Пути в созвездиях

Леви надеялся немного вздремнуть, ожидая возвращения Армина с бинтами, но шёпот Жана и Конни за последние несколько минут стал только громче. Их тон был таким же тихим и полным невысказанных вопросов. Голос Жана прорезал тишину. — Капитан. Как Микаса? Леви открыл глаза. Жан наклонился вперёд, его брови были нахмурены. Изнеможение рисовало тёмные круги под глазами Конни. Леви был удивлён, что они не спросили раньше. Жан восстанавливался после травмы, полученной при сражении, и, вероятно, теперь всегда будет ходить прихрамывая. А Конни был занят тем, что помогал Райнеру присматривать за марлийскими отпрысками. Если не считать того, что они мельком замечали коматозное состояние Микасы, когда передавали цветы, они вообще её не видели. Леви был их единственной связью с ней. — Ей предстоит пройти долгий путь. Но она снова разговаривает. Парни обменялись взглядами, прежде чем Конни произнёс: — У неё какой-то грипп? Её тошнит по утрам. — Это не такая болезнь. — Что вы имеете в виду? Леви занервничал. Желание солгать — редкое для него явление. Ложь была для Подземелья, для тех, кого он давно оставил позади. Не для солдат под его командованием, рискующих жизнью. И не для людей, которые были с Микасой с курсантских времен. Они заслуживали того, чтобы знать. — Когда Микаса привела в действие взрывчатку, она не собиралась выживать, — пояснил он. Глаза Конни расширились, осознание происходящего окрасило его янтарные радужки в тёмный цвет. Жан сдвинулся на скамейке и посмотрел на пол. — Но она выжила. Похоже, прикинуться мёртвой и уснуть проще, чем смотреть правде в глаза. Осталась невысказанной мысль, которая распускалась, как ядовитый сорняк каждый раз, когда Леви видел её ничего не выражающий взгляд. Микаса приняла решение и я забрал его у неё. Она не хотела убивать Эрена. Она решила умереть вместе с ним. Воспоминание о том, как Микаса нажимает на рычаг и улыбается, леденило его кровь. Вид капитуляции в её глазах заставил Леви, превозмогая боль, подняться на ноги. Леви помнил каждое мгновение. Лезвие, вонзённое в затылок Эрена, мучительную боль в спине, вес Жана на бёдрах, и каждый шаг вперёд. Слёзы, горячие и незнакомые, которые падали из его открытого глаза. Но прежде всего — бушующие мысли, которые до сих пор отдавались эхом. Нет… Только не снова, только не снова… Леви видел эти улыбки в прошлом. Изабель, Фарлан и их настойчивые заверения, что они прекрасно справятся без него, а затем их окровавленные части тела. Вспышка руки Эрвина, отталкивающей иглу. Непоколебимая решимость Ханджи, загнанной в угол приближающимся Гулом. Слова последнего прощания — «Посвяти своё сердце» — звенели в его ушах. После каждой потери тело Леви будто немело. Леви говорил себе, что это проклятие его рода Аккерманов. Но в глубине души он знал, что это его бездействие убило их всех. Он мог бы оживить Эрвина. Остановить Ханджи. Остаться с остальными, защитить их. Он высек в своём мозгу непреложную истину своего существования: люди, о которых он заботился, умирали. Быть другом Леви Аккермана было сродни жуткому желанию смерти. И он заслужил все свои страдания, если стоял в стороне и наблюдал, как это происходит снова. Спасение Микасы вызвало бы у него наименьшее сожаление, но причинило бы ей наибольшую боль. Когда Леви добрался до неё, он спросил себя, кем он был: трусом? Или эгоистом? Ответом был шёпот, горячо шипящий в его крови. Эгоистом. Он не жалел, что спас Микасу. Даже несмотря на то, что она могла возненавидеть его за это. Это вина Леви, что она сейчас страдает, и он поклялся сделать всё, чтобы она встала на ноги. Чем больше времени ей на это потребуется, тем дольше он будет оставаться рядом с ней. — С ней… с ней всё будет в порядке? — голос Жана задрожал, прорываясь сквозь пелену воспоминаний. Леви поднял взгляд, когда Конни положил руку на плечо Жана. — Да. С ней всё будет хорошо, — ответил Леви. И он убедится в этом. Или умрёт, пытаясь. — Точно. Я знаю, что она в надёжных руках. Нельзя, чтобы в отряде был ещё один идиот-самоубийца, верно? Рука Конни отошла от плеча Жана, и он посмотрел в сторону двери. Все они потеряли Эрена за последние несколько месяцев. Возможно, они приняли это в разное время, ещё до его смерти. Но смириться с Гулом было ничуть не легче. Или с мыслью о том, что они так близки к тому, чтобы потерять и Микасу. Конни помог Жану встать. Они направились к выходу, и Конни что-то сказал Жану под нос, прежде чем исчезнуть в дверном проёме. Жан задержался на пороге, стоя лицом к двери. — Капитан. У меня не было возможности сказать это, но… — он оглянулся через плечо, жестом показывая на свою ногу. — Спасибо. За мою жизнь. — Не трать её впустую, Кирштайн. Жан отдал честь и, ковыляя, вышел за дверь, оставляя Леви в долгожданном молчании. В какой-то момент он задумался о том, чтобы передать свою должность Жану. Но с его раной и неопределённой судьбой Разведкорпуса это больше не вариант. Из него получился бы способный лидер, но Леви никогда не стал бы никому навязывать своё бремя. Спустя несколько минут вернулся Армин, неся небольшой металлический поднос с медицинскими принадлежностями. — Это займёт всего несколько минут, — настоял он, садясь на скамейку и молча разматывая руку. Когда Армин снял последнюю повязку, Леви зашипел от пронзительной боли в вновь открывшейся ране. — Извините, — сказал Армин, откладывая окровавленные тряпки в сторону. Вытерев кровь салфеткой, он осмотрел швы. — Как часто вы меняли повязки? Леви не нравилось, к чему вёл этот вопрос. — Каждый день. — Это больше раздражает рану, чем помогает ей. Края выглядят так, будто они продолжают открываться, хотя основная часть почти зажила. Ханджи хорошо поработала со швами. Не трогайте руку около недели и держите её сухой. И, я не думаю, что должен это говорить, но… — Это приказ, — закончил Леви, нахмурившись. Бинты будут грязными после недели верховой езды и ночёвок под открытым небом. Он вздохнул. — Покажи мне, как их заворачивать. — Конечно. Но сначала… — Армин потянулся за спину и поднял маленькую деревянную баночку с мазью. Сначала она жгла, но потом стала холодной и успокаивающе подействовала на раны. Армин достал новые бинты. — Итак, кажется, Энни помогла вам сегодня утром? Леви наблюдал за точными, диагональными движениями Армина, делая мысленную заметку повторить это позже. — Да. Думаю, они добрались до ванной, так что это уже что-то. — Мне жаль, — сказал Армин после долгой паузы. Его руки замерли. — Меня почти не было рядом, чтобы помочь. С Микасой. — Ты командир Разведкорпуса. У тебя и так много забот. Армин возобновил обмотку, но медленнее, чем раньше. — Вы правы. Но, правда в том, что… я боялся. Что я сделаю ещё хуже, находясь рядом с ней. Что я слишком сильно напомню ей Эрена, — следующие слова он произнёс почти шепотом: — Я должен был больше стараться, чтобы она открылась мне. — Невозможно вести разговор с тем, кто не хочет говорить в ответ. Армин закончил и закрепил повязку металлическим штырём. — Наверное. Но… я всё ещё не знаю, смогу ли я встретиться с ней лицом к лицу. Я хочу быть сильным для Микасы, когда увижу её снова. Это важно для меня. Но каждый раз я словно нахожусь на краю Стены. Я не знаю, как быть сильным, когда мне кажется, что я могу сорваться в любой момент. — Ей не нужна твоя сила, — ответил Леви, садясь прямо, чтобы осмотреть повязки. — Может быть, ей просто нужно знать, что ты не отказался от неё. Армин ничего не сказал, снимая медицинские перчатки и откладывая их в сторону. Часть напряжения в его плечах ослабла. — Да. Возможно, вы правы. Спасибо, что присмотрели за ней, капитан. Я уверен, что со временем всё встанет на свои места. — Вы, сопляки, сможете пережить невозможное, — проворчал Леви. Это лучшее утешение, которое он мог предложить. Леви подошёл к тазику и посмотрел на холодную воду. Он нагнулся, чтобы поднять стопку белья, и тут же в правой стороне позвоночника вспыхнула раскалённая боль. Сквозь стиснутые зубы вырвался крик. Леви опёрся одной рукой о раковину, чтобы поддержать себя, так как колени начали подкашиваться. — Капитан! — Армин присел рядом с ним, протягивая руку. Ещё один мучительный спазм сотряс тело, стало трудно дышать. — Не надо, — прошипел Леви, дрожа. — Не трогай меня. Армин опустил руку, но не отстранился. Через несколько мучительно коротких вдохов острота боли притупилась. Леви сделал первый глубокий глоток воздуха. Затем ещё один, желая избавиться от боли, несмотря на дрожь. После ещё нескольких вдохов он встал, стараясь не повторить движения, которые вызвали боль. — Что случилось? — спросил Арлерт, поднимаясь рядом с Леви. Он не ответил. Леви знал, что боль была вызвана тем, что он скрутился в неудобном положении, когда удерживал Жана от падения на смерть. Вспышки боли случались только посреди ночи, Леви корчился на верхней койке в течение нескольких минут. Сначала это случалось только раз в четыре дня. Теперь он стал ожидать этого каждую вторую ночь. Леви надеялся, что всё пройдет, но с каждым новым приступом боль только усиливалась. И Армин увидел момент его приступа своими глазами. — Ничего страшного, просто остатки напряжения после битвы. Пройдёт. — Это ведь не в первый раз, да? Чёрт. Этот парень слишком умён. И слишком высок. — Нет. Мне просто нужен сон и твёрдая земля. И нормальная кровать. Армин настороженно посмотрел на Леви. — Ну, я согласен, что вам нужен отдых, но если всё настолько плохо, что вы теряете способность дышать, то это уже серьёзно. Я не врач, но когда мы вернёмся в город, вам следует обратиться к лекарю. На всякий случай. Леви уставился на груду грязного белья, беззвучно проклиная себя. Он не мог точно определить, какое именно движение вызвало боль. Рука Армина легла на плечо Леви. — Я всё сделаю, капитан. Леви подумывал о том, чтобы вырубить Арлерта, но его рука болела. Хотя он амбидекстр, его левая рука не обладала такой обездвиживающей силой, как правая. Вместо этого мужчина пошёл налево, к двери. — Леви, — позвал Армин. Леви не желал больше говорить об этом, он хотел закончить свои дела и забыть о случившемся. — Вы в порядке? — спросил командир. — Я имею в виду, не физически. Я знаю, что вы заботитесь о Микасе один. Но я здесь, если нужно поговорить. Если это покажется слишком тяжёлым. У Леви болел правый висок. Микаса не была обузой. Если на то пошло, она давала ему повод сосредоточиться и отвлечься от остальных. Держать их на безопасном расстоянии — так будет лучше для всех. Так ведь меньше шансов, что они пострадают? — Я в порядке, Арлерт. Не стоит беспокоиться. — Знаете, вы могли бы присоединиться к нам за завтраком, если… — Спасибо, — ответил Леви. — Я не голоден. Он открыл дверь и захлопнул её за собой. Гул и сильное раскачивание поезда подталкивали тошноту, зарождающуюся в его желудке. Спина всё ещё болела при каждом шаге, но этого было недостаточно, чтобы Леви упал на колени. Ванная для мужчин, к счастью, была пуста. Вдоль стены, напротив баков с водой, были расположены несколько занавешенных «постов», по одному на каждого солдата, где можно сушить, складывать и хранить белье. Отодвинув перегородку на своём посту, Леви обнаружил чистое бельё и постельное, сложенное в стопку. Затем он увидел это: Вторая пара спальной одежды Микасы лежала поверх свёртка. Насколько ему известно, это единственная чистая одежда, которая у неё сейчас была. Наверняка у Микасы была гражданская одежда в сумке, но даже мысль о том, чтобы порыться в её вещах, казалась Леви нарушением личного пространства. Проклятье. Осторожно, не разжигая боли, Леви засунул бельё под левую руку и вернулся в комнату. Он положил чистое постельное на стул и взял одежду Микасы. Глядя на неё, Леви вспомнил моменты, когда чувствовал тянущую боль в нижней части живота. Моменты, о которых он не хотел думать слишком долго. Но наедине с собой, в тишине, они всегда задерживались на переднем плане его мыслей. В первый раз это случилось, когда Леви понял, что Микаса не носит нижнего белья. По крайней мере, в последнее время она не беспокоилась об этом. После этого трудно было забыть о том, что под её тонкими хлопчатобумажными шортами была только кожа. Или когда Леви случайно увидел изгиб груди Микасы через щель в двери их комнаты, когда она натягивала чистую рубашку. Он чуть не выронил свой чай. Леви не ожидал, что она проснётся так рано. Иногда он засиживался допоздна, читая при свете луны. Микаса ворочалась во сне, время от времени раздвигая длинные бледные ноги. На коленях красовались синяки. Они появлялись на коже Микасы, когда та ударялась о стену во время кошмаров. Леви боролся с желанием протянуть руку и оценить повреждения. Если Микаса была особенно беспокойной, то со временем пояс её шорт поднимался, обнажая изгиб задницы. Каждый раз, когда Леви ловил себя на том, что смотрит на Микасу, он прикрывал её одеялом. Эти ночи заканчивались тем, что Леви смотрел в потолок, необычайно беспокойный, прислушиваясь к её учащенному дыханию. Он говорил себе, что эти взгляды были только для того, чтобы оценить её состояние. Она похудела. Ему нужно было удвоить свои усилия, чтобы заставить Микасу поесть. По ночам, когда Леви возбуждался при виде Микасы, он говорил себе, что это потому, что у него ни с кем не было секса в течение пяти лет. Его партнёрши по постели никогда не были стабильными. Первый раз Леви был сразу после того, как он пришёл в Разведкорпус. И потом всего несколько раз. Это никогда не было чем-то большим, чем просто выплеском накопившейся энергии. Не то чтобы Леви не наслаждался сексом. Это было такое же возбуждение, как в бою, только с более приятной отдачей. Но после нападения на Марию в его голове не было места для таких мыслей, кроме разведывательных миссий и расправы над титанами. Впрочем, это не мешало разведчикам трахаться друг с другом. Леви заставал новобранцев за этим занятием более двух десятков раз. Но он понимал, почему они это делают. Тесные помещения, опасные для жизни ситуации, гормоны. У солдат редко была возможность переодеваться в личных комнатах, поэтому он видел всех мужчин и женщин в своих отрядах в разном обличии. Но даже так его мысли не задерживались ни на одной обнажённой коже. Пока он не привлёк Микасу в качестве спарринг-партнёра для обучения новобранцев рукопашному бою. Поначалу он видел лишь жёсткие грани её силуэта, сосредоточившись на изучении стиля боя. Но со временем Леви заметил и другие её черты. Довольное выражение на лице после удачной тренировки. То, как Микаса избегала его взгляда после проигрыша, но всегда оставалась на чай после того, как они заканчивали уборку двора. Её напряженную сосредоточенность на любой задаче, от боя до чистки снаряжения УПМ. Микаса редко улыбалась, но наставляла новобранцев с теплотой, которой не хватало ему самому. Несмотря на то, что девушка была Аккерманом, она унаследовала открытость — то, чем ни Леви, ни Кенни никогда не обладали. В те ночи Леви говорил себе, что его влечение к Микасе вызвано тремя причинами: нехваткой адреналина, чтобы занять его тело, сексуальной депривацией и частой близостью к ней. Вот и всё. Но когда Леви приблизился к женской душевой с её одеждой в руках, он не мог перестать представлять обнажённую Микасу за дверью. Пытаясь проветрить голову, он постучал в дверь и понял, что боль в спине утихла. По крайней мере, сейчас. Когда дверь открылась, Энни стояла там, загораживая большую часть порога. Он протянул одежду. — Вот. Это чистое. Энни не двигалась. Леви перенёс свой вес на противоположную ногу, чувствуя, как её глаза пронзают его. — Проблемы, Леонхарт? — Леви? При звуке его имени его глаза сфокусировались через плечо девушки. Микаса стояла рядом с раковиной, завёрнутая в одно белое полотенце. Её глаза слегка расширились, но она не отвела взгляд. Леви тоже не отвёл: он смотрел, как капли воды падали с её волос на плечи и вниз по рукам. — И это всё? — спросила Энни, с ухмылкой забирая у него одежду. Повернуться и уйти означало бы поражение — признание понимающего взгляда, которым Энни одарила его. Вместо этого Леви посмотрел мимо блондинки прямо на Микасу. — Подожди в комнате, когда закончишь. Я пойду, принесу нам еды. Не говоря больше ни слова, Леви пошёл обратно по коридору и не остановился, пока не оказался в мужской душевой. Еда может подождать, решил Леви, беря чистое полотенце. Ему срочно нужно в ванну.

***

Энни закрыла дверь и повернулась к Микасе, протягивая ей майку и шорты. — Вот. Одежда была лёгкой, с ароматом мяты и чая — его запахом. Микасе стало стыдно, когда она поняла, что это всё, что она носила в течение последнего месяца. Девушке придётся найти свою гражданскую одежду, когда она вернётся в комнату. Если она будет достаточно быстрой, то успеет переодеться до возвращения Леви. — Думаешь, сможешь дойти сама? — спросила Энни, придвигая стул обратно к стене. Микаса кивнула. Когда Энни повернулась, чтобы уйти, что-то недосказанное поднялось в горле. — Эй, Энни. Спасибо за… за все. Девушка не посмотрела на брюнетку, но её рука на дверной ручке замерла. — Я не смогла убрать колтун из твоих волос. Мелькнувшая улыбка, первая за несколько месяцев, казалась на губах чужой. — Я справлюсь с этим. Дверь захлопнулась, и тишина стала звенящей. Микаса прижала руки к груди, оглядывая пустую комнату. Она одна, как и хотела, но не совсем так, как она себе представляла. Когда Микаса вернулась в свою комнату, она увидела её совсем другой, чем помнила. Может быть, дело в разобранных матрасах и подушках? Или в куче постельного белья, сложенного на стуле Леви? Присев на край кровати, она поняла — ничего не изменилось. Это просто угол, с которого она знала эту комнату. Это всё тот же матрас, на котором она пролежала не вставая по крайней мере неделю. Подумав, что можно протереть пыль на полках, Микаса повернулась к банкам с полевыми цветами. При ближайшем рассмотрении она поняла, что Леви сделал всё за нее: нет ни одного опавшего лепестка, полки чисты. Цветы, обрамляющие её отражение, притянули взгляд. Слева от Микасы — скопление нескольких мелких цветков, переходящих от голубого к фиолетовому с жёлтым кольцом в центре. Гортензии. «Армин», гласила этикетка. Белые лилии, лепестки которых загибались назад на концах. «Жан». Одуванчики, маленькие солнечные лучи, манящие и яркие — «Конни», конечно. Был даже букет от Райнера, Пик, Фалько и Габи — тюльпаны разных оттенков. Может быть, они подарены от их имени её друзьями? Дыхание вырвалось из лёгких, когда Микаса увидела скопление фиалок на верхней правой полке. Внезапно она снова оказалась в саду со своей матерью.       Идя бок о бок, Микаса слушала, как её мать называла каждое растение и перечисляла различные способы его применения в медицине. Затем она заметила на краю садовой грядки пурпурную массу, резко выделяющуюся на фоне яркой зелени. При ближайшем рассмотрении Микаса увидела десятки, может быть, сотни цветков. Цвета глубокого серо-фиолетового оттенка тянулись из белого пыльцевого центра. Их не было накануне, когда они пропалывали сад.       — Мама, что это?       — Хм? — женщина присела рядом с Микасой. — О, боже. Наверное, прошлой ночью шёл дождь. Я не уверена, как они называются по-научному, но твой отец называет их штормовыми фиалками. Они всегда появляются вот так — сотни штук после грозы, — она наклонилась, словно собираясь поделиться восхитительным секретом, и прошептала: — При правильных условиях они могут покрыть целые поля за одну ночь.       Микаса улыбнулась и с благоговением уставилась на цветы. Её мать протянула руку и сорвала несколько, поднеся их к лицу Микасы. Лепестки мягко прижались к её щеке.       — Я думаю, это твои цветы, малышка Мика, — она провела лепестками так, что они коснулись уголка её глаза. — Один цвет. Идеальная пара.       Микаса пришла в восторг от этой мысли. Она посмотрела в серые глаза мамы и сказала:       — Значит, это и твои цветы, мамочка.       На это женщина улыбнулась. У Микасы перехватило горло при виде этого образа, слёзы собрались в уголках её глаз. Воспоминания о матери всегда были окрашены кровью, глазами, расширенными от страха, и предсмертными криками. Но теперь Микаса видела её улыбку, её глаза. Она видела, какой была её мама перед смертью. Странно, что цветок заставил её это вспомнить. Это был просто сорняк. Большинство фермеров считали штормовые фиалки неприятностью, потому что они могли быстро захватить целые поля. Микаса не видела их уже много лет. Они принадлежали ей и её матери. Микаса осторожно подняла банку с полки и перевернула этикетку. «Леви». Она явно была ошеломлена. Тем, что Леви вообще собрал цветы, испачкав при этом руки. Тем, что он выбрал именно эти. Он же не мог знать, какие драгоценные воспоминания они вызовут из самых глубоких глубин её сознания? Проводя пальцем по высохшим чернилам, Микаса увидела его имя без титула — странное зрелище. Она не могла перестать смотреть на безупречный почерк, точность каждого штриха. Это противоречило жестокости его клинков. Знание того, что он владел мечом совсем иначе, чем пером, интриговало. Микаса знала, что Леви амбидекстр, но какую руку он предпочитает для чая, не могла вспомнить. Она подумала о той ночи, когда впервые заметила его, сразу после вступления в Разведкорпус.       Товарищи Микасы ушли спать, но ей не давало покоя нервное напряжение, вызванное предстоящим заданием. Их число сократилось вдвое по сравнению с предыдущей вылазкой. Зайдя в столовую, чтобы выпить стакан воды, она ожидала, что там будет пусто. Но капитан был там — он заполнял бумаги под светом единственного фонаря.       Леви поднял глаза, когда Микаса вошла, и поднёс чашку к губам. Поставив её на место, он произнёс:       — Никакого алкоголя, Аккерман. Завтра вы мне нужны в адекватном состоянии. Есть чай, если ты хочешь пить.       Она вежливо отказалась и предпочла воду. Сидя за столом, Микаса пыталась сосредоточиться на чистке своего снаряжения УПМ, а не на завтрашнем задании. Она просидела так не менее часа, время от времени бросая взгляд в сторону Леви и пытаясь запомнить, в какой руке он держит чашку. Её желудок завязался узлом от дыры в памяти. Почему это вообще должно что-то для неё значить? Это не изменит прошедший месяц и не исправит его. Но это имело значение в данный момент. Они прожили вместе больше месяца, Леви заботился о ней, а она даже не могла вспомнить, левша он или правша. Банка в её руках задрожала. Неужели Микаса действительно так далеко зашла? Свежие слёзы потекли по лицу девушки, когда она поставила цветы на место и заметила своё отражение в зеркале. Её сильные руки стали слабее, локти выпирали под острым углом. Рёбра выделялись на фоне кожи. Кусание губ и щипание щёк ничего не делало ни с бледностью, ни с темными кругами под глазами. Единственное, что осталось нетронутым, — это волосы. Микаса вытянула резинку, позволяя прядям упасть, и попыталась вспомнить, когда она стриглась в последний раз. Должно быть, это было до того, как они отправились в Марли. Теперь концы касались ключиц. Прочесывая пальцами пряди, девушка наткнулась на колтун на затылке. Под кроватью, в сумке, Микаса нашла расчёску. Она подтащила стул к зеркалу и села. Подняв расческу к голове, Микаса замерла при виде своего запястья. Три перекрещивающихся меча, окружённых кругом. Азумабито и Аккерман. Две могущественные линии проходили через её кровь. Но сейчас Микаса распадалась на части. Её начальство всегда хвасталось, что она стоит сотни солдат на поле боя. Это всегда звучало как шутка. Слёзы вернулись, бешеное расчесывание сменилось сильным дерганьем, приносящим новые слёзы и злость. Микаса сказала Энни, что справится с этим. Но, возможно, она не сможет. Она жалкая. Слабая. Внезапное движение руки вокруг её запястья остановило движения. В отражении зеркала Леви стоял прямо перед ней. Его здоровая рука держала поднос с едой, а перевязанная всё ещё лежала на её запястье. — Если ты хочешь более короткие волосы, просто подстриги их. Не нужно выдергивать. Микаса поймала взгляд Леви в зеркале, снова замечая синеву его глаз. Ту, от которой она не могла избавиться ни в бодрствовании, ни во снах. — Там колтун, — прошептала она, надеясь, что Леви не заметил дорожки слёз на её лице. Отпустив запястье Микасы, Леви поставил еду на раскладной столик и встал позади. Он вырвал расчёску из руки девушки и беззвучно начал работать над узлом в волосах. Его мягкость удивляла её. Леви немного дёргал волосы, но это было не больно. По мере того, как Леви продолжал работать, внутренний гнев и слёзы утихли. Микасе стало всё труднее сосредоточиться на чём-то другом, кроме близости и тепла, исходящего от кожи мужчины. Его запах наполнил комнату, волосы были влажными. Должно быть, он принял ванну. Эта мысль заставила Микасу покрыться мурашками. Микаса следила за наклоном его бровей и заметила темные круги под глазами. А его ресницы — всегда ли они были такими длинными? Покоящийся изгиб рта Леви немного смягчался, когда он был сосредоточен. Шрам хорошо зажил, и Микаса поняла, что в нём не было ничего отталкивающего. Почему она никогда не замечала резких линий его челюсти? Между ног возник жар, и она внутренне отшатнулась от этого ощущения. Что с ней не так? — Пытаешься испепелить меня? Его дыхание на её шее не помогло ей вернуть самообладание. Кровь прилила к лицу. Леви поймал не только её взгляд, но и восхищение. — Нет, просто… — было почти невозможно сосредоточиться на чём-либо, кроме его пальцев в волосах. То, как Леви разделял колтун на мелкие части, прежде чем расчесать их... Это чувство… — Где вы этому научились? Леви посмотрел на Микасу так, будто у неё выросла третья рука. — Расчёсывать волосы? Ты ударилась головой в ванной? Микаса вздохнула, слишком взволнованная, чтобы найти нужные слова. — Неважно. Взгляд мужчины стал отстранёнными на несколько секунд, прежде чем он ответил: — Моя мама. Я расчёсывал ей волосы, когда она болела. Леви умело скрывал боль на своём лице. Единственным признаком огорчения была стиснутая челюсть. Микаса знала, что его мать умерла, когда он был маленьким, но насколько? — Сколько вам было? Когда вы её потеряли? Сначала Леви не ответил. Закрыв глаза, чтобы не смотреть на него, Микаса гадала, услышал ли он её. Наверное, это слишком болезненная тема. Может, ей не стоило ничего говорить? — Мне было восемь, — наконец ответил Леви. — А тебе? Микаса открыла глаза, посмотрела на своё отражение и увидела там сходство с матерью. — Девять. Наступившая тишина стала более комфортной, когда Леви в последний раз расчесал её волосы. Он положил расчёску на нижнюю полку, затем провёл пальцами по волосам, от висков к затылку, собирая локоны. Одна из прядей упала на плечо Микасы. Она дернулась, чтобы убрать её назад, но Леви успел первым. Кончики его пальцев задержались у её ключицы. По рукам пробежали мурашки. Затем Леви отступил назад, завязал хвостик и слегка дёрнул его. — Ты костлявая, — Леви взял второй стул из угла и поставил его на противоположной стороне выдвижного стола. — Больше никаких пропусков приёма пищи. Я без проблем привяжу тебя к этому стулу и буду кормить насильно, если ты откажешься есть. Инстинкт возразить исчез под влиянием слов Энни, цветов и образа улыбающейся матери. Его рук в её волосах. — Я буду есть. Не нужно привязывать. Судя по сузившимся глазам Леви, он ей не поверил. Он первым разорвал зрительный контакт, отвернулся и начал выгружать еду с подноса. Микаса поняла, что на ней всё ещё шорты и майка. Она не могла сидеть весь обед в таком виде! — Можете передать мне мою сумку? Подняв бровь, Леви посмотрел на пол позади себя и схватил сумку за ручки. Микаса старалась не задеть руку Леви. Внутри сумки она нашла свою униформу, пару брюк и рубашек на пуговицах. Затем девушка достала более мягкие хлопковые штаны и голубую рубашку с длинными рукавами. Вообще, это спальная одежда, но, по крайней мере, она была более плотной, чем её нынешняя. — Мне нужно переодеться, — сказала она, стараясь говорить непринуждённым тоном. Выражение лица Леви не поддавалось прочтению, когда он скрестил руки и повернулся лицом к кроватям. Конечности чувствовали себя неловко, когда она начала раздеваться. То, что Микаса была обнажена так близко к капитану, вызывало у неё паранойю, что он каким-то образом всё ещё может видеть ее, несмотря на то, что тот сидел лицом в сторону. Девушка быстро оделась и поставила сумку в угол, напротив сумки Леви. Мужчина повернулся, и они оба устроились по обе стороны стола. Аромат бульона и хлеба поразил Микасу. Она подавила стон, а желудок заболел от предвкушения. Запах напомнил ей о доме, о твёрдой земле. Колено Леви уперлось в её, когда девушка подвинула свой стул вперёд. Микаса напряглась, но ему либо было всё равно, либо он этого не заметил, откусывая первый кусочек хлеба. Они ели в тишине, и Микаса была вынуждена сдерживать себя, чтобы не наесться до отвала. Она понимала, что ей станет плохо, если она будет есть слишком быстро. Когда они закончили, Леви сложил тарелки и отставил их в сторону. Мужчина откинулся на стуле, держа в руке чашку. — Будет хорошо, если тебя не вырвет утром. — Вы сердитесь, потому что вам приходится убирать за мной? Леви замер. Чашка была наполовину поднята ко рту, когда он поднял на Микасу бровь. Она не знала, почему это сказала, и откуда взялась такая смелость. Должно быть, еда восстановила часть энергии. — Надо было раньше заручиться помощью Леонхарт, — на губах Леви заиграло что-то похожее на забаву. — Всего пара часов, а ты уже шутишь. — Тогда, может, вам стоит навестить её? Леви наклонил голову в сторону, изучая Микасу. Что с ней происходит? Она никогда не была такой наглой — особенно с ним. Такой ответ граничил с неподчинением. Микаса ожидала наказания, но вместо этого Леви засмеялся. Низко и мелодично. Она слышала этот смех только один раз, и тогда это тоже было неожиданно. В этом звуке было что-то манящее и успокаивающее… — Не помню, когда смеялся в последний раз, — Леви посмотрел вдаль, уголки его рта подергивались едва заметной улыбкой. — Спасибо. — Это меньшее, что я могу сделать, — слова вылетели из уст прежде, чем Микаса успела их остановить. Леви посмотрел на девушку уголками глаз, прежде чем его безразличная маска снова опустилась на лицо. Она почти пожалела, что заговорила. Но теперь, когда Микаса начала, она почувствовала, как слова начали подниматься в горле. — Капитан… — Я же просил тебя не называть меня так. — Хорошо, — Микаса согласилась, делая глубокий вдох. — Леви. Я хотела поблагодарить тебя. Колено Леви продолжало упираться в её колено, но он молчал. — Я знаю, я была… потеряна с тех пор… — Микаса посмотрела вниз. Вдох, выдох. — После смерти Эрена. Дрожь пробежала по рукам и проникла в горло. Девушка сглотнула, пытаясь заставить слёзы вернуться обратно. Соберись. Взрывчатка снова пронеслась в её голове. Армин, прыгающий через стол, и кулаки, набрасывающиеся на Эрена. «Я всегда ненавидел тебя, Микаса». Взрывы, которыми были отмечены его последние мгновения, и звон в ушах после них. Первые слёзы пробились сквозь ресницы и упали на дрожащие руки. — Эй. Леви взял её за руку. Подавив рыдание, Микаса сделала глубокий вдох, зажмурив глаза. Даже сейчас ему приходилось поддерживать её, чтобы она не рассыпалась на части. Но тепло его ладоней, медленные круговые движения большого пальца по коже притупляли боль и отгоняли воспоминания. Дождь застучал в окно, и девушка открыла глаза. Леви был рядом с ней. Когда он успел придвинуть свой стул? Он наклонился вперёд, опираясь локтями на колени. Её руки по-прежнему были сцеплены в его собственных. Выскользнуть из его хватки было бы легко, но Микаса обнаружила, что не хочет этого. Она поняла, что снова может дышать без паники, сжимающей грудь. — Ты ещё здесь? — Да, — ответила она. — Думаю, да. Извини. — Тебе не нужно извиняться. — Да, я знаю, — что-то застыло внутри Микасы. Наверное, хрупкая решимость. Но её было достаточно, чтобы сказать то, что нужно. — Я не могу даже поблагодарить тебя за заботу обо мне без слёз. Или сказать, что мне жаль, что я была обузой и неблагодарной. И слабой. Я отгораживалась от всех. Я должна была быть здесь для своих друзей, для всех вас — но я не была. Так что, да. Извинение кажется необходимым. Её глаза встретились с его. — Спасибо. За то, что заботился обо мне, когда не нужно было. И говорил со мной, даже когда я не отвечала. За цветы и… за то, что поддерживал во мне жизнь. Даже когда мне хотелось просто исчезнуть. Я ещё не знаю как, но я найду способ отплатить тебе. Не отводя взгляда, Леви ответил: — Благодарность принята, но ты мне ничем не обязана. Это не долг, — мужчина посмотрел вниз на их руки и несколько раз провёл подушечкой большого пальца по её запястью. — Но… если ты хочешь сделать что-то для меня… — Всё, что нужно, — сказала Микаса без колебаний. Его большой палец замер, и Леви тихонько вздохнул. — Всё, что мне нужно… И тут Микасу осенило: Леви не собирался просить её сделать что-то для него. Скорее всего, он хочет, чтобы она сделала что-то для себя. Но её слова, кажется, заставили его задуматься. Как будто было что-то, чего он хотел, но не мог попросить. И не мог получить, даже если попросит. Воздух воспламенился безмолвной, безымянной энергией, которая заполнила пространство между ними. Микаса с болью ощущала прикосновение своей кожи к ткани одежды, жар своего лица. Её руки в его руках. Леви смотрел в сторону кровати. В тот момент, когда Микаса подумала, что напряжение съест её заживо, мужчина сел, убирая руки. Леви слегка погладил её по волосам, всего один раз. Странно, но этот жест успокоил. Как будто Микаса снова почувствовала себя реальной. Она не была призраком, запертым в её теле. — Мне нужно, чтобы с этого момента ты нормально ела, отродье. Леви отодвинул стул на свою сторону стола и сел. Их колени больше не соприкасались. — Я могу это сделать, — ответила Микаса. Глядя в окно, девушка подумала, не привиделось ли ей это. Снаружи облака низко нависали однородным серым покрывалом, проливая в комнату приглушённый свет дождя. Вытоптанный ландшафт мелькал мимо, усеянный пятнами зелени, которые каким-то образом уцелели после разрушений, причиненных Гулом. Жизнь была там, где её не должно было быть. Леви нарушил тишину. — Просто пообещай мне, что будешь продолжать пытаться. Жить. Микаса уже слышала эти слова раньше. Борись. Продолжай бороться. Продолжай. Голос Эрена, постоянно звучащий в её голове. Прошли годы с тех пор, как он говорил ей это. И всё же эти слова продолжали входить в её жизнь, на этот раз через Леви. — Это приказ, — добавил Леви с ноткой сарказма. Микаса посмотрела на него. — Если ты не хочешь, чтобы я называла тебя «капитан», попробуй не приказывать мне. Его бесстрастный взгляд — это предупреждение. Микаса всё ещё не согласилась на то, о чем он просил. Она снова посмотрела в окно. — Я обещаю, Леви. Жить.