего подозрительного ночью во время своей работы в кабинете. Он пришел в тайное место, которое она ему обозначила. Кодовые слова, которое он помнил с детства — «только ты и я». Он хотел верить, что она не планирует отчитывать его за сделанное. Хотя он понимал, что за такое предательство собственной церкви ему могла сулить смертная казнь, ведь формально эти люди не были причастны к смерти Папы и все эти четыре убийства выглядели просто как какая-то необоснованная прихоть. Он переставил несколько книг в шкафу, и за ним открылся проем. Копиа проскользнул в него, закрывая за собой путь наружу. Пройдя немного по лестнице, он попал в помещение, уютное и красиво обставленное. Почти как уединенный райский уголок для мыслей. Сестры внутри не было. Ему пришлось прождать около часа. К счастью, обстановка в этой комнате располагала к отдыху, и он просидел все это время на удобном стуле, наслаждаясь послеобеденным покоем. Когда вошла Сестра, все как-то резко изменилось. Она плотно закрыла за собой дверь и повернулась к нему, уставившись на кардинала немигающим взглядом. Она не кричала, не ругалась — просто стояла и смотрела из-под сведенных к переносице бровей грозно и тревожно, словно они с Терцо были заражены одним и тем же вирусом, только ее сжатые губы чуть подрагивали. Копиа встал с места и облизал пересохшие губы. — В общем-то, я здесь. Как ты и просила, мама, — он в волнении покачался взад-вперёд. — Вчера был отличный праздник, я хорошо провел время, мне следовало бы чаще посещать такие вечеринки, это расслабляет после тяжёлой работы… — заговорил он, слегка жестикулируя, словно ничего не произошло. — ЗАТКНИСЬ! — отрезала Сестра. Она сделала несколько шагов по комнате. Только сейчас Копиа заметил, что в ее руках был какой-то конверт. Она швырнула его на стол, стоявший в противоположном конце помещения. Копиа вздрогнул от ее крика. Он сжал руки в перчатках и сглотнул, машинально опустив голову вниз. Когда Сестра снова заговорила, ее голос звучал тихо и сдавленно. — Это был ты? — О… о чем ты, мама? — проговорил шатен, так и не подняв на нее взгляд, словно знал, о чем она, но хотел удостоверится, что и она знает. Кардинал снова облизал свои губы, чувствуя, как пересохло в горле. Его интересовало, что может быть в конверте. Было немного страшно, что Сестра могла перед этим быть у Терцо. Или ещё хуже — видеть его вчера там, с ним. — Четыре гуля. Убиты. Ночью. — Сестра быстро подошла к нему, вставая так, чтобы он не мог спрятать от нее свои глаза. Что-то подергивалось в ее лице, когда она снова направила на него свой испытующий взгляд. — Не лги мне. Кардинал стал сминать свои перчатки, скрипя ими. Сжав ткань своего пояса, он проговорил: — Да, это я… Так было нужно, мне было нужно. Они бы не согласились работать со мной, и потому я решил проблему немного грязно… Он все-таки посмотрел на нее, стараясь не выдать своего внутреннего беспокойства и страха. Она наседала на него, словно он совершил громаднейшую ошибку в своей жизни. Копиа чувствовал себя маленьким мальчиком, который по незнанию сжёг важный документ. — Прости, если это доставило тебе хлопот. Я думаю, никто не узнает, что это я. Ну, кроме тебя. Я был очень осторожным, — последнее он почти промямлил, снова опустив взгляд. Пока Сестра смотрела на него, что-то неуловимо менялось в ее лице: это уже не был чистый гнев, к нему присоединялось какое-то другое чувство, похожее на страх. Или скорее ужас — страх, возведенный в философскую степень. А потом произошло то, чего Копиа никак не ожидал. Ее губы задрожали, лицо исказила гримаса боли. Она нащупала за собой стул, опустилась на него, хватаясь за грудь, выглядя так, как будто у нее сейчас случится сердечный приступ. Копиа в панике оглядел комнату, налил воды и протянул матери стакан. Он опустился на колени и обеспокоено посмотрел в ее глаза. — Мама?.. Мама, что такое? Он взял ее руку в свою ладонь. Судя по такой реакции, можно было предположить, что у него просто колоссальные проблемы. Сестре, казалось, не хватало воздуха. Она тяжело дышала, пальцы вцепились в подлокотник, взгляд бегал по комнате. Она приняла стакан дрожащей рукой и сделала несколько глотков. Немного отдышавшись, она подняла взгляд на Копиа. — Мало того, что ты встрял в ужасную ситуацию, ты еще и врешь в лицо своей старой матери. Как же сильно тебя обработали! — Я не лгу тебе! Я действительно убил их по своим причинам. Я собирался сделать это, правда не думал, что возможность подвернётся так рано. Он сглотнул, а после поднялся и взял со стола желтый конверт, чтобы посмотреть, что в нем. — Это из Министерства? Выдохнув, кардинал стал искать в столе небольшой нож для конвертов. — Он от меня, — глухо произнесла Сестра. — Еще пока не в Министерстве. И он не запечатан. — К твоему счастью, я не такой уж большой идиот. Мне нужно, чтобы Терцо считал меня безопасным, иначе бы он убил меня. Я уверен, что он догадался о том, что я должен заменить его на посту Папы. И только то, что я с ним, обеспечивает мне жизнь. Он бы оставил меня в том подземелье, не задумываясь, если бы я не был ему нужен, — шатен склонился над столом и фыркнул. Когда Копиа перевернул конверт, из него на стол высыпались листы бумаги. На них были нечеткие изображения — все темное и неразборчивое. Это было похоже на стоп-кадры с камер слежения. Приглядевшись, Копиа узнал себя — точнее, свою спину, заснятую сверху — он входит в жилой корпус, он в коридоре, он подходит к дверям с номерами… — Так ты признаешь, что Папа попросил тебя об этом? Можешь не отвечать, я и так знаю, — вздохнула Император. — Присядь. Копиа вздохнул и вернул снимки обратно в конверт, потирая больную переносицу. Он сел в кресло и налил себе бокал вина. Он молчал и не знал, что сказать. Он даже не догадывался, что в здании есть камеры. По крайней мере, он надеялся, что их не было в его спальне. Отпив немного, он стал водить по ободку бокала пальцем, словно задумался о том, насколько сейчас все серьезно. — Послушай, что я тебе сейчас расскажу, а выводы можешь делать сам. Сестра перевела дыхание, готовясь к длинному рассказу. — Терцо ненавидел меня с самого детства. С того момента, как его вытащили у этой прошмандовки, его матери. Я была единственной, кто посчитал, что из него выйдет толк. Сейчас я об этом жалею. Си, он из меня всю душу вытянул! Ты не представляешь, что он творил. Не ребенок, а катастрофа. Может быть, я не очень хорошо лажу с детьми — особенно с чужими. Да, приходилось быть строгой. Но нужно же было вправить ему мозги. Ты не представляешь, как с ним обращалась его мать! Она его крестила! — Сестра взмахнула рукой, как будто это было самое страшное надругательство над ребенком, которое можно вообразить. — Когда он переехал к нам, он был уже отбившимся от рук сорванцом. Только каким-то чудом нам удалось привести в порядок ту кашу, которая была у него в голове, и подготовить его к его важной роли. К тому, для чего он был рожден. Но он оказался неблагодарным человеком. Ее голос дрогнул, и она сделала быстрый глоток из стакана. — Где бы он ни появлялся, за ним тянулась череда несчастий. В студенчестве он довел до самоубийства одну девушку. Кажется, ему просто нравилось ощущать эту власть, чувствовать, что кто-то зависим от него настолько, что готов ради него на крайние поступки. С ним было так трудно, что мы вскоре после обучения практической магии отправили его в Америку. Там он и оставался до того, как его призвали на папство. Он завел там какую-то секту, которая ему поклонялась. Он называл это «миссионерством». Набрался там разных приемчиков, как цеплять христиан на свою удочку. Зарабатывал шарлатанством, жил на пожертвования, как последний проходимец. Она чуть помолчала, чтобы дать отдых своим голосовым связкам. — Когда он вернулся и принял папство, мне пришлось вспомнить, как он изводил меня в детстве. Он продолжил делать все, чтобы свести меня со свету. Мы заметили, что он начал использовать для этого других людей. В какой-то момент он клал на кого-то глаз — и человек пропадал. Медленно, через лесть и эмпатию, он втирался к ним в доверие. Последним был Омега. Хороший парень, который попал под плохое влияние. Вот как он действует: сначала убеждает тебя в том, что ты не совпадаешь во взглядах со своим окружением — якобы тебя недооценивают, не понимают, и вообще ты лучше их всех. Одновременно он рассказывает душещипательную историю о своей жизни — такую, после которой тебе захочется все для него сделать. Он наверняка рассказывал тебе байку про Люцифера. А про татуировки? Может быть, он сказал, что это мы заставили его их сделать? — она выжидающе взглянула на кардинала. Копиа слушал все внимательно, каждое слово, каждый момент. Многое действительно совпадало. Медленно отпивая из своего бокала, кардинал был немного шокирован новыми вводными. — Мы с ним в чем-то похожи, знаешь. Оба были с детства отвергнуты собственными матерями. Ты и сама это признаешь. Оба используем людей для своих нужд. — Шатен допил вино и поставил его на стол, поднимаясь с места и подходя к своей матери, чтобы встать сзади и начать мять ее плечи. — Приятно, когда тебя понимают, когда о тебе заботятся, когда запудривают твой мозг. Он провернул со мной это, он заставил меня поверить, что он хочет побрататься. Но потом, после всего, что случилось он выдвинул свое требование. И тут я понял все, абсолютно все. Он закрыл глаза, благоговейно выдыхая, а после наклонился к матери, целуя ее в щеку. — Вы все нагло пользуетесь мной, играете с моими чувствами… Я знаю, что Терцо не чист, и уж точно может стать моей погибелью. Но я люблю его такого, какой он есть, мама. И тебя я люблю, мама. Внутри шатена перевернулось все, от начала до конца. Каждый названный факт отражался в его памяти, как болезненный укол. Он врал себе в том, что не замечал эти манипуляции. Он не хотел видеть их до последнего. Это было отвратительно и вызвало у него тошноту глубоко внутри. Он быстро пошел в сторону уборной и склонился над унитазом, опорожняя свой желудок. От нервного напряжения, скопившегося внутри, его выворачивало наизнанку. Карди вышел спустя минуту, вытирая рот салфеткой в дрожащих руках. Сестра терпеливо ждала, пока он вернется, понимая, что иллюзии буквально выходят из него вместе с недопереваренным обедом. Это был нелегкий процесс — расставание с ними. — Представляешь, какой шок я испытала, когда в один из дней я узнаю, что он просто сбежал, прихватив с собой тебя? — продолжала она, помогая ему вытереть лицо с помощью салфетки. — Я вообще не была уверена, что вы вернетесь. Мы искали вас, но нам не пришло в голову искать в христианской церкви! Кто мог подумать, что он спрячет вас там? И вот вы возвращаетесь как ни в чем не бывало, ты явно врешь мне в лицо, выгораживая его и превознося. Что я должна была думать? Что он решил отнять у меня последнее сокровище? Моего сына? Решил настроить его против меня, чтобы поразить меня в самое сердце? Нанести мне такой удар, от которого я уже не оправлюсь? Видя, что кардиналу становится все хуже, она тем не менее не могла остановиться, продолжая говорить. — Не знаю, до какой стадии он с тобой дошел. До меня дошли слухи, но я отказываюсь им верить. Мне не интересно, что вы делали там, за закрытыми дверями. Но я вижу факты: четверо музыкантов убиты, мой сын практически пойман с поличным, а он снова умыл руки. — Она заглянула в лицо Копиа. — Ты говоришь, что сам обманываешь его, чтобы завладеть доверием. Но подумай как следует: кто кого дурачит? Копиа отошёл к стене, а потом сполз по ней вниз, просто желая слиться с полом, провалиться сквозь землю. Он влез не просто в неприятности — он влез сам себе под кожу, снова доверившись. Шатен обнял свои колени и проговорил: — Если бы он не взял меня с собой, то меня бы нашли в таком же виде, как и тех музыкантов. Я собирался… Он снял свою биретту, сминая. Его грим потек. Он хотел, чтобы его просто не существовало сейчас. В ушах стоял гул. Когда он успел так просчитаться? Как он смог полюбить так отчаянно человека, который, несмотря на все, что с ними произошло, готов был продолжать пользоваться им? Ему было противно от себя, от собственной матери, от Терцо. — Я был в маске гуля, но я не знал про камеры. Я понимал риск: Духовенство может расценить меня как угрозу, или как наконец ставшего достойным своего места… — кардинал говорил, словно в трансе. Его зрачки сузились. Он сидел на полу, как тогда, в детстве, когда убили его крыс. Он совершил убийство и жался в угол своей комнаты, дрожа. — Что вы со мной сделали… — прошептал он себе под нос. Сестра стояла над ним, глядя на своего отчаявшегося сына. Случись это раньше, она бы, наверное, сказала: «Не будь тряпкой, вставай!» или ударила бы его по лицу. Но теперь что-то изменилось. Она опустилась на корточки и протянула к Копиа руки, желая заключить его в объятия. — Тебя использовали, Си, — сказала она, эхом повторяя его мысли. — Ты сделал большую глупость. Но еще не поздно все исправить, пока ты не совершил совсем непоправимого… Он ведь не остановится на этих гулях, ты понимаешь? — Она вздохнула. — Думаю, я смогу убедить Духовенство, что человеком в маске был не ты. В конце концов, мы уничтожим или подменим запись. Копиа подался вперёд и обнял мать, все ещё тупо глядя вперёд, словно оставаясь в трансе. У него было множество вопросов к Терцо. Он хотел знать именно от него, правда ли то, что с самого начала он планировал так жестоко использовать и подставить Копиа. Заставить его отдать все свои чувства ему, чтобы после шатен за это поплатился. Ведь кардинал действительно любил его. Сейчас все поменялось, и ему не зачем рваться в какой-то бой, сопротивляться. Он проиграл эту игру и чувствовал только разочарование. — Вы оба не остановитесь, пока не добьётесь своего… Но я благодарен тебе, мама, что наконец ты поняла, что у тебя есть сын… Он говорил это сдавленно, словно даже это ему давалось тяжело. Весь его мир в конце концов рухнул, как карточный домик, и всему виной была его наивность. — Мальчик мой, — Сестра отстранилась от него. Ее лицо выражало волнение, она слегка запыхалась. — Я все устрою так, что тебя ни в чем не заподозрят. Просто доверься мне, и мы все исправим. Не забывай, тебе еще предстоит стать Папой. — Она слегка похлопала его по плечу. — Не подведи меня. А главное, не верь больше этому подонку. Кардинал поднялся на ноги и поднял с пола мать, выглядя отстранено. Ему нужно было думать о себе и быть на своем месте — том месте, что ему отведено. Нет смысла рыпаться, пока ты не начинаешь обладать чем-то значимым. Он знал, когда придет конец эпохи Третьего — он видел эти документы в архиве, он врал тогда Терцо. Также он знал, что встанет у руля, станет следующим Почетным Папой. Папой, который не должен сильно перечить, Папой, который будет вести себя тихо и осторожно, чтобы постепенно выстроить свою империю. — Я буду осторожен, мама. Но обещай мне, что ты не причинишь ему вреда… — проговорил Копиа, садясь в кресло и наливая себе ещё вина. Он собирался весь день провести в забытьи, чтобы забыть все, как страшный сон. Правду, которая изрезала его на куски, заставив подчинится. Терцо следовало сразу сказать, что ему нужно от Копиа. Он с горем пополам сделал бы это, просто так, потому что он Папа, а не потому, что он его брат, человек, которого он любит и отчаянно хочет защитить. — Обещаю, — губы Сестры треснули в улыбке. — А сейчас отдохни и обдумай все. Если хочешь, оставайся здесь до вечера. Сегодня я снимаю с тебя все обязанности. Она отряхнула колени, забрала со стола конверт и фотографии и, бросив на кардинала еще один взгляд, вышла за дверь. Копиа пробыл в комнате ещё около двух часов, а после вышел. Он был в полном беспорядке. Его грим размазался вокруг глаз, он был пьян и очень зол: на себя, на церковь, на жизнь и на собственную мать. Но он знал, что это просто эмоции и прошлого не изменишь. Все вернуть на свои места нельзя, нельзя переписать все и обратить время вспять. Уже у себя в комнате кардинал открыл крысиную клетку и разделся, чтобы надеть пижамные штаны и майку. Шмыгая носом, он кормил своих маленьких друзей, чесал за ухом и писал песни. Его тянуло излить свою душу в музыке, и этих мелодий не должен был услышать мир, мир, в котором и так достаточно своих проблем. 2. Цепочка приемов продолжалась. На следующий день Копиа был приглашен в личные покои Папы. Пройдя небольшую прихожую, он вошел в просторную гостиную, обставленную мебелью с красной обивкой. Папа не разрешал здесь убираться, поэтому вещи в беспорядке валялись повсюду. Одежда, чемоданы, пустые рамы от картин, прислоненные к стенам, грязные стаканы самых разных мастей на столе. Человек, который здесь жил, как будто все время находился в состоянии переезда. Единственным изображением, висевшим на стене, был неряшливо приклеенный на скотч бумажный плакат с какой-то радужной туманностью, окружённой голубыми звёздами, и надписью NASA. Через пару минут к Копиа вышел сам хозяин. Он выглядел, как человек, который всю ночь не спал, но увидев Копиа, издал энергичное «О!» и в несколько шагов оказался рядом, придвигаясь вплотную к нему. Он был без грима. — Я ждал тебя вчера, но мои гули не смогли тебя найти. — Рука скользнула по бедру, пока глаза заглядывали в лицо Копиа, ласковые, с привычной примесью тревоги из-за сдвинутых бровей. В них застыло извечное хулиганское: «Ну как?» Кардинал выглядел более-менее нормально, если учитывать, что он даже ходил к местному врачу, чтобы получить разрешение на прием успокоительных. Он не думал, что ему придется вернутся к курсу таблеток, к которым он не прибегал со времен юношества. — Мне пришлось немного спрятаться, я не хотел никого видеть, мне нужно было подумать, — произнес он, сглатывая слюну и смотря на Терцо с почти спокойным выражением лица. — Я думал о том, что было бы проще, если бы ты пришел тогда утром и прямо сказал, что ты хочешь, чтобы я сделал. Ты знал, что в жилом комплексе почти везде стоят камеры слежения? Он нервно улыбнулся, так и не убирая своих рук, неловко сминающихся на поясе спереди. Во взгляде Терцо промелькнуло беспокойство. — Нет, не знал. Он зарылся носом в шею Копиа, прижимая его к стене, скользя носом по коже, вдыхая его запах, как изголодавшийся человек вдыхает аромат горячего блюда. — Каким утром? Ты не хочешь сначала поцеловать своего Папу? — Терцо потянулся к его губам. Кардинал не знал, верить ли Терцо насчет камер. Папа зажал его у стены и снова вынуждал бабочек порхать у него в животе. Копиа уже не верил, что брюнет может заботиться о будущем своего брата. Но ему так не хотелось терять это все, так не хотелось разочаровываться. Кардинал подался вперёд, чтобы ласково коснуться чужих губ, пока его руки покоились на плечах мужчины. Пока длился долгий поцелуй, Терцо не переставал гладить рукой его бедро и бок. Рука проделывала то же страстное движение, что когда-то по стойке микрофона на концертах — движение, за которым Копиа следил во все глаза. Потом ладонь поднялась и исчезла в его прядях. Казалось, Папа не хотел останавливаться, прерывать контакт — пока они стояли так, слившись, какие могли быть между ними вопросы? Какие недоразумения? — Тем самым утром, когда мы уехали отсюда… Ты ведь хотел, чтобы я сделал это с самого начала, но, по всей видимости, боялся, что я тут же пойду и расскажу об этом матери… Скажи мне, пожалуйста, я хочу знать правду. — Копиа уткнулся носом в плечо Терцо. Он почти дрожал от того, что говорил, это его ужасно мучило. Он почти невесомо очертил губами чужой подбородок. — Мне так нравятся твои волосы на ощупь. Мягкие. И эти баки, — Терцо провел пальцами по его бакенбардам и улыбнулся. Копиа видел, как он избегает прямого ответа на вопрос. Шатен обретал окончательную уверенность в том, что с самого начала им пользовались и, видимо, искали лучший способ подобраться к его маленькому чувствительному миру. Подобраться к нему через его ощущение одиночества, извечное и так изощрённо изувечившее его душу. Пускай Папа обманул его, но было ведь сейчас что-то ещё? Не могло же вот это все быть очередной игрой, чтобы потешить его эго? Это движение, эта рука в волосах. Кардинал сам не заметил, как простонал. — Папа… Почему ты хотел меня видеть, вчера? — произнес он со сбивчивым дыханием, у самой раковины чужого уха, перед тем как начать оставлять поцелуи на шее Терцо. Может, так он сможет получить ответы на свои вопросы, пока мозг окончательно не принял решение за кардинала? — Не знал, как прожить еще сутки, не видя тебя. М… — Терцо закрыл глаза и откинул голову, открывая больше пространства шеи. — У меня зависимость от твоих поцелуев. Кардинал вздрогнул от первой фразы. Возможно, намерения и действия Терцо все же были искренними, вызванными его ощущением небезопасности. Быть может, он сам не осознавал, как менял людей себе в угоду, хотя и понимал, как это можно осуществить, будучи зацикленным на том, чтобы сделать все вокруг лучше. И сейчас кардинал чувствовал себя так, будто он — достижение чего-то, того, что возможно не получалось ни с кем другим. Или, может, после всего что случилось, оказавшись временно в безопасности, Терцо мог просто стремиться получить удовольствие и любовь от всего, что к нему ее проявляет? Твердой уверенности у кардинала не было. — Всего за сутки ты успел соскучится? А что бы было, если бы я исчез на несколько суток? Терцо чуть отстранился. Он переводил дыхание. — Почему ты спрашиваешь? У тебя проблемы? Насколько серьезные? — Камеры. Они засняли меня, когда я входил в комнаты гулей. Я не знал про них. Сестра сказала, что это моя проблема и что решать это дерьмо я должен сам, раз вляпался. — Копиа продолжал гладить его по плечам, глядя в глаза почти неотрывно. — Духовенство, если и получит снимки, вряд ли поймет, что это я. Я был в маске, они решат, что это спятивший упырь, но если бы я не перестраховался… Они бы убили меня, как угрозу, Терцо, либо стали бы использовать для своих нужд. Второй вариант более вероятен, учитывая, что там любят покорных убийц. — Шатен прижался к груди Терцо, чтобы услышать стук его сердца, словно это его успокаивало. — Но сейчас это не важно. Я говорю только про то, что могло бы быть, если бы я был полным идиотом и не сжёг все улики, что ведут ко мне. Папа, державший его в объятиях, пока он говорил, снова отдалил его от себя за плечи. — Она сказала, что ты должен сам с этим разбираться? Какая же сука. — Он на удивление быстро трезвел, будь то алкоголь или воздействие гормонов. — Это точно не опасно? Как Папа, я мог бы что-то сделать, но, если честно, не знаю, что. — Она сказала что записи с камер будут удалены. Неполадки, якобы. — Копиа погладил чужую щеку, мягко и почти невесомо, и снова поцеловал Терцо, прошептав: — Император дала мне выходные, чтобы я привел себя в порядок. Было видно что она очень волнуется за меня, просто хотела припугнуть и решить проблему сама. Я в безопасности, и ты в безопасности, Папа. — Шатен улыбнулся, глядя на Терцо уже более уверенно. — Я верю в то, что ты действительно дорожишь мной, Папа, и что она ошибается насчёт того, что ты хочешь мне навредить, что просто грязно используешь меня, и когда я не буду тебе нужен, найдешь ещё кого-нибудь, чтобы избавиться от меня, или сделаешь это моими же руками. Почему она считает тебя таким? Ты ведь совсем другой. Кардинал оттянул воротник своей сутаны, чувствуя, что ему становится жарко. Он собирался побыть эгоистом: если тебе дают ласку фактически на блюдечке, то почему это не принять как должное, хоть раз в жизни? Он расстегнул свою одежду, чтобы положить ее на диван, оставаясь в рубашке и брюках. Терцо смотрел на него, замерев. — Вот что она говорит тебе обо мне? Карди, мы никогда не будем в безопасности. Его взгляд бегал между зрачками кардинала, потом переместился на снятую верхнюю одежду, брошенную на диван. — Пока она здесь. Шатен потёр переносицу и плюхнулся на диван, устало вздыхая. Посмотрев на часы, он сглотнул и притянул к себе свою сутану, доставая из кармана таблетки и наливая себе стакан воды. — Мы будем в безопасности, пока она жива. Ты хоть представляешь, что было бы, если бы она наплевала на меня и просто молча отправила эти снимки, указав на меня? М? — кардинал простонал, сжимая руки на коленях, глядя перед собой. — Сначала бы нашли меня, а потом и тебя, Терцо. Духовенство не терпит подобных выходок. Я лично присутствовал на одном из таких мероприятий. Сестра пока что единственный наш залог безопасности от Духовенства. Пока не время принимать опрометчивые решения. Его руки снова дрожали, как вчера, когда он говорил с Император. Впервые за последние месяцы он понял, что ему было гораздо комфортнее там, в Пасадене, в толпе идеологических врагов, чем дома. Взгляд Терцо резко потемнел. — Она — гарантия безопасности для тебя. А для меня — гарантия конца. Если не остановить это, она отнимет у меня все. Тебя. Папство. Он шагнул к противоположному креслу, вставая за ним, кладя руки на его спинку и сжимая. — Мы же говорили с тобой об этом. Перевернуть все вверх дном. Новое Духовенство, подчиненное Папе. И ты во главе его. Император — часть старого Духовенства. Ну же, Карди, сложи два и два. Копиа поднялся на ноги и тяжело задышал. — Мы перевернем все вверх дном, когда придет время. У нее будет плановый съезд на несколько недель. Нельзя делать что-то спонтанно. Его руки задрожали ещё больше, и он снова сел на диван, чувствуя, что ему плохо. — Если я убью ее, мы не успеем ничего сделать, проект «Призрак» развалится, и ты оставишь меня одного на чёртову ораву злых языков, которые немедля меня изничтожат. Ты этого хочешь? Остаться одному на руинах всего, когда Император и я будем мертвы? — Кардинал вытер слезы ладонью. — Я — твоя гарантия безопасности. Я люблю тебя и не хочу, чтобы один опрометчивый каприз просто уничтожил нашу мечту о новом мире. Шатен расстегнул две верхние пуговицы, чтобы было легче дышать. Ему казалось, что вся комната сейчас словно наполнена огнем. Терцо подошел к нему и опустился на колени перед диваном, беря за руки. — Нет, Карди. Мы не будем делать ничего опрометчивого. Мы что-нибудь придумаем, чтобы обезопасить себя. Я не хочу все разрушить. Я не хочу потерять тебя. Только не тебя. — Он прижался губами к костяшкам пальцев на руке кардинала. Видя, как она дрожит, он поднялся, схватил со стола графин с водой и наполнил один из стаканов, давая его Копиа. — Тебе не нужно волноваться. Я понимаю, что семейные узы — это не шутка, я найду кого-нибудь другого, чтобы убрать ее, или сделаю это сам. И не только ее. Духовенство — осиное гнездо. Нельзя просто так убить одного из них и не натравить на себя остальных. Но я что-нибудь придумаю. Обещаю… Копиа выглядел в край разбитым. Ему уже казалось, что на его висках пульсируют вены. Столько стресса, разочарования и бессилия. Он выпил воды и слабо потянул Терцо на себя, чтобы тот заключил его в объятия. — Мы должны все спланировать, иметь больше рычагов давления и власти, мы не должны делать ошибок, как два гормонально неустойчивых подростка. Только не здесь, тут на кону наши жизни, нельзя делать глупостей… Копиа взял лицо Терцо в свои ладони, мягко поглаживая щеки, глядя на него с отчаянным испугом. — Ничего не делается без подтверждения Нихила. Если ты хочешь что-то получить, то тебе нужно заручиться благосклонностью отца. Он — второй ключ… — Чшшш… — Терцо не дал ему договорить. Он приложил палец к губам Копиа, словно призывая его молчать. — Успокойся. Тебе не нужно думать об этом и не нужно ничего решать. Я все сам спланирую и организую. Выкинь это из головы и отдыхай. Прими ванну, — он встал, поднимаясь над Копиа, глядя на него из-под устало нависших над зрачками век. Что было в этом взгляде? Превосходство? Сочувствие? Сожаление? — Просто, не забывай, на чьей ты стороне. 3. Копиа после разговора с Терцо пропал на несколько дней, оставив записку о том, что ему нужно отдохнуть и провериться у врача насчет его носа. На самом деле он уехал в Стокгольм, в небольшую квартиру, которую он купил несколько лет назад. С собой он забрал крыс — единственных созданий, которые не могли предать его. Третий не остановится, пока не утолит свое желание создать лучший мир. Кардинал, наконец, понял, что Духовенство — это не просто кучка идиотов с их старыми обычаями, ведь даже его мать явно побаивалась их решений. Эти три дня превратились в неделю. Расхаживая вальяжно по комнате, он обратил внимание на себя в зеркале. Он стоял в гриме Терцо. Его голубой легкий халат был почти прозрачным. Взгляд был таким же, как и тогда, в подвале, когда в его руках был нож и он склонялся над телом Лоуренса. Он станет Папой, он будет двигаться в эту сторону. Поможет ему Сестра или нет, будет ли согласен с этим понтифик — Карди было все равно. Даже заживший шрам от ожога его уже не так беспокоил. Это то, что связывало его с Третьим — та ночь убийства, те чувства. Он готов был идти сквозь боль, но он не позволит больше никому из них доводить себя. Он не послушный раб собственных иллюзий. Верить можно только самому себе, держаться за то, что гарантирует тебе больше возможностей. Ведь сейчас Папа — лишь лицо для красивых презентаций и приемов. Красивая кукла, которую можно заполучить себе в постель, зная, что фразы о том, что по тебе скучали и ты так обожаем — не больше, чем лесть и пустая таблетка. Наркотик, который ты получаешь из раза в раз, не имея возможности вырваться. Его тело было в мелких синяках. Укусы от той тяжелой ночи заживали сложно. Он надавливал на них, стоя возле зеркала, глядя в свои глаза. Копиа не будет делать ничего, чтобы приблизить их к бессмысленной мести. Папа выбрал идти с мечом против людей, у которых был огнестрел. Их много, они словно стервятники, и это вопрос времени, когда его желания приведут его в могилу. Карди будет больно, но он не сможет ничем помочь, он просто будет смотреть на то, как Терцо сам себя утопит в мире иллюзий. Просто жизнь — словно ничего из этого и не было, не происходило с ним. Он будет нарочито избегать любых разговоров об этом. Он выбирает себя. Свою сторону, где нет места сожалению, ненависти, слабости. — Это то, что они сделали с тобой. Им не стоило ворошить твои внутренности, не стоило разрешать любить себя. Я несу напоминание о смерти. Все циклично, и однажды придет мой рассвет, который затем закончится. Я буду в ярком свете софитов до последнего своего поклона! Он отвлекся на сообщение в телефоне. Кажется, оно было от Сестры. Он не стал его читать, просто смахивая в архив. Фыркнув, Копиа, направился в сторону душа, чтобы умыться. Приведя себя в порядок, выбрив бритвой лишние волоски, чтобы выглядеть более презентабельно, мужчина пошел собирать свой рюкзак и переноску для крыс. Он прибыл в аббатство поздно вечером. На улице бушевала гроза, погружая во мрак все здание, практически обесточив его, что было несомненно на руку. Его встретил упырь, которого он тут же отправил, чтобы он сказал кому надо, что с кардиналом все в порядке. Он передал ему два красиво упакованных конверта, запечатанных личной печатью Копиа. На письмах были красиво выведены имена получателей. В каждом из них было написано следующее: «Дорогие мои, я подозреваю что заставил вас волноваться, а может, каждому из вас было глубоко все равно на меня и мое местонахождение. Но спешу сообщить, что я в полном порядке. Также я не намерен больше терпеть этот цирк. Ваша ненависть друг к другу не должна меня касаться или хоть как-то показываться при мне. Намерения каждого из вас я принял к сведению и не собираюсь никому мешать, но и не собираюсь участвовать в этом балагане. Мне не опасен никто из вас по отдельности, но вы оба вредите мне вместе, сами того не замечая. И если вы действительно так дорожите мной, как говорите на словах, будьте готовы это доказать. Я сыт по горло вашими речами, ложью, манипуляциями. В противном случае, прошу не обижаться, если я буду холоден. P.S. Я не хочу видеть никого из вас в течении еще нескольких дней. Терцо знает, что бывает, когда мне срывает крышу, он видел это своими глазами. Я хочу спокойно поработать без лишнего внимания. Надеюсь, я понятно объяснил. Горячо целую и люблю, твой C. С.» Передвигаясь со своими крысами на плечах по темным коридорам дома, который стал его темницей, он впервые за долгое время дышал более спокойно и уверенно. Копиа понимал, что с этого дня его жизнь действительно измениться, что буря за окном станет предвестником перемен. Что больше не будет того робкого кардинала. Теперь его цель — это Папа. Папа Эмеритус IV, всеми обожаемый мужественный император, верный и почитаемый друг Сатаны. 4. Письмо настигло Папу в его покоях. Он внимательно читал, сидя за столом, и с каждой строчкой его дыхание становилось все тяжелее. Под конец пальцы сжались на бумаге до дрожи в побелевших костяшках. Он бросил письмо на стол, схватил ближайший стакан и швырнул его на пол, разбивая вдребезги. Потом долго сидел, задыхаясь и глядя невидящем взглядом на рассыпавшиеся осколки. Наконец он достал из ящика стола бумагу, ручку и начал писать практически нечитаемым, размашистым почерком, глотая слезы. Некоторые слова все же можно было разобрать: «…последнее, что у меня осталось…» «…после всего, что с нами было…» «…там, под надписью «Голливуд»…» «…сердце…» «…отнять у меня Папу…» «…пенсионером, доживающим свою жизнь…» «…оболочкой от человека…» «…не могу быть ничем…» «…тебя…» В какой-то момент он остановился, застыл, глядя на написанное, скомкал листок и запустил его в противоположную стену. Обхватив голову руками, он обрушился на стол, трясясь и сжимаясь в рыданиях. Он знал, что Сестра сейчас улыбалась, читая такое же письмо. Эпилог Стояло самое начало лета, когда молодая девушка вышла из аэропорта Сан-Франциско (Фриско, как некоторые его называют), везя за собой за ручку массивный чемодан. На ней была лёгкая куртка и платье до колен. Волосы были по привычке стянуты в хвост. Между бровей залегла жесткая складка, говорившая о тяжелых размышлениях, хотя на вид ней можно было дать не больше двадцати. Она сощурилась на солнце, опуская на лицо очки. Стянула с волос резинку, тряхнув русыми локонами, которые рассыпались по плечам. Ноги ступали по плитке слегка неуверенно, словно она еще не до конца привыкла к туфлям на каблуках, но твердо вознамерилась освоить их. Кто только придумал эту дурацкую плитку? В чемодане была одежда для танцев. Не только она, конечно — множество вещей, которые могли понадобится девушке в новом городе. Она решила попробовать начать с латино — хоть они и были вызывающе откровенными, ей было интересно попробовать что-то новое в своей жизни. Никогда ведь не поздно принять верное решение, да? Она преодолела пешеходный переход и тут же остановилась у окошка маленького уличного кафе, пробегаясь глазами про вывешенному рядом с дверью меню. Она заказала маленький капучино с сиропом амаретто — такой она ещё не пробовала. Денег у нее было немного, и предстояли поиски работы. Может быть, она устроится официанткой в одно из таких кафе — просто чтобы обеспечить себя на первое время, освоиться в новом городе и подкопить немного на любимое хобби — будущую любимую работу. Держа бумажный стаканчик, она двинулась дальше, сверяясь с картой, не забывая с интересом поглядывать по сторонам. Она отправлялась на поиски своей мечты.