Ге(ро)йские будни полубогов

В тиши вечера хлопает крыльями сипуха. Маленькое светлое перо падает оземь и птица растворяется в потёмках, теряясь среди звёзд. Аль-Хайтам не провожает её взглядом. Заведомо знает, что путь её невозможно отследить. Знает и что обронённое перо вскоре исчезнет. Потому он лишь прикрывает глаза, ненадолго подставляя лицо освежающему ветру, и сортирует мысли. В последнее время это становилось всё утомительней. — Не забывай, что ты — воин ума. Не разочаруй меня, — совиные глаза сверкают в темноте. Голос, который ему довелось слышать гораздо чаще, чем он того бы хотел, раздаётся из закрытого клюва. Пусть изначальную беседу ещё можно было назвать диалогом, в конечном счете она не ждёт ответа. Вероятно, потому что заведомо его знает. В этом они были похожи. Его считали фаворитом матери ещё до становления избранным представителем на Играх Богов. В кои-то веки, звание было правдивым. Никому другому среди его братьев и сестёр она не предоставляла так много испытаний и шансов проявить себя. Она всегда наблюдала. И, когда ещё совсем мальчишка прошёл её тщательно подготовленный тест, она втайне явилась. Приняла обличие его бабушки, единственного человека, который заботился о нём с раннего детства, будто не понимала иронии. Ему, счастливчику, была оказана великая честь. А он не оценил. Она пожелала лично преподать ему несколько уроков. Афина была заинтересована в нём. Но аль-Хайтама это нисколько не прельщало. Ему доводилось слышать, что Афина холодна, но любит всех своих детей-полукровок. Ему доводилось слышать о том, как горда она была успехами своих детей. И о том, как однажды она пошла на уступки своим личным принципам ради безопасности дочери. Его неоднократно сравнивали с этой самой дочерью, ставшей известной героиней. Хирон предполагал, что мать ждёт от него не меньших подвигов. В кои-то веки, предположение было правдивым. Ожидания Афины были высоки. Но аль-Хайтама это нисколько не радовало. Направленный на него взор был утомительным. Он знал, что отличается от девушки, к которой его так часто приравнивали. Знал, что рассказанные ему истории его не касались. Тем, кого видела Афина, был достаточно близко подходящий к её представлениям о идеале воин, которого она могла воспитать. Безопасность же сына, ставшего очевидным любимчиком, не являлась столь уж важной. Его мнение? Пустой звук. Испытание за испытанием, она оттачивала камень. Задания казались нескончаемыми. То, что он должен приобрести, то, что должен сделать, то, что должен доказать. Навыки, знания, пресловутые подвиги. Героические свершения. Полубоги находили в том, что он отдал бы задаром, повод для зависти. Аль-Хайтам находил скромные и спокойные будни гораздо привлекательней. Он не хотел быть героем. И не сдались ему почет или признание. Вместо того, чтобы разгадывать древние символы в канализации или играть в догонялки с гидрой на путях метро, он предпочитал старую-добрую обыденность. Возрождающийся Лабиринт и украденное у Гесперид золотое яблоко значительно уступали мягкой подушке на его кровати и мирной трапезе в обеденном павильоне. Но неоднократно ему приходилось отложить книгу и собственные предпочтения в сторону. Нежеланные, но неизбежные обязанности. Мерзость. Дорогие родственники, делящие с ним домик, не разделяли приписываемой им другими обитателями лагеря обиды или злости. Они понимающе улыбались. А затем предприимчиво брали на себя ответственность не давать ему покоя в отсутствии матери. Вместо того, чтобы тихо его недолюбливать или игнорировать, предпочитая свести общение до минимума, братья и сестры даже чувствовали к нему некую симпатию. К сожалению. Аль-Хайтам предполагал, что упадок социальных навыков был у них в крови. Потому что симпатию свою они проявили так, как подобает детям богини войны и стратегии. Они придумали крайне остроумную пытку под названием «работа». Аль-Хайтам предполагал, что нелюбовь к виду человеческому также была у них в крови. Его выбрали старостой (хотя он лично красноречиво выдвинул кандидатуру Альбедо), любезно предоставив список новых обязанностей. Впрочем, некоторые полученные привилегии (вроде открытого доступа к кофе-машине в Большом Доме) компенсировали ворох надоедливых дел. Затем его весьма буквально продали Кэйе. И настолько разрушительных последствий для его привычной рутины не имело ещё ничего. Шелестит под ногами трава и растворяется в темноте оставленное на земле перо. Аль-Хайтам был рациональным человеком. Он не тратил время на бессмысленную рефлексию. И всё же, он не боролся с событиями того вечера, всплывающими в памяти. Красными нитями опоясаны расклеенные на стене в их домике листы. Расследование Альбедо относительно цели Игр и всех связанных с ними подводных камней. Он помнил записи наизусть. Несколько заметок написаны его почерком. Он знал каждую выдвинутую теорию ещё с момента объявления события. Большую их часть он отверг, едва заслышав. Он был главным помощником в этом деле, если Альбедо нуждался в оном. Он осознавал, что Кэйа замышляет нечто сомнительное, но спокойно позволил разменять себя на информацию. Как не странно, оказаться запертым в подземной конюшне входило в пределы его ожиданий. Равно как и появление в ней позже Кавеха. Он догадался о личности своего будущего сокамерника сразу же по прибытию на место заключения. Догадался о последующих действиях Кэйи и реакции Кавеха на собственное присутствие. И, разумеется, догадался, что тишина не продлится долго. Пожалуй, ему стоило построить несколько предположений о теме разговора. Но он не стал. Вопреки устоявшемуся мнению, эмоции не делали людей непредсказуемыми. Напротив. Не было человека более предсказуемого и глупого, чем человек, ведомый эмоциями. Боги любили этим пользоваться, а стратеги обязаны были учитывать. Но справедливым утверждение оставалось только до тех пор, пока не касалось тебя самого. Когда дело касалось Кавеха, утверждать что-либо наверняка никогда не было лёгкой задачей. Но даже во сне он не сумел бы предугадать конечную точку их разговора. Ни тогда, ни сейчас. Вопросы, оставленные без ответа, накладывались друг на друга, пока не превращались в ярко-красные пятна противоречий на белоснежных страницах знаний в голове. Вероятно, способности его ума были переоценены. Застать его врасплох оказалось гораздо легче, чем он привык считать. Он был слабым человеком. Пальцы Кавеха сжимали ткань его футболки с поразительной силой и упорством. Будто их хозяин отчаянно просил его не уходить. И аль-Хайтам знал, что не сумеет сбежать, даже обратись всё большой ловушкой. Губы, его поцеловавшие, были очень мягкими. И, должно быть, впервые в жизни аль-Хайтам более не знал, о чём думать. Если бы разум его был механизмом, то в нём тогда наверняка произошло короткое замыкание. В последствии которого в ранее безупречно работающей системе теперь выскакивали ошибки. Вместо того, чтобы воззвать к своей хвалёной рациональности, он касался нежной кожи ладонями. Вдыхал слабый запах шампуня, едва различимый среди сильного аромата свежего сена. И продолжал целовать Кавеха, словно последствий не существовало. Однако поддаваться эмоциям — не про аль-Хайтама. Он мог бы солгать и сделать вид, будто не осознавал происходящего. Будто в разуме его действительно произошла осечка, будто сознанием его нечто завладело. Но даже предпочтя пойти на поводу чувств, он всё ещё отдавал полный отчёт собственным действиям. Он был готов как к требуемым объяснениям после, так и к полному их отсутствию от другой стороны. Он не был удивлён, без единого слова возвращаясь к домику Афины в полном одиночестве. Это было несколько досадно. И несколько проблемно. Он недооценил последствия одного импульсивного поступка. Кавех его избегал. Неизвестность перерастала во фрустрацию и беспорядок в голове неизбежно сказывался на нём самом. Афина довольна упавшей продуктивностью не была. О том, что эмоции не должны на него влиять, мать напомнила дважды. Сперва действиями во время испытания, а теперь и словами. Удушье прошло вместе со следами паучьих укусов, а перед речами он всегда оставался равнодушен. Но начальная проблема так и осталась открытой. И аль-Хайтам не понимал какое решение будет оптимальным. Он знал слишком много, чтобы жить спокойно. И слишком мало, чтобы жить счастливо. Стремительные шаги постепенно замедляются, стоит склонившейся у воды фигуре попасть в поле зрения. Кавех слегка сутулится, опираясь о собственные колени, и, кажется, увлечённо о чем-то рассказывает озерным нимфам. Освещённый одним лунным светом силуэт мог бы принадлежать такому же воплощению природы, как и робко выглядывающие из-под воды наяды рядом с ним. Кавех напоминал солнце. Порой надоедливое донельзя, навязчиво пробивающееся и сквозь закрытые шторами окна поутру. Иногда даже невыносимое, как в самый знойный летний день. Слепящее глаза. Яркое настолько, что все окружающие в свете его становятся видны. Излучающее кажущееся безграничным тепло. И, как оказалось, оставляющее ожоги при слишком интенсивном контакте. Исчезни в один миг солнце, человечество не вымрет поголовно. Однако загвоздка человеческой природы — однажды познав, они становились слишком жадны дабы вернуться к незнанию. Тот, кому уже знаком солнечный свет, не сумеет жить в одной лишь темноте. Аль-Хайтам не стремился идти по стопам Икаруса. Однако и позволить солнцу исчезнуть из своей жизни не желал. Пусть предпочтительным для него решением было прояснить ситуацию и неведомую путаницу, зовущуюся чувствами, напрямую, он догадывался, что Кавех сбежит. Для Кавеха произошедшее весьма очевидно стало ошибкой, которую хочется стереть. Хайтам же, вопреки нелестным суждениям о нём, способен идти на уступки. — Я полагал, что ты планируешь войти в пятёрку лучших и доказать мою неправоту. Потому он закроет глаза и сделает вид, будто ничего не помнит. Словно впрямь способен отбросить мучительные знания и вернуться к неведению. Если Кавеху от подобного притворства легче, то пусть будет так. В конце концов, его не волнует кем быть. Старостой, воином или «бесчувственным чурбаном». Покуда это удобно, позволяет другим приписывать ему любые роли. Он знает, как выполнять свои обязанности ровно настолько, насколько нужно. И только в этот раз готов подыграть. Когда их взаимодействие возвращается на круги привычного, сделанный выбор кажется аль-Хайтаму разумным.

***

— Нет, ну правда, я не понимаю. Он попросил, и я его выбрал. Не высказывал никаких пожеланий, никакой критики, никаких предложений — хотя, будем честны, выступлениям его действительно не помешало бы несколько улучшений, хотя бы музыкальная тема для драматизма — я болел за него, как самый примерный родитель. А на последнем испытании? Никаких трудностей, абсолютная безопасность. Где ты видел настолько добросердечное отношение и скучные испытания? Если уж кто и заслуживает звание лучшего родителя, то точно я! И что в итоге? Ни «спасибо, папа, ты такой классный», ни «вау, мне стоит тоже поднажать и ещё раз показать всем какой ты классный», вообще ни-че-го. И что, спрашивается, не так?! Почему он всё ещё расстроен, он же этого хотел? — Люди не всегда честны со своими желаниями, па… Лестор, — вздыхает Тигнари. Осечка почти слетает с языка. Сколько бы подобных встреч не состоялось, он так и не смог окончательно привыкнуть к имени, на котором по какой-то причине настоял отец. Зачем оставалось для Тигнари огромной загадкой. Равно как и факт того, как никто ещё не раскрыл Аполлона, даже не пытающегося притвориться обычным полубогом как следует. — Я знаю! — легко хлопает он ладонью о стол с таким выражением лица, будто говорят они об очевиднейших вещах, — Когда после целого дня упрашивания он признал, что моё имя — слишком тяжелая ноша для него, я сразу понял. В этот раз он правда хочет проявить себя… — Нет, — закатывает глаза Тигнари. Лестор поджимает губы, почти оскорблённо, но закономерного страха быть превращённым в какую-нибудь ветку или ударенным молнией (скорее по части Зевса, но всё же) на месте у Тигнари нет, — Кавех худший пример честности с собой. Аполлон наклоняется через стол, будто заинтригованная сплетница: — Это ты о сыне старушки, за которым он убивается? Лицо его скривлено в брезгливой гримасе. Тигнари невольно хмыкает. Сложно сказать кому это предположение понравится меньше — Афине, которую назвали «старушкой», или Кавеху, раньше которого в ситуации разобрался Аполлон, что несомненно не было высокой планкой. — Нет. Я собирался сказать, что он изначально не хотел участвовать. Но, справедливости ради, существует большой шанс, что ты только что раскрыл причину его плохого настроения. Выражение лица Аполлона говорит «естественно, я её раскрыл, я же Аполлон». Но губы Аполлона всего мгновение спустя издают крайне возмущённое ворчание: — Серьезно? Он не мог выбрать кого-нибудь другого? — пожалуй, не будь Кавех занят отрицанием, то задавался бы точно таким же вопросом. Тигнари скорее задавался вопросом, почему ему приходится слушать жалобы на аль-Хайтама уже от Бога: — Угх, Афина просто невыносима с этим парнем! Он то, он сё, он «предопределённый победитель». Ха! Ну, может, напрямую она этого и не говорила. Но всех уже тошнит от её намёков, правда. В прошлый раз Деметра даже, представь себе… Тигнари вздыхает. Кавех действительно походил на отца больше всех. Если бы Тигнари спросили как он дошёл до того, чтобы болтать со своим божественным родителем, будто они были друзьями, он бы промолчал. Потому что хотел бы он знать. Однажды ему посчастливилось встретить отца во время поиска и так уж случилось, что у них завязался разговор о делах семейных. Что, учитывая их ситуацию, могло относиться ко всей скрытой туманом половине мира. Но привело к тому, что Аполлон действительно пытался быть лучшим родителем. И к тому, что время от времени с тех пор он принимал человеческий облик, заявляясь поболтать. Чаще всего «поболтать» включало в себя четыре возможных сценария: «пожаловаться», «посоветоваться», «посплетничать» и всё по очереди. Сейчас конкретно Лестор следовал четвёртому варианту, успешно пропустив секцию советов, и переходя от жалоб сразу к сплетням. Тигнари кивал головой, старательно пропуская большую часть мимо ушей. Порой незнание было к лучшему. Особенно когда твой отец, приняв вид подростка, начинает спорить с получившей божественное самосознание перечницей. Очень горделивое, стоит заметить. Осыпанными перцем оказываются они оба. — О, Лестор, ты вернулся! Хирон тебя действительно не жалеет со своими секретными заданиями. Столько всего произошло, пока ты пропадал по поручениям, не представляешь, — Кавех с Фишль появляются в тот момент, когда отец приводит в порядок «испорченную» перцем причёску с помощью деревянной расчёски, до недавно бывшей мимо проползающей улиткой. Разговор легко завязывается, стоит им только сесть за скамью. Фишль берет на себя инициативу пересказать упомянутое братом произошедшее, заворачивая рассказ в такие метафоры и словесные обороты, что Тигнари едва узнает пережитые события. Но Аполлону драматическая эпопея оказывается по вкусу, а у Кавеха, кажется, всё возвращается на круги своя. Особенно когда из уст его в какой-то момент звучит донельзя знакомая фраза: — Нет, вы только послушайте… Возможно, Тигнари мог бы родиться каким-нибудь сатиром, однажды войти в совет козлоногих старейшин и контактировать с внешним миром раз в десять лет. Или, в несбыточных мечтах, обычным человеком, самым большим страхом которого было бы отключение интернета. Да хоть грибом, где-нибудь глубоко в лесной чаще. Но вот он тут, за обеденным столом в лагере полукровок. В окружении всегда проблемных родственников. Не может понять хочет сейчас кого-то убить или убиться сам.

***

Что может быть лучше клыкастой пасти и острых когтей очередного монстра? Два монстра, один из которых будет ещё и ядовит. Что может быть лучше зубастых, когтистых и ядовитых монстров? Ещё больше монстров, конечно же! По крайней мере, примерно такой логикой руководствовались их любящие (привет, пап) божественные родители и организаторы испытаний. Собрав кучку полубогов вместе и торжественно провозгласив начало Испытания Ума, Эрида запихнула их в лабиринт, напичканный всеми им известными (и не очень, если ты не питался энциклопедиями по мифологии на завтрак) смертельно опасными созданиями. А стоит заметить, смертельно опасными в мире полубогов могли оказаться любой камень или ветка. Недостатка в способных и охочих их убить монстрах они точно не испытывали. Но суть то была в чём? В этом волшебном лабиринте (просто лабиринте, не Лабиринте, это важно), кишащем опасностями и ловушками, они должны были отыскать две вещи. Первую — символ своего бога-покровителя, спрятанный где-то вместе с другими в ожидании, пока его заберут. И вторую — выход. А первый, кто пройдёт испытание, будет вознаграждён. Кавех на скорую руку набросал на белоснежной странице магического альбома круглый щит, в следующий же миг воплотившийся прямо перед острым жалом. И тут же его меч из небесной бронзы отрезал скорпионий хвост. Химера зарычала. Щит, в котором теперь застрял отрубленный хвост, ударился о землю. Пришлось тут же отпрыгнуть назад, когда разозлённое чудовище кинулось на него, выставив вперёд острые рога. Раскидали их по лабиринту совершенно случайным образом. Зона, в которой оказался Кавех, сыграла бы на руку малышке Яо Яо. Старый серый коридор полнился пробившими пол и стены толстыми ветвями неузнаваемого им дерева. Ему же обильная зелень скорее мешала, вынуждая особо внимательно следить за тем, куда ступаешь. Но перед химерой у него всё же было преимущество. Порядком списанный карандаш шустро прочертил три линии, едва ли искривившиеся от использования левой руки. И новое ответвление появилось из ниоткуда прямиком под львиными лапами. Химера запнулась, врезаясь рогами в кору, промахнувшись чуть левей от его бедра. И, словно нож в масло, он торопливо вонзил блестящее лезвие в соединяющую две головы шею. Химера взвыла, рассыпаясь прахом. И Кавех тихо выдохнул. Пока что он остался в коридоре один. Сердце всё ещё быстро колотилось, не в силах сразу переключиться на более спокойный ритм. Как уже вполне взрослый полубог, он знал как постоять за себя, когда за тобой приходят монстры. Но, боги, порой он забывал какой это стресс. Успевать рисовать во время драки было той ещё задачей. Но Кавех не был непредусмотрительным дураком, вопреки мнению некоторых. Он знал свои недостатки и достоинства лучше, чем кто либо ещё. И тренировался достаточно, чтобы вторые могли перекрыть первые. Он поправляет сделанный для него на заказ домиком Гефеста ремень на левом бедре, удобно крепящий волшебный альбом к ноге. Не слишком довольно оценивает вслепую сделанные рисунки — неудачное расположение, они заняли слишком много места. Места хватит ещё на один, может два маленьких. Кавех предпочитает не проверять сколько ему может понадобиться для следующей схватки. Вместо этого карандашом он оставляет на стене небольшую метку и поскорей убирается с места происшествия. Не просто заворачивая за угол, нет. Осторожно пробираясь через ветки к пролому в стене. Если уж поиски определённого предмета в переменчивом лабиринте были испытанием Ума, а не Удачи, то обязательно должны существовать подсказки куда идти. А что намекает о правильном направлении громче пути, которого изначально не должно было существовать? По крепким ветвям он спускается вниз, чтобы тут же оказаться в царстве цветов. За нежными белоснежными лепестками и густыми зелёными листьями даже не видно стен. Кавех срывает один из таких цветов на всякий случай, осторожно закрепляя рядом с альбомом. Возможно, цветы тоже были подсказкой. Увы, сыном Деметры он всё ещё не был и разобрать тайный смысл был не в силах. Постепенно по мере продвижения соцветия встречаются всё реже, пока наконец не пропадают полностью. И окружает его отовсюду один зеленый цвет. Кавех соврал бы, сказав, что цвет этот ни о чём ему не напоминает. Но ассоциацию эту он привычно гонит из головы. Ему нет дела до неких умников с зелёными глазами и того, как ожидаемо блестяще они справляются с испытанием. Особенно сейчас. Другой умник с зелёными глазами встречает его за поворотом. И Кавех соврал бы, сказав, что предпочёл бы наткнуться на первого. Но твою же Преисподнюю. Сфинкс, огромный и величественный, загораживает за собой не только проход, но и фреску на стене. Женщина с львиным телом (или же лев с женской головой) улыбается так, будто ждала его прибытия доброе столетие (что невозможно. Если на то пошло, то максимум лет тридцать или сорок). Кавех отстранённо думает, что глаза у неё всё-таки не зелёные. Они светятся желтым, как и невесть откуда взявшиеся софиты над его головой. — Сожалею, дорогой, чистых бланков нам ещё не завезли. Как и подиум. Я всё ещё веду переговоры с отделом финансирования, но ты же понимаешь, — говорит сфинкс, заметив озадаченность на его лице. Кавех понимает не слишком, но согласно кивает. Все знают, что меряться чистой силой со сфинксом удел самоубийц, — Кхем. Тем не менее… Добро пожаловать, Кавех! Мы начинаем игру «Отгадай загадку»! У нас потрясающие призы! С правильным ответом ты сможешь пройти туда, куда желаешь. Ответишь неверно, будешь съеден. Отказ от участия приравнивается к неправильному ответу. Из-за технических неполадок мы должны были вернуться к старой системе и ограничиться устными ответами. Прошу, будьте внимательны и говорите чётко. Кавеху даже не хочется задаваться вопросом откуда она знает его имя. Это же Сфинкс, они вполне могут быть всеведущими. Ему уже доводилось слышать о «смене системы оценивания» и том, как загадка Сфинкса превратилась в экзамен Сфинкса. Поэтому следующему предложению он не удивлён: — Загадок будет двадцать. Ты готов? — Готов, — говорит Кавех. Насколько он знает, ждут его базовые вопросы по математике, географии или истории. Такой тест ума он уж точно осилит. И не настолько горд, чтобы отказаться его проходить. — Первый вопрос: квадратный корень какого числа равен 121? — Одиннадцать. — Правильно. Второй вопрос: в какую из рек подземного царства впадают две другие? — Ахерон? — Правильно. Третий вопрос: сколько раз бог Аполлон понёс наказание Зевса? — Трижды. Но… — Мы более не принимаем критики относительно загадок, — любезно улыбается женщина с львиным телом. И в улыбке её обнажаются сверкающие клыки: — Четвертый вопрос: десятикратный победитель голосования Олимпа в категории «полубог года»? — Что, простите? — Четвертый вопрос: десятикратный победитель голосования Олимпа в категории «полубог года»? — повторяет Сфинкс. Кавех с горечью понимает, что с последнего раза вопросы обновили в соответствии с пожеланиями ребёнка богини мудрости. Не в обиду Альбедо, Фарузан и остальным, но Стикс бы побрал этих детей Афины. Они только и делали, что разрушали его жизнь. — Ещё раз извиняюсь, но я не расслышал вопроса. Не могли бы Вы повторить громче? Женщина крайне раздосадовано повторяет вопрос громче. Кавех нервно оглядывает помещение на предмет возможности победить в драке. Или хотя бы сбежать. Поиски не слишком успешны, единственный его путь — назад. Подняться по ветвям наверх так же, как спустился, он не сумеет. Из вариантов доступны только сражаться и продолжать отвечать. Оба варианта, если честно, имеют одинаковое окончание. Так что он предпочёл бы сэкономить силы, сразу же переходя к трудной части. «…ясно попросил подождать, но ты предпочёл игнорировать логичное решение и действовать поспешно», — сказал ему кое-кто не так давно. И как бы не хотелось того признавать, он был прав. Кавех поджимает губы, но не действует поспешно. — Перси Джексон? — предполагает он. По большей части потому, что другой пришедший в голову вариант, Геракл, ему банально симпатизировал меньше. Незаметно, пальцы его сильней сжимают карандаш рядом с пустым местом на заколдованном листе. Если он выиграет немного времени, быть может, он придумает решение. — Правильно. Пятый вопрос: сколько сатиров потребуется, чтобы сразиться с титаном? — Позвольте уточнить, под «сразиться» имеется в виду только «сразиться» или «сразиться и победить». — Сразиться и победить. — Ещё одно уточнение, сражаться должны только сатиры или и сатиры включительно? В голову, как назло, ничего не лезет. Какая вещь может ему помочь победить в бою? Большой боевой робот? А пройти весь тест? Карманный аль-Хайтам? Что за глупости. Он не сможет нарисовать нечто настолько сложное, как гигантский робот, не глядя. А на изображения людей магия альбома не распространяется. Сфинкс недовольно фыркает: — В уточнении отказано. Пожалуйста, ответь на вопрос. — Один сатир! И один полубог, — от давления карандаш почти ломается. Но Кавех уверен, это вопрос с подвохом по современной истории мифа и мира. Он запомнил этот длинный и занудный термин без причины. Просто однажды кто-то в наглую сказал так Хирону, когда их поймали за невнимательностью на поучительной лекции. — Правильно. Шестой вопрос: назовите всех участников поиска Ожерелья Гармонии, состоявшегося пять лет назад, и его итог. Кавех знает ответ. Но впервые он запинается. В голове мелькает безумная идея, гонимая плохим предчувствием. — Дэхья, дочь Афродиты, Кандакия, дочь Эроса, и аль-Хайтам, сын Афины. Результат: успех. — Правильно. Седьмой вопрос: почему Кавех участвует в Играх Богов? — Потому что меня выбра… — голос его постепенно становится всё тише, пока в итоге он не сглатывает нервно слюну. Нет. Это неправильно. Это не должно быть загадками Сфинкса. Даже если он всеведущ. — Пожалуйста, говорите чётче или ваш ответ автоматически будет засчитан неверным. — Потому что… я, — Кавеху кажется, будто что-то застряло у него в глотке. Возможно, собственное сердце. Это не должно быть реальностью. Не так работают загадки Сфинкса. Вопросы не должны быть о том, кто на них отвечает. Безумная идея больше не кажется такой уж безумной. Он знает, что должен говорить правду: — Я хочу доказать свою ценность. — Ответ не полный. Пожалуйста, добавь уточнение или он будет засчитан ошибочным. Проклятое существо. Оно действительно знало ответы на все вопросы или кто-то среди организаторов позаботился о предоставлении информации лично? Если так, то откуда они её вообще достали? Кавех не давал полноценного отчёта о своих причинах продолжать соревнование, вопреки желанию поскорее с ним покончить, даже самому себе. — Потому что я… Графит оставляет грубые серые линии на бумаге. –…боюсь. — Ответ не полный. Пожалуйста, добавь уточнение или он будет засчитан ошибочным. Время на уточнение: десять секунд. Девять. Восемь. Семь… Последний штрих ложится ровно. Кавех делает глубокий вдох. Даже если он не действует импульсивно и поспешно, получается всё равно одно. Самоубийство. Быть может, его жизнь разрушал он сам. — Четыре. Три. Два… Он может только молить отца о успехе. — Ответ неверный. Ты будешь съеден! Сфинкс бросается на него с молниеносной скоростью. Чтобы столкнуться лицом к лицу с собственным двойником. Когти скрещиваются с когтями. И её собственным голосом двойник с зелёными глазами произносит: — Нападение на экзаменатора расценивается как отказ от теста. Очень жаль, дорогая, ты будешь съедена. Монстр ревёт. Большие лапы с силой бьют по крыльям, а клыки пытаются прокусить сквозь толстую шкуру плоть. Два женских лица, одно чётче другого, искажены уродливыми оскалами. Кавех не дожидается, пока сражение их развернётся во всю. Он, стараясь не быть втянутым, бежит к ранее недоступной стене с фреской. Волшебный альбом не способен воссоздать человека. Но с отцовским благословением кратковременно он всё же сумел воплотить в реальность плохо нарисованного монстра. Его Сфинкс, вне всяких сомнений, уступает настоящему и в сражении наравне долго не продержится. Но Кавех и не рассчитывает на победу. Фреска, разумеется, изображает олимпийцев. На фоне колонн Пантеона каждый из них занимается чем-то своим. Афродита рассматривает своё прекрасное лицо в зеркальце. Рядом с ней подмигивает своему отражению Дионис с бокалом вина в руке. Гефест мастерит что-то крохотное своими большими ручищами. Деметра выращивает прямо под храмом кукурузу. Афина, гордо вскинувшая подбородок, и Арес, показательно выпятивший мускулы, о чём-то спорят. Аполлон, словно уличный музыкант, умостился на ступенях с лирой в руках. В шаге от него оперся спиной о колонну Посейдон. Гермес шепчет ему что-то на ухо, словно передает вести. Зевс в самом центре позирует, будто главный герой действа. Гера за его спиной бросает яростные взгляды, будто позирует он перед толпой смертных девиц. Артемида не смотрит ни на кого из них, держась в стороне. Вместо этого она с луком наготове вглядывается в ночное небо, будто высматривает мчащуюся на неё добычу. Кавех кусает губы. За фреской этой должен прятаться проход. За спиной его громко раздаётся глухой стук, монстры клубком врезались в стену, и яростные женские голоса, перетекающие в рычание. «Ответ неверный», — всё повторяют они, — «Ответ не полный». И мысли в голове похожи на пчелиный улей. Жужжат и копошатся, слишком много и слишком быстро. Он знает, что время на исходе. Он прослеживает направление взгляда Артемиды пальцами, пока не нащупывает маленькую незаметную глазу выпуклость. Жмёт на неё так, будто она была впавшей кнопкой на пульте для телевизора. Но ничего не происходит. Стена не отодвигается, дверь не открывается, он не проваливается в тайный проход. Позади раздается страшный звук. Удар. Что-то разрывается. Глоток. Весь лист чернеет, будто обугленный. Каждый рисунок на нём и ещё пустая обратная сторона исчезают безвозвратно. Это впервые. Кавех не знает обдает ли его бедро жаром на самом деле, или то психосоматика. Но он оборачивается, прижимаясь спиной к холодной фреске, и с готовностью выставляет вперёд меч. Сфинкс смотрит на него так, будто высматриваемой Артемидой добычей всё это время он и был. Она приближается быстро. Из-за фрески раздаётся приглушенное «Поберегись!» голосом Сян Лин. Следуя присущему большинству полубогов инстинкту, Кавех привык прислушиваться, когда кто-то криком предупреждает о неизвестной опасности. Поэтому он бросается к опасности известной, мечом отражая острые когти, и уклоняется в сторону от не менее острых зубов. Поменявшись с монстром местами, отступает поближе к углу и подальше от фрески. Не особо разумно. Но решение оказывается верным. Фреска покрывается трещинами и разлетается на осколки за считанные мгновения. Каменный валун пробивает её насквозь. Не тормозя, он сносит только-только приготовившегося вновь атаковать Сфинкса с пути, заодно выбивая и меч у Кавеха из рук. Небесная бронза сверкает, прежде чем необоримая сила уносит её вместе с рычащим монстром и тяжелым ударом, судя по звуку, позже прибивает к какой-то стене. Тартар. Есть ли у Игр Богов бюро находок? Кавех привык к своему мечу, терять его вот так очень не хотелось. Кто бы знал, как сложно бывает подобрать подходящее оружие! Он ошалело смотрит на новообразовавшийся проход. Ну, это выход. Предварительно оставив метку на остатках стены, он следует вверх по туннелю, из которого скатился спасительный камень. Чтобы действительно столкнуться с Сян Лин в другом коридоре. Девушка смотрит на него, потом на Гобу, на голове которого вместо шапки красуется миска, и спрашивает: — Курятинки? Кавех смотрит на сожжённых гарпий рядом с ней. На злых гарпий перед ней. А потом на то, что уж больно похоже на их гнездо, дальше по коридору. И решает, что нет, спасибо. Он рисует на пустом листе большую металлическую (специально прорисовывает детали) сетку, пока Сян Лин с её механическим другом заняты сражением. И они делают ноги прежде, чем гарпии придумают, как от сетки избавиться, или позовут подмогу. Пока они бегут Кавех узнает, что его действия у фрески всё же открыли проход. Да не там, где нужно было. Сян Лин пришлось убегать от свалившегося ей на голову (почти буквально) камня до тех пор, пока она не оказалась на развилке. Камень укатился дальше вниз, а ей пришлось познакомиться с парочкой-другой агрессивных куриц. — Моя вина, — говорит Кавех. Но объяснить не успевает, поскольку очень скоро им приходится разделиться на уже другой развилке. Сян Лин желает ему удачи и исчезает в темноте. Кавех оставляет метку на ещё вполне освещённой стене и принимается вновь бродить коридорами в поисках подсказок. Петляет он долго. И каждый раз, стоит приблизиться к новой подсказке, обязательно что-то происходит. Кавех чувствует себя измотанным. Он потерял меч, карандаш уже на половину списан, а экономить очень ограниченные листы в магическом альбоме получается худо. Но он уверен, он почти у цели. Если он догадался правильно, осталось всего ничего. Только на последнем перекрёстке, куда сходится множество проходов, он слышит крик. — Помогите! Пожалуйста, помогите! — раздаётся испуганный голос малышки Яо Яо из тёмного коридора, уходящего вниз. Кавеху нужно совсем в другую сторону. Совсем рядом должна быть комната со спрятанными божественными символами. Но он не может так поступить. Почти достигнув цели, он разворачивается, и бежит в темноту. Не понимая, насколько легко доброта привела его в ловушку.

***

— Кавех. Голос всё такой же холодный, как и всегда. Он даже не кричит. Но произнесённого имени оказывается достаточно. Брошенный меч из небесной бронзы прибивает одно из тянущихся к нему созданий к полу. Нечто, в слабом свете от лезвия похожее на женщину из травы, рассыпается прахом. Кавех быстро выхватывает меч, поспешно отсекая парочку рук. И окружившие его создания, настоящие обличия которых сложно рассмотреть в темноте, тут же вторят услышанному голосу. «Кавех». «Кавех». «Кавех». «Кавех». «Кавех». «Кавех». «Кавех». «Кавех». Боги, ну и жуть. «Кавех». «Кавех». «Кавех». «Кавех». «Кавех». «Кавех». «Кавех». «Кавех». Хор подражателей продолжает наступать. Он отрезает тянущиеся к нему нечеловеческие конечности одну за другой, продолжая медленно отходить по пути, каким пришёл. Существа не слишком сильны, но их слишком много. Он не может отбиваться от них бесконечно. Постепенно они становятся более креативными, произнося имитируемым голосом всё более разнообразные фразы. «Чем ты занимаешься?» «Разве тебе не тяжело?» «Мне так больно, знаешь» «Зачем ты делаешь нам больно?» Слышать это невыносимо. Уж лучше бы он не приходил вообще или явился молча. Голос Яо Яо вызывал сочувствие и заставлял его чувствовать себя ужасно, да и оружия не было, но слушать как околесицу несут десятки аль-Хайтамов походило на извращённую пытку. — А нормально помочь ты не можешь?! — наконец не выдерживает он, обращаясь к настоящему, — Хайтам! «Ты хочешь моей помощи?» Этому он рассекает грудную клетку. Вау. Имитация на высшем уровне. Звучало почти также раздражающе и заносчиво, как у оригинала. «Почему бы просто не позволить себя съесть? Это совсем не больно» Он почти промахивается, вместо шеи перерезая пополам голову. Вау. Вот это слышать было странно. Почему почти все монстры были так охочи кого-то съесть? Были ли они просто не в себе, когда голодны? Руки начинают уставать. — Хайтам, Тартар тебя проглоти! «Грубо» «Какая неблагодарность» — Не скажу, что они не правы. Закрой глаза. Возмутительно. Что-то круглое и светящееся рассекает воздух также, как брошенный ранее меч. Кавех поспешно зажмуривается. Он чувствует, как кожу лица резко обдаёт жаром, и как чужие руки тащат его за ворот. Пахнет горелым. Глаза он открывает только тогда, когда воротник наконец отпускают. Смотрит на аль-Хайтама возмущённо, всё ещё сидя на полу. Должен же был мимо проходить именно он. Этот парень совершенно не приспособлен с тому, чтобы оказывать кому-то помощь. Но, странность, сейчас этот парень протягивает ему руку. Кавех смотрит на него недоверчиво: — Я и сам могу под… — Могу я получить свой меч назад? — говорит аль-Хайтам. И на сердце даже легче становится. Всё-таки, ничего странного. Всё абсолютно точно в норме. Кавех поднимается на ноги и отдаёт ему одолженный меч. Отряхивает штаны от пыли и пепла. Только затем произносит: — Спасибо. Аль-Хайтам хмыкает, будто не верит собственным ушам. Должно быть, в любой другой день, он притворился бы, что не расслышал, и вынудил повторить слова благодарности. Возможно, даже не раз. До тех пор, пока не надоел бы, а благодарность не сменилась легким раздражением. Но в этот раз он только небрежно кивает головой, её принимая. Испытание всё ещё идёт. Вдвоём они заворачивают за тот поворот, который Кавеху стоило бы сделать ранее, вместо того, чтобы повестись на крики неведомых созданий, имитирующих человеческие голоса (— кстати, что это было? — эксперимент по созданию не неугасающего греческого огня номер тринадцать. — нет, я о монстрах. Постой, разве вся фишка греческого огня не в том, что он неугасающий? Разве тогда это не будет обычный огонь? — о отличиях тебе стоит спросить Альбедо. Но вполне уверен, что его экспериментальные образцы бывают полезнее обычного огня. — так ты знаешь как те монстры называются или нет?). И вскоре, как он и думал, оказываются перед другой фреской. В этот раз положение и занятия богов немного изменились. Но прежде, чем Кавех успевает те самые изменения изучить, аль-Хайтам поочерёдно нажимает на несколько изображений. Выпендрежник. Фреска превращается в дверь. За которой оказывается небольшая комната с двенадцатью (неужели нужно было для условности добавлять даже тех, кто из соревнования уже выбыл?) мраморными постаментами. Некоторые из них пусты, на других золотом переливаются небольшие предметы. Кавех находит лиру Аполлона размером со свою ладонь сразу же. Первая часть выполнена. Не сговариваясь и никак свои действия не обсуждая вовсе, дальнейший путь они продолжают вдвоём. Какая разница в какую сторону сейчас идти, если им нужно найти выход из лабиринта? Так уж совпало, что им по пути. По очень короткому пути. Аль-Хайтам шагает по коридору с такой уверенностью, будто уже знает каждую колонну, мимо которой нужно пройти, и угол, за который приходится завернуть. Словно в голове его была карта, на которой самая сложная загадка уже была раскрыта. Кавех закатывает глаза, списывая необоснованную уверенность на раздутое эго. Когда они оказываются перед огромными подозрительного вида воротами, он списывает находку на удачу. Когда за воротами оказывается коридор, нисколько не похожий ни на один из тех, что они видели в лабиринте, он поджимает губы. Аль-Хайтам, как ни в чём не бывало, шагает вперёд. Словно уже заведомо знает, что это правильный путь. Кавех останавливается. Видел ли он символ Афины в комнате с постаментами? Вместе с ответом приходит злость. Она бессмысленна. Но она кипит, будто греческий огонь подогревает смешавшиеся в гигантском котле его сердца эмоции. Кавех бросает драгоценный символ своего божественного родителя прямиком в чужую макушку. Аль-Хайтам от, должно быть не слабого, удара вздрагивает. — Ай? — произносит он запоздало. Будто не знает как реагировать. Хайтам не забрал ничего из комнаты с постаментами. Потому что нужный ему символ уже был при нём. Он не «будто» знал дорогу. Он не проходил мимо в нужный момент по стечению обстоятельств. Он сводил с ума. — Какого Аида ты вернулся? — бросает Кавех ему в спину. Но ему не нужен ответ. Ничего из того, что он говорит, не является вопросом. Это ультиматум: — Сперва ведешь себя высокомерно донельзя, потом говоришь, что я не обуза, а теперь что? Отказываешься поскорее закончить испытание, чтобы помочь другим участникам? Издеваешься?! Насколько жалко я выгляжу, что даже у тебя проснулись альтруистические наклонности? Аль-Хайтам разворачивается. Вероятно, чтобы ответить. Но Кавех только шагает ближе, обвинительно указывая на него пальцем. Чтобы бросить всё ему в лицо. — Постоянно, постоянно так! Сперва делаешь одно, потом другое. Играешь в дружбу, чтобы потом от «друга», в котором нет нужды, отказаться. Рассказываешь о том, что не особо заинтересован в делах Олимпа и лагеря, чтобы с почестями вернуться с очередного поиска. Ведешь себя как последний придурок в один день, чтобы внезапно сделать что-то хорошее в другой. Всегда читаешь мне нотации, но в итоге это твои действия не поддаются логике. Зачем ты продолжаешь участвовать в соревновании, если так его ненавидишь? Почему помогаешь каким-то жалким дуракам, если тебе так ненавистны дополнительные заботы? Почему у тебя всегда есть, что сказать, но никогда не дождёшься чего-то приятного? Как ты можешь быть таким умным и таким недогадливым одновременно? Почему ты всегда должен быть таким сложным? Переворачиваешь все с ног на голову, а потом ведешь себя как ни в чём не бывало. Может пора уже определиться?! Он тяжело дышит. С глаз едва ли не искры летят. Он не заметил, как оказался слишком близко. Настолько близко, что расстояния между ними почти не осталось. — Может быть, из нас двоих определиться следует не мне? — говорит аль-Хайтам низко. И голос его, обычно неизменно ровный, пропитан той же ядовитой эмоцией, которой Кавех так и сочится. Может быть, это и правда. Непроизнесенное «клянусь рекой Стикс, как же ты невыносим» обращается пылью на губах. Столь желанное тепло могло бы стереть её одним прикосновением. Но он отступает прежде, чем это действительно случится. Уходит скорей из лабиринта, будто сбегает от кошмара. Позабыв обо всём. Не замечая как обронённый им белоснежный цветок топчется под ногами. Нежные лепестки по незнанию пачкаются в грязи.