Заговор Лжецов

31е Созревания. Рассветная заря. — Я обеспокоил вас, господа, дабы объявить волю об экзекуции. — Ридж прошёлся туда-сюда меж сундуком и постелью. Тэм откровенно зевал, подперев щёку рукой. Лаут смотрел с видом «ну опять потревоги среди ночи, утром никак не можно было?». Де Элвинтон клевал носом в торце стола. Лишь Керет был сосредоточен и сух. — Ибо истина почти раскрыта. Демер Ирет сознался, что оная ведома ему с третьего дня, а мэтр Бунк ему родным дядей приходится. Итак: — Ридж встал спиной к окошку, держа руки за спиной. Тэм понял, что друг напряжён до предела — уж очень отведены назад плечи. — В подземелье у нас никакой не полубог, а лишь жалкий, хотя и весьма паршивый, гомункулус — людожор. Создание неуёмного в познаниях Лура де Шамо. Вышеупомянутый Лур и является главой заговора воров. Аредеры оживились, заозирались, Грэй что-то шепнул на ухо Лауту. Старик покрутил головой. Послышалось нечто вроде «запороть мерзавца мало». — Остаётся последняя неясность. Я раздумывал в ожидании вашего прихода над тем, кому выгоден мятеж — и не узрел оного. Ни единому из числа наших подарестных. Все имели долю при непрерывном получении платы и пожертвований от именитых горожан. Мятеж прервал как первое, так и второе. Де Шамо взял на себя косвенную инициацию верно за тем, чтобы избежать обвинения в создании чудищ алхимных и колдовских. К тому же его законовед наверняка бы упирал на доведение до отчаяния и наш грустный знакомец отделался бы весьма легко, если бы не мэтр Бунк, решившийся отверзнуть уста. Я оставлю вас, господа, наедине с сими показаниями. — Ридж кивнул на внушительную связку листов посреди стола, исписаных круглым писарским почерком. — Дабы вы, не стесняясь присутствием начальствующего, разрешили сию загадку. В шесть поутру я желаю ведать ваше решение. — И веркер вышел вон, прихватив с гвоздя шляпу. После дождей сызнова возвращалась жара. Парило. Веркер опёрся локтями о парапет крохотного балкончика на восходной стороне громадного строения. Над ним в сине-чёрном небе громоздились, лезли друг на друга, теснились, нависали тяжеловесно купола, шпили, башни, скошеные крыши. Университетум был по размерам в пол-города. Где спряталась крепость-дворец древних иллурских королей, несколько раз разрушеная и перестроеная, догадаться было решительно невозможно. Балкончик явно приделан позже и к чему — неясно. Посреди балясного парапета имелась чугунная двустворчатая калитка, ведущая в пустоту. Внизу вытянулись низкие домики служб и прислуги, ныне опустелые. У прислужных жилищ подновлять мостовую ленились и потому изукрашеные статуями стены гордо и величественно снисходили в буйную траву. Впрочем, Риджа сие не занимало. Он смотрел вдаль, туда, где за амбарами и садами вытянулась полоса леса. «И всё-таки кто? Зелерн имеет мало, но под ним город и он счастлив. Бунк — тихая мышастая медузка, привык покоряться, всем доволен, лишь бы не тревожили. Де Бутолон? Ума не хватит, он бы скорей донёс герцогу. Цур — опять же тупая скотина. Есть девки, вино и над кем понависать грозно. Де Шамо — невыгодно, он имеет более всех и более всех ему любопытно сохранение тайны. И всё же некто отрыл в старинных сводах касательно проклятой чарки. Отрыл и… о, Ри, придержи коней! Кто ради развлечению ума устроил диспут? Бунк. Мэтр Тис Бунк. Кто ради сего сдул пыль со старых уложений и — несомненно — проштудировал оные? Ну хорошо. Предположим — Бунк. А зачем? Что мне ведомо о душе и стремлениях его? Беден, но горд. Горд. А вот сие, пожалуй, и есть лисий хвост, коий плутовку выдал. Итак, гордость, нищета — ну, не такая уж. Тысяч тридцать он скопил. Для бедолаги, верно, сие стало помутнением разума. Навскидку — земли де Бутолона в год приносят тысяч десять-тринадцать, если, мой бедный Ри, ты хоть что-то помнишь из наставлений батюшкина эконома. Гордость. Хм. А не навестить ли нам дражайшего мэтра? Вон над рощей засветлелось, скоро заря.» В подземельях сыро. Фонарь стреляет и потрескивает. Караульные дремлют весьма умело — привалившись к стене. При звуке шагов поднимают голову, таращат глаза. «Спал. И этот спал. И этот тоже сны смотрел. Ну и провал с ними! Небось после керетовых ласок подопечным счастие до дыры нужной доползти. Коли она там имеется, а скорее нет. М-да, запашок. Лаэльский сыр такового не изъявит. Как Вейс лопает и не давится? Ну, кажется пришли.» — Караульный, кто здесь содержится? — В энтой, значит, губатырь, вашсветлсть. А в энтой — энтот, как его, который в анерстетуме предначальствовал. — Открой. — Слушс. Лязгают огромные ключи, солдат распахивает дверь и веркеру в лицо ударяет плотная стена перекисшей мочи, застарелого дерьма, пота, гнили и плесени. Ридж сглотнул тяжкий ком, согнулся и вступил в камору, держа фонарь на вытянутой руке. Узкая кишка. Бунк моргает глазами с охапки соломы почти у двери. Вбивать клин в камни поленились, потому цепь от правого запястья тянется к левой лодыжке, а от неё к великанской, на вид не менее чем двухрудовой, гире, сысканой в мучном амбаре. В торце кишки стоит нужная бадья, от коей и несёт преужасно. На стенах зеленоватая плесень, стоять в полный рост невозможно. «Ну и каземат. Что же тут до времени хранили?» — Доброго рассвета, мэтр. Бунк садится, сжимается. Цепь скрежещет. — Не могу именовать сей рассвет добрым, господин королевский офицер. Видывал я рассветы и приятней. — Довольно, мэтр. Вам ведомо и имя мое, и титул, коль благоугодно титуловать. Ваш племянник просил за вас. Но мне надобна истина. — Ридж стоит согнувшись, фонарь у колена высвечивает мокрые камни и лужицу под стеной. — Тридцать тысяч ниобов. — мерно продолжает веркер. — Вы от роду не держали в пальцах и десятой части сей кучи монет. — И одной двадцатой не пребывало в шаллете моём с той поры, как покинул я дом отца своего дабы постичь науки. — Вы хотели уйти на покой. — изумрудные глаза смотрят в серые блеклые зрачки книжника. Так змея разглядывает добычу, пред тем как раскроется пасть и покажутся острые ножевидные зубы, с коих течёт тягучий яд. — Я скромен в притязаниях и… — Не увиливайте. — веркер краток и требователен. — Желал и весьма но… — Но де Шамо не был надобен иной ректор, кроме покорного и мало просящего Тиса Бунка. Но Цур Вейнегар не забывал каждый раз показать вам, что пред ним всего лишь мелкий человечишка — пробка в кувшине. Но Зелерн не пускал вас далее крыльца, а де Бутолон прежестоко оскорбил своею приязнию к дикарям. Это всё же вы устроили бунт. Неясно, правда, зачем де Шамо принял вину на себя. Хотя, при его средствах нанять ловкого законоведа не составляет ни малейших трудов. Одного сей господин предвидеть не смог — что де Эсфорнот призовёт на подмогу не одну лишь армию… — …а вас, господин офицер Белого Штандарта… — И никакого суда по регламентам не будет. Кстати, отвар, мутящий разум… — Приготовил я. Не столь уж оный могуч, поверьте. После каникуляров многим из птенцов сего гнезда и вина не надобно ради шалостей и вычуров. Прилежные и пристойные, воротясь от отцовского глазу в волю, разумом мутятся месяца на два, допрежь душою утешатся. — И откуда то прознал де Шамо? — А от него приходили ко мне. Один из ваших людей. Выспрашивал прилежно как да что. Серебро отпирает и рисованые двери, не так ли? — с доброй печальной улыбкой пояснил Бунк. Веркер помолчал, прикидывая. Наконец дёрнул плечом. — Что ж, мэтр, пожалуй я не стану злобить своего без пяти минут аредера. Я сам стану вашим законоведом! Доведение до отчаяния, глубочайшее раскаяние и свойства натуры. Вины вам представляю: недонесение о злодеяниях, содеяние воровское под угрозою лишения жизни, роковая ошибка приведшая к неблагочестиям нежданным. Итак, последний вопрос: где Вейнегар? — Не ведаю, добрый мой законовед. Судя по проникающим из-за двери звукам, тот, кто мог бы пролить истину на сей казус, «скрючил копыта», как изволил высказаться один из ваших благовоспитанных подначальных. Зелерн. — пояснил Бунк. — Ну-ну. Уж вы-то давний житель сих мест. У вас осталась казна за лето, а сей сударь весьма охоч до серых пузанчиков с благородным портретом, а? — Премного охоч. Дайте поразмыслить, сударь. Воспользовавшись заминкой, веркер высунулся в подземный ход глотнуть свежей плесени. Караульный стоял навытяжку, делая вид что не подслушивал. Молодое лицо полно усталой готовности. — Кузнеца сюда. Снять цепи. Потом мэтра Бунка наверх, сводить в мыльню и в жилище. Собрать поклажу. — распорядился офицер. Солдат сей же миг поднёс к губам костяной свисток и особым сигналом позвал старшего караула, поскольку отходить с поста не мог. Ридж набрал полную грудь сырости и нырнул в вонючую духоту, как в болото. Бунк сидел, уперев губы в сложеные домиком пальцы. Он морщился, качал головой влево-вправо и наконец произнёс: — По рассуждении скромном, в городе оному не укрыться, ибо окромя Лонары приятелей у него не имелось. Может сей сударь пребывать разве что в какой таверне третьего разряду, для лодочников. Или уж верно отбыл за реку, на озеро Синее, где Их Мудроначалие охотничий домик имел. — Что за домик? — Лет тридцать назад то было поместье одинокого старика-маркиза. Вассала де Бутолона. Их Доблесть отбыл в Ущелие, наследников не имелось. Титул отошёл к сюзерену, а дом на острове купил не столь давно губернатор, желая проводить часы отдохновения, катаясь в лодке. — И как же до сего озера ехать? — На закат путь ваш по старой турошской дороге. Как проедете холм, на коем произросли три приметных дуба, своротите направо по зарослой тропе. Сия выведет вас к пристани, а далее лишь на лодке и возможно. Посреди озера имеются три островка. На среднем и стоит малый домик из розового кирпича строеный. При оном старинная башня над пристанькой, брошеная. — Ну что же, мэтр. Как зрите, сказать правду легко. Если бы ваш нежный племянничек сразу отверз уста, сегодня к вечеру не пришлось бы погребать двадцати двух моих солдат и трёх демеров. Впрочем, тогда бы я вас повесил. — Ридж крутанул головой. — Вот вам сентенция. Вы отправитесь в ссылку. В Исс, ко двору моего отца. Ему давно надобен хороший хронист. Представительную эпистолу — составлю. По окончании действия сей кары — через пять лет…- веркер выдернул из кармана пузатый хронометр, откинул крышечку и взглянул на циферблат. — …вы вольны остаться или отбыть в родной край без права оную провинцию покидать навечно. Сие самое малое наказание, кое могу вам назначить. Всё же мятеж третьего разряду. За вами придут вскоре. — И офицер поспешно вынырнул в дверцу, ибо глаза слезились от амбре узника. «Если бы мне не был столь надобен Вейс Ирет. Если бы не глупая недостойная жалость! Повесить сие недоразумение ходячее, позор аристократии! Помыслить невероятно! Мыть горшки и полы годами. Служить предметом насмешек у каких-то полудиких наемников. О, Белор! Что же творится под руцею твоя?» Ридж поднимался по бесконечной лестнице, а в голове звучал холодный голос отца. «Ри, сын мой, запомни: в Верене ты встретишь многих из тех, кто носит перья на шляпе, но не имеет ни чести, ни подобающего воспитания. Оставь все представления о дворянстве азарском под замком сундучка. Сила ускользает из рук наших, словно напитаный водою песок. Нельзя безнаказанно плодить новых дворян, ибо некогда высшее сословие обращается в кричаще разодетую толпу. Ибо наша особенность расплывается в сём сонмище скородворняжек. Венценосец склонен подписать вреднейший «Эдикт о Возведении в Благородные», по коему самый подлый человечишка, дослужившись до адьютора первого рангу, получает приватное беститульное сей же миг, как с ворота сей крысы отпадут два хвоста. А уж коли зачнёт трубить на трех колах — родовое. Отвези сие послание маркизе Нассе, коя приходится нам пятеричной сестрою. На словах же передай моление похоронить королевскую прихоть. Ибо грозные знамения ожидают королевство, коль герб станет всего лишь знаком усердного стояния у пюпитра!» Ридж выполнил волю батюшки, но Эдикт всё ещё нависал над старой аристократией, словно топор палача. Фрейлина усердно интриговала, король откладывал наложение печатей, но некие силы — Ридж догадывался, что в числе оных и штандарт-командор барон де Нейгар, глава Белых — сызнова подвигали под длань государя вредную бумагу. Противостояние тянулось уже почти семь лет. И вот пожалуйста — дворянин в прислугах. Прежде за такое предложение в лицо летела перчатка, а то и сразу холодное железо. «К батюшке, с подробным разъяснением что сие за зверь! О, в Иссе мэтру живо разъяснят каково должно содержать себя благородному. Вы полагаете, что веркер граф де Каро милодушен? Как бы не так, дорогой наш мышиный хвост! Тебя, слизень, заставят вспомнить предков и обычаи. А коли не вынесешь — главе Великого Дома ничего не стоит сговориться с другим главой и упорхнёт ваш титул, мэтр, словно воробей из-под кошкиных когтей!» «А вашим дорогим племянничком я займусь саморучно.» — вердиктировал граф, кивая в ответ на приветствие караульных у двери своего временного обиталища.