Пути в созвездиях

Микаса дрожала от холода, глаза были по-прежнему закрыты, а в голове проплывали слова кошмара. Винсент вышел на свет и сгорел в пепел вместе с деревом. Слова Ноя, вспомнила она, приходя в себя. Слова, которые он бормотал снова и снова, прежде чем исчезнуть. Признание Леви, сделанное две ночи назад. Я… смотрел, как ты горишь. Тревога поселилась в грудной клетке, когда Микаса потянулась, ухватившись лишь за простыни и остатки тепла. Садясь и протирая глаза, она заметила, что пламя в очаге еще мерцало. Снаружи все еще было темно. Леви не мог быть далеко. Но почему он ушел? Бессонница? Или… У девушки заныло в животе, когда она перекинула ноги через край кровати. Вчерашний вечер пронесся в ее голове: Леви, преследуемый призраком, и метель. Микаса бросила взгляд на окна — снег пока не падал. Она встала и натянула простыню, пересекая комнату. Тишина. В воздухе витал электрический ужас, пронизывающий до костей. Завернув за угол в коридор, девушка нашла мужчину — он сидел на полу, прислонившись спиной к стене, голова лежала на коленях. Микаса вздрогнула. Что-то не так… — Леви? Он медленно поднял голову. Внутри разлился жалкий яд от его пустого, ледяного взгляда. Черные ресницы были мокрыми, волосы взъерошились, а на бледном лице блестели капельки пота. Микаса присела и дотронулась рукой до лба Леви — липкого и холодного. Мужчина вздрогнул от ее прикосновения, и она отдернула руку, потеряв дар речи. Даже когда Леви рухнул в лесу от горящей боли в спине, он не отстранился. Он извиняюще вскинул брови, но безразличие с каменным лицом вернулось так быстро, что Микаса задумалась, не привиделось ли ей это. Она сжала руку в кулак, позволяя ей упасть на бок. — Леви, что случилось? Ты выглядишь… Потерянным. Больным. Расколотым. Испуганным. Когда мужчина не ответил, Микаса медленно потянулась к нему. На этот раз Леви позволил девушке прикоснуться к себе. Она помогла ему встать на ноги, провести его через комнату и уложить на кровать. Затем Микаса заметила, как мужские руки дрожат и сжимают книгу в кожаном переплете с пожелтевшими страницами. — Что это? — спросила девушка. По позвоночнику пробежали мурашки. Леви не двигался и не говорил. Казалось, он не дышал. Прикусив язык, чтобы не прикоснуться к нему, Микаса наклонилась и выхватила книгу из его нежной руки. Помятый корешок раскрылся, открывая первую страницу. Затаив дыхание, она посмотрела на имя, нацарапанное черными чернилами. Ной Аккерман. — Леви, — девушка сглотнула, пытаясь сдержать дрожь в голосе. — Откуда это? Опять тишина. Паника начала подниматься в груди. Микаса чувствовала, как Леви ускользал от нее. Она слегка откинула волосы с его лба и провела рукой по лицу. Глубокие тени очерчивали голубые глаза, его гримаса была искажена… Смятением? Замешательством? Болью? Сколько часов или минут назад Леви шептал имя Микасы и держал ее в своих объятиях? Она сидела рядом с ним. Тошнота усиливалась, когда он отказывался встречаться с девушкой взглядом. Мужчина вздохнул, нахмурив брови и посмотрев в пол. — Я проснулся и… Это место гнило. Снова сдвиг времени, — ответил он. Голос хрипел, как будто Леви кричал. Мужчина кивнул на книгу. — Нашел это на теле Ноя Акермана. Он… умер здесь. В этом доме. И… Микаса застыла, узнавая в чертах Леви опустошение. Такое же, что и прошлой ночью. — У тебя было другое видение, — произнесла она, обхватывая себя руками. Леви кивнул один раз и закрыл глаза, как будто он хотел все забыть. Микаса тоже хотела. Его видение показывало, как она сгорает. Ее кошмар заканчивался ледяной тьмой. Отсутствие ее видения с момента выхода в горы — это кулак, сжатый вокруг ее сердца. Титан-Прародитель преследовал ее по периферии, в то время как ад Леви находился в открытом пространстве. Он мог появиться в любой момент. Девушка крепче прижала простыню к груди. Может быть, отдых рассеет ее страх. — Тебе лучше поспать. Мы можем… поговорить утром. Ночь зазвенела зловещим гулом, когда Леви перевернулся на бок, спиной к Микасе. Она накрыла его простыней и устроилась рядом, на расстоянии вытянутой руки. В горле встал комок. Леви явно было больно. Микасе так хотелось обнять его — так, как он обнимал ее после кошмаров. Но она не могла избавиться от ощущения неправильности — он вздрогнул от ее прикосновения. Девушка собиралась закрыть глаза, но кровать содрогнулась. Леви дрожал. Его кожа была ледяной, когда Микаса положила на него руку. Она накинула на мужчину вторую простыню и прижалась всем телом к его спине, согревая своим тревожным теплом. Он напрягся. — Все в порядке, — прошипел Леви сквозь стучащие зубы. — Тебе не нужно… — Ты замерзаешь, Леви. Так ты никогда не заснешь, — ответила Микаса, ослабляя руку на его боку. — Но… если ты не хочешь, чтобы я тебя обнимала, я не буду. Отчаяние разгорелось в тишине, мольба звучала в каждом ее выдохе. Девушка сильно прикусила губу, чтобы она не дрожала. Пожалуйста. Я не хочу отпускать тебя. Безответные объятия — достаточный ответ. Микаса отстранилась от мужчины, но надеялась, что он передумает. Сон без его прикосновений казался невозможным. Это всего лишь одна ночь, сказала она себе, когда начала отодвигаться. Дыхание сбилось от подавления слез. Леви повернулся к девушке лицом. Руки внезапно обхватили женскую талию и крепко прижали, вдавливая ее в себя. Его дыхание было учащенным, нуждающимся. Сердце бешено колотилось. Микаса судорожно сжалась в его объятиях, боясь, что в любую секунду Леви снова станет холодным. Их ноги переплелись среди бешеного дыхания. Руки Леви обхватили ее лицо. Мужчина притянул губы Микасы к своим, глубоко впиваясь в них и отрываясь только тогда, когда у обоих заканчивался кислород. Леви всегда возвращался обратно, не в силах насытиться. Микаса таяла. Руки вплетались в темные волосы, когда она снова приникала к его губам. Мужчина стонал, прижимаясь к ней бедрами. Его губы, язык, руки вызывали мурашки на девичьей коже. Они обменивались бездыханным шепотом — только именами друг друга. Руки блуждали в беспокойстве, ища то, что жило только в словах. Они искали друг друга, а открывали лишь просторы кожи. Микаса не была уверена, когда это закончится — она потеряла счет тому, сколько раз Леви произнес ее имя. Девушка погружалась в полусонное состояние. Осознание возвращалось только в кратких вспышках его губ на ее губах. Это был своего рода сон, перетягивание каната, чтобы не дать другому заснуть. Может быть, Леви прижимался к Микасе с этой же целью. Однако страх не покидал ее, поднимаясь от живота к груди и застывая там: его руки говорили не на языке желания, а на языке прощания. Проснувшись, Леви не продолжил лежать рядом с ней. Вместо этого он сидел за обеденным столом с кружкой в руках и смотрел в окно. На снег, который медленно падал с неба большими хлопьями. Аромат чая окружал Микасу, но не приносил утешения. Напряжение прошлой ночи все еще сохранилось. Леви посмотрел на нее, уголок его рта дернулся. Он отпил из кружки и прочистил горло. — Твои волосы. Микаса в замешательстве провела рукой по своим спутанным локонам. Результат их вчерашнего сближения. Его руки не спускались ниже талии, но их губы не разрывались, казалось, часами. Девушка внимательно изучила идеально вычесанную стрижку Леви — все свидетельства их близости были стерты. Сердце заколотилось в грудной клетке. Вместо того, чтобы утренний свет привел в порядок, он рассыпал на мелкие кусочки. Леви то избегал ее, то крепко обнимал. Смятение усилилось, когда мужчина сел рядом с Микасой на матрас и достал из сумки расческу, аккуратно расчесывая спутанные волосы. Что-то вроде молчаливого извинения? Зная, что его руки вызвали колтуны? Микаса прикусила язык, боясь, что слова испортят этот момент. Взгляд упал на маленькую книгу в кожаном переплете, лежащую рядом с матрасом. Леви закончил и завязал ее волосы сзади, не предлагая никакого другого ласкового жеста. — Ты… читал что-нибудь из этого? — спросила Микаса, кивая на журнал. — Не смог заставить себя. Она кивнула. Страницы могли содержать ключ к тому, как остановить пути от корней, или не содержать ничего полезного. Как сказал Армин: каракули сумасшедшего. Книга была такой же тяжелой, как отстраненное поведение Леви, когда они начали одеваться в свою форму. Когда девушка ополоснула его кружку, она почувствовала запах Дарджилинга — не Ассама. Пока они пешком поднимались на вторую за день вершину, Леви держал дистанцию, достаточную для того, чтобы они не разговаривали. Он отстал на сто метров. Потом на несколько минут. С неба падали крупные хлопья. У Микасы болел живот. Пустой, как снег по обе стороны от нее. На гребне вершины снегопад усилился, на недалеком горизонте вырисовывался Хребет. Сегодня вечером они достигнут третьей путевой точки. Завтра предстоял утренний поход к основанию Хребта — к тропам и координатам корней, скрытым в горе. Но чтобы сделать это… Микаса посмотрела вперед на следующую вершину: прямая, отвесная скала, пронзающая небо под углом почти девяносто градусов, а затем выравнивающаяся у вершины. На этой стороне горы не было деревьев. Девушка сделала глубокий вдох и достала их альпинистское снаряжение, ожидая, пока Леви догонит. Через пять минут он наконец появился в поле зрения. Ветер и снегопад усилились, а небо продолжало свое потустороннее колыхание. Увидев обрыв, мужчина нахмурился. Он не запыхался, не отстал от усталости. Это было намеренное расстояние. Микаса сжала кулаки. Не быть «слишком». Не быть навязчивой. К тому времени, когда они достигли подножия подъема, снег превратился в снежную бурю. Леви встретился с Микасой глазами только после того, как они застегнули обвязки и дополнительные слои, но и тогда быстро отвел взгляд. Подъем был крутой и не оставлял места для ошибок. Короткие схватки и ковыряние носком ботинка в мерзлом камне — шаблон, который фиксировал ее конечности от боли, но позволил разуму блуждать. Леви избегал ее. Микаса выпустила свой крюк для захвата, но сильный порыв ветра со снегом сбил его с курса, и она зацепилась за гладкий камень. В тот самый момент, когда сила тяжести взяла верх, Леви обхватил ее за талию и поймал. Используя их общий вес, он прижал тела к камню, пока ветер неустанно дул им в спины. Их капюшоны закрыли ее от рева в ушах. Они оба тяжело дышали. Было жарко. Они ближе, чем за весь день. Губы находились в дюймах друг от друга. Микаса не могла отвести от глаз, и Леви, казалось, тоже. — Ты в порядке? — спросил он. Еще один глубокий вдох. — В порядке. Спасибо. Микаса ожидала наказания за свое безрассудство, но мужчина просто кивнул и между вдохами сказал: — Давай двигаться дальше. Леви шел впереди, и, как ни странно, расстояние ослабляло нарастающую панику от их внезапного контакта. Страх, что она слишком навязчива, что она… Слишком. Достигнув вершины через полчаса, они оба отползли далеко от края, прежде чем рухнуть в снег в нескольких футах друг от друга. Буря, словно почувствовав, что ее превзошли, на время замедлилась, превращаясь в спокойный дрейф. Микаса сняла альпинистское снаряжение, положила его в рюкзак и встала. Энергия истощилась после подъема. Девушка жаждала пропитания, но карта показывала, что им осталось преодолеть еще две вершины. Если погода продержится, они будут в точке через час на УПМ. Через час настанет конец этой тишине, волнующей белизне и пустоте в костях. Но это был целый час расстояния с ним... Расстояние, которое Леви поддерживал, пока они парили в небе, ориентируясь на следующие склоны. Ничто, ни пасмурные облака, ни жар не спасали ни от онемения, ни от слез, замерзающих на ресницах, ни от дрожи губ, когда Микаса вспоминала ощущение его внутри себя. В конце концов, земля выровнялась. Сквозь сосны и сгущающийся туман Микаса увидела тень небольшого строения. Третья точка. Не зная, как далеко отстал Леви, Микаса вытащила снегоступы, задыхаясь и изнемогая, и только через минуту повернулась на хруст шагов. Когда мужчина приблизился, его взгляд приковал девушку к себе. Жар прилил к лицу Микасы, когда он начал изучать каждую ее черту. Неправильность затянулась, когда Леви встал рядом с ней, и они оба стали смотреть в сторону дома. Они шли по земле, которой люди не касались уже сто лет. Микаса держалась в трех шагах позади. Леви приземлился, заметив третью путевую точку. Первые два дня заброшенные каменные дома приносили облегчение. Сегодня — наоборот. Хотя его тошнило от метелей, на свежем воздухе легче было сохранять самообладание. Легче игнорировать гул в голове и войну, ведущуюся в мыслях. Ощущение того, что все уже позади, пока не наступил ад. Леви корил себя за то, что поддался своей потребности в ее губах прошлой ночью. За то, что произносил ее имя между сотней поцелуев. Или одним единственным, который никогда не заканчивался. Леви не знал, кто заснул первым, но проснулся раньше Микасы. Он поклялся, что это был последний раз, когда он позволил себе быть так близко. Но как, черт возьми, он мог создать пространство после стольких недель близости? За это время Леви увидел то, что жизнь никогда не предназначала для него — мир, ласку и любовь. Вместо этого она давала ему кровь, борьбу и бессонницу. Изоляцию. Мужчина забыл об этом, потому что был эгоистом. Теперь простое отстранение его прикосновений причиняло боль. Прошлой ночью они были ближе, чем когда-либо. Даже воображение того, что Микаса сейчас чувствовала, заставляло его скрежетать зубами. Я люблю тебя, Леви. И поэтому… я не могу позволить тебе умереть. Смотреть, как Микаса умирает, было бы убийством для него. Но в то же время отсутствие прикосновений разрывало дыру в мужской груди. Каждый шаг, захват, взгляд в ее сторону ударял по слабеющей силе воли. Ее израненное выражение лица — холодный нож в нутре. Тот же мрачный взгляд, что и много лет назад, появился из-за него. И все же Леви вспоминал ее изгибы, шрам под глазом, спутанные от ветра волосы, пока шел мимо нее к дому. В каменных стенах ее обиженный взгляд невозможно будет игнорировать. В голове расцвела мысль. Ядовитый сорняк слов Ноя, шепчущий надежду в его уши. Она — огонь и смерть. Спасительница всех, но твоя погибель. Если только ты… Если только что? Если Леви будет держаться от Микасы подальше или отдаст свою жизнь, чтобы спасти ее и человечество? Перестанет любить ее? Если решение существовало, то была ли хоть одна из этих возможностей в его распоряжении? Держать дистанцию: он пытался, даже рискуя сдвигами во времени. Это чудо, что сегодня их не было. Пожертвовать собой, чтобы спасти ее: он готов в одно мгновение. Перестать любить ее… Леви не мог. От одной мысли об этом сводило живот. Мир будто перевернулся. Но… возможно ли любить и спасти? Остановить пути и вернуться домой вместе? Они прошли дальше, чем все предыдущие экспедиции. Возможно, у них был шанс. Потом, сказал себе Леви. Если они оба выживут, он скажет ей. Этот проблеск надежды закрыл ему рот, когда Микаса встала рядом с ним у входной двери. Слишком близко. Мужчина сжал кулаки, чтобы не схватить девушку за руку, когда она открыла дверь. Шагнув внутрь, Леви скорчился. Комната манила своим уютным размером, заставляя отказаться от дистанции. Одна большая комната с камином. Ни кухни, ни обеденного стола, только кровать в углу. Достаточно большая для двоих и уже застеленная. Оправдания тому, чтобы спать на полу, не было. Микаса закрыла дверь, пока Леви зажигал фонарь. Когда она начала помогать ему расстегнуть рюкзак, он позволил ей это сделать. Мужчина слишком устал, чтобы сопротивляться ее рукам. — Я разведу костер, — произнесла девушка, ставя их рюкзаки на пол. Не говоря больше ни слова, Микаса вышла наружу, оставляя Леви одного. На мгновение его охватила паника. Видение могло материализоваться где угодно. Тебя больше нет. Леви сделал шаг, но через несколько мгновений Микаса появилась снова, стряхивая хлопья снега с волос. Облегчение исчезло, когда мужчина увидел ее губы — напряженную, мрачную линию. — Топор есть, а дров нет, — сказала она. — Если мы не сможем развести костер до захода солнца… Леви посмотрел в окно. Снег покрывал деревья, подтачивая близлежащую древесину. Если они попадут в снежную бурю сегодня ночью, у них будут только ледяные фонари и тепло тел друг друга, чтобы согреться. Он не мог себе этого позволить. Леви станет жертвой близости, если Микаса снова обнимет его. Мужчина сделал шаг к двери, натягивая ветрозащиту, чтобы закрыть лицо. — Я срублю дерево. Если содрать мокрую кору, нам хватит сухой древесины на ночь, — пробормотал он, отстегивая снегоступы от рюкзака. Леви выравнял металлические стержни на своих ботинках и защелкнул их. Микаса подошла к нему. — Это будет быстрее, если я… — Ты останешься здесь, — ответил Леви, впиваясь ногтями в ладонь. — Мы оба замерзнем… Лучше согрейся. Микаса заколебалась, в ее изломанных бровях застыл вопрос, в изгибе рта был написан протест. Часть души Леви хотела, чтобы она бросила ему вызов — спросила, в чем гребанная проблема? Та часть, которой нужны были стены и расстояние, надеялась, что Микаса спросит это, потому что так Леви не сможет ей солгать. Решение заплясало в ее глазах, а затем… — Хорошо. Просто будь осторожен. Микаса отвернулась и присела, открывая их рюкзаки. От внезапной холодности мужская рука замерла на дверной ручке. В решимости появилась трещина. Слова, его страхи и признание почти выплыли на поверхность. Прикусив язык, Леви пронзил болью внутреннюю часть щеки. Он почувствовал вкус крови, когда закрыл за собой дверь. Схватив топор, лежащий под окном, он посмотрел на лес. Снег прекратился. Вместо него тяжелый серый туман скрывал щели между соснами. Сердце сжалось от мысли, что он попал во временной сдвиг, но, взглянув в окно, он увидел Микасу, роющуюся в своей сумке. Сосны нависали, и Леви чувствовал, что на него смотрят. Дрожа, мужчина крепче сжал топор и начал уходить, пока не перестал видеть дом. Он сделал первый замах на ствол дерева. Прости меня, Микаса. Замах, удар. Снова и снова, пока костяшки пальцев не потрескались, а ладони не покрылись волдырями. Ритм топора брал верх, наполнял оцепенением. Когда дерево с грохотом упало на землю, звон в ушах стал громче. Тишину нарушил треск и грохот ломающихся веток. Микаса дернулась, этот звук был знаком ей по кошмарам. Подобное чувство опасности отравляло и сегодня, когда она распаковывала их вещи и положила дневник Ноя Аккермана на пол возле кровати. Девушка вздрогнула, представляя, как Леви зажигает искру на ее смертном костре. Через несколько минут за окном раздался стук — Леви занес первую связку дров. Туман поглотил его далекий силуэт, когда Микаса подошла к двери. Она взяла дрова в руки и развела огонь. Когда пламя в очаге разгорелось, она сняла форму и оделась в свитер и штаны с флисовой подкладкой. Тепло проникло в ее голову и очистило от кристаллизованного льда дневных расстояний, заменяя его кипящим разочарованием. Приближающиеся сумерки заставят его остаться с ней наедине достаточно долго, чтобы поговорить о прошлой ночи, его видении, дневнике и задании. Если Микаса не сможет достучаться до Леви, то сможет хотя бы обратиться к своему бывшему капитану. Оставаясь сегодня так далеко друг от друга, девушка рисковала разделить их временными сдвигами. Даже если она сделает Леви холодным, у них все равно была миссия, которую нужно выполнить. Миссия, которая затрагивала будущее человечества — будущее их друзей. Если до завтрашнего дня они не разрешат то, что таилось между ними, они войдут в Хребет расфокусированными, с неразрешенным напряжением. Прошел час. Леви оставил еще дров у двери, но внутрь не заходил. Разочарование Микасы сменилось беспокойством. Конечно, он не задержится там надолго. Он должен вернуться к своему любимому чаю… Поговорить с ней. Чем больше девушка размышляла над его поведением, тем больше приходила к выводу, что в своем видении он, должно быть, видел нечто большее. Больше, чем ее горение. Что-то, о чем Леви ей не говорил. Прошел еще час. Чай остыл. Микаса допила свою чашку Ассама и начала беспокойно ходить по дому. Беспокойство перерастало в тошноту, которая усиливалась каждый раз, когда мужчина подбрасывал дрова и исчезал в тумане. Три часа колки дров подтверждали намеренное уклонение. Микаса готовилась к ночи без его прикосновений, сосредоточившись на мелких делах: розжиге огня, заварке чая, расческе спутанных волос, собирании и растопке чистого снега, чтобы ополоснуться позже. Девушка боялась ночи, полной вопросов без ответов. Но, может быть, у Леви не было ответов. Может быть… Глаза Микасы блуждали по книге, все еще лежащей на полу возле матраса. Глубоко вздохнув, девушка взяла потрепанный фолиант и зарылась под простыню, прислоняясь спиной к изголовью кровати. Молча умоляя дать ответ, она открыла дневник Ноя Аккермана. Она пролистала предыдущие части жизни Ноя. Чернила относились к середине десятилетия, затем к концу двадцатилетия, когда Ной женился и у него родилась дочь. Винсент также женился и воспитал четырех сыновей. Записи о принце Вальдемаре показывали, что он был не просто королевским подопечным Аккерманом. И Ной, и Винсент втайне поклялись присматривать за ним, как за сыном, и направлять его. При упоминании об эвакуации из гор и их задании глаза Микасы замерли. Эти слова подтверждали теории Армина. Кошмары принца Вальдемара показывают ему извилистый тракт месторождения драгоценных камней в горах Мирадж — вершину, которую местные жители называют Хребтом. Но меня беспокоит другое место, которое видит Вальдемар: кружащиеся пески давно покинутого мира, земля, окрашенная в красный цвет. Светящееся голубое дерево. Ледяное месторождение и мир путей. У принца Вальдемара и Хистории были видения. Их кровь соединила их с этими местами. Микаса сглотнула, желудок забурчал, когда она продолжила читать. Винсент и Ной рассчитывали вернуться в течение месяца, но когда они въехали на горный перевал, их застала странная снежная буря. В один момент — торнадо из ветра, белого льда и льда, а в другой — их отсутствие. Девушка зацепилась за слово «видение», и по ее позвоночнику пробежал холодок. Читая вполглаза, ее глаза следили за черными, паукообразными каракулями Ноя Аккермана. Видение настигло Винсента два вечера назад, как я и боялся. Кошмары преследовали меня с тех пор, как несколько месяцев назад над горами Мирадж появились странные облака. Но я молчал, надеясь, что кошмар не станет явью, если я не буду о нем говорить. Молился, чтобы жестокое божество, насылающее их на меня, избавило моего брата от той же участи. Наивная надежда. Винсент утверждает, что видел меня, выходящего на улицу в самую черную часть ночи, хотя я крепко спал в стенах этого маленького каменного дома. Он погнался за силуэтом, убежденный, что это моя плоть удаляется от него. Тень остановилась у основания давно умершего дерева, коснувшись окаменевшей древесины. Она звала Винсента, и в этот момент всепоглощающий синий свет поглотил лицо тени — мое лицо, превратив его в пепел. Когда Винсент, спотыкаясь, вернулся в каменный дом, он разбудил меня ото сна. Он прижимался ко мне до самого утра, часами безутешно рассказывая о том, что видел. Он уснул только тогда, когда у него закончились слезы. Вид плачущего брата пробрал меня до костей и не давал уснуть. Мой кошмар параллелен тени Винсента — голубой свет, касающийся корней дерева. Как трус, я предложил вернуться в Митрас к нашим семьям. Миссия могла бы подождать, пока мы будем в здравом уме и теле. Но Винсент решительно запретил это делать. Возможность того, что эти гибельные исчезновения распространятся дальше Стены-Марии, в метрополию, — слишком большая угроза. Под угрозой тщательно разработанный королем Фрицем мир для Эльдии. С тех пор Винсент не спал, по крайней мере, я не видел. Он бдительно следит за мной, паранойя разливается в каждом его взгляде на окружающий лес. За два дня мой брат — добрый, спокойный и сильный — впал в состояние, похожее на безумие. В ярости от одного только упоминания о своем видении, бормоча про себя о «тени», носящей мое лицо. Возможно, я тоже теряю свой разумный облик. Постоянно меняющаяся погода, крик далекого, страдальческого голоса в метель — человеческого голоса, хотя мы эвакуировались из гор несколько недель назад. Винсент тоже слышит этот голос: мужчина, отчаянно кричащий на языке, которого я не знаю — возможно, мольба о помощи? Он кричит в белую пустоту: Ми-ка-са. Микаса посмотрела на три слога на странице, в ее горле пересохло. Следующий отрывок, датированный тремя днями позже, затянул ее под себя. Не в силах оторваться от чтения, она погрузилась внутрь. Вчера мы приехали в дом у озера, наш последний пункт отдыха перед походом к Хребту. Винсент и я… сейчас не разговариваем. Его лицо менее маниакально, но в нем есть холодность — незнакомая горечь. Как будто я иду в поход с незнакомцем, который не желает со мной разговаривать. Его состояние ухудшилось после… После раннего ужина мы услышали сильный раскат грома, в окно сверкнула желтая молния. Я подумал, что это гроза, но, услышав далекие человеческие крики, а затем вопль какого-то огромного чудовищного зверя, мы схватили оружие и бросились наружу. Вдали маячила тень, скрытая туманом, но прежде чем мы успели разглядеть ее, я наступил на клумбу с цветами — и все исчезло. Ни следа грозы, кроме облаков над головой, ни человека, ни существа. Только безмолвное озеро и светящиеся корни дерева из видения Вальдемара, окружавшие нас и излучавшие свет в направлении Хребта, который теперь был виден нам обоим. От этого зрелища у меня перехватило желудок, но сияние почти гипнотически притягивало, когда я смотрел на него. До сих пор мы избегали их, но я чувствую, как стены приближаются, опасность ощущается в каждом шаге. Мы оба на взводе от их внезапного появления. Завтрашний день приближается, а у меня уже нет той уверенности, которая была в начале нашего путешествия. Я так и сказал Винсенту. Мы спорили несколько часов: он настаивал на том, чтобы пройти Хребет в одиночку, а я должен следовать за ним, только если он сочтет это безопасным. Но дома мы остались в безопасности. Принцу Вальдемару привиделось светящееся дерево, корни которого спускаются с неба. Интересно, исчезнем ли и мы здесь, как многие другие элдийцы? Как бы то ни было, столкновение со светящимся деревом окажется опасным — даже смертельным. К утру я должен убедить его: что бы мы ни делали, мы будем делать это вместе. Винсент согласился на мои условия. Однако легкость, с которой он согласился, не дает мне покоя. Как будто вся борьба внезапно покинула его тело, но в его глазах светится явное беспокойство. Тем не менее, он пообещал: завтра он будет рядом со мной. Чернила, проступившие из следующей записи, впились в кожу Микасы, словно татуировка. На следующей странице вмятины на бумаге свидетельствовали о нетвердой руке. Каждый дюйм пергамента, от заголовка до полей, был занят бешеными каракулями Ноя. Запись датирована тремя месяцами позже. Прошли дни. Я не знаю точного количества. Мое чувство времени не поддается восстановлению с того дня. Сейчас, когда я сижу и смотрю на горы из своего окна в замке, я здесь, но я также и там, заново переживая наше путешествие. В ночь перед тем, как добраться до Хребта, разделив между собой кружку чая, мы сидели в тишине. И чернота накрыла меня, глубокая, неестественная дремота. Проснувшись, я понял: чай — эта темная жидкость — привел меня в эту дрему. Приготовленный Винсентом, чтобы служить туманом, в котором он мог исчезнуть. Я проснулся один в том доме. В моих венах бурлила паника, пока я боролся с последствиями зараженного чая, выходя наружу и следуя по следам Винсента на снегу, до самого основания Хребта. Стоя у входа в пещеру, я услышал изнутри далекие крики незнакомца. В бреду я подумал, что это сама гора кричит мне предупреждение. Но, оглянувшись назад, я понял, что это был тот самый голос из снежной бури. Человек из будущего времени, когда нас останется только двое. Извилистый изгиб черной пасти Хребта выплюнул меня в комнату, светящуюся синим и белым, которая горит, капает с потолка и ползет с неба. Дерево в видениях Вальдемара. Там я увидел, как оживает мой кошмар: огонь, сжигавший Винсента, когда он стоял, зарывшись руками в сердцевину этого дерева. Я звал его, и он повернулся. Глаза расширились, в них отразился мой страх, когда он сгорел до бескровного состояния, а дерево высасывало его жизнь. В последние мгновения он потянулся ко мне, прежде чем рухнуть на пол — беспорядочное месиво из обугленной кожи, крови и костей, которое больше не напоминало моего брата. Я подполз к нему, и тут пещеру наполнила бесконечная череда криков. Думаю, это мои собственные. С этого момента моменты ясности перемежаются с моментами абсолютного радужного сна и бессмысленности. Поэтому я боюсь, что другие могут смотреть на мой рассказ как бред сумасшедшего. Но я пишу правду. Я поднял голову и увидел светящееся дерево — теперь почерневшее до прожилок пепла, каждый корень был мертв — за исключением маленького усика справа от меня, забившегося в угол за камнем. Только после того, как меня вырвало на пол, я смог взглянуть на него, ибо он заполнил меня там, где я был пуст. Только кончик длиной с ладонь оставался несгоревшим, голубой огонь смотрел на меня десятками, потом сотнями, тысячами глаз, чем дольше я смотрел на элдийские души. Паразит, питающийся нашей расой, созданный из огня и самого времени. Тем не менее, мне было жаль маленького извивающегося червя — я слышал его беззвучные крики. Ибо он тоже боялся смерти. После смерти брата я чувствовал себя таким же полым, как труп. Я прикоснулся к корню, чтобы не погибнуть в одиночестве, молясь, чтобы пустота оставила меня в смерти. Но я не умер. Синий огонь зацепился за корень, и он потянулся ко мне всеми оставшимися силами, чтобы вложить в меня карту всей своей жизни — и страдания, и блаженную радость. Став глазами корня, я увидел все возможности, все пути. Я видел, как Винсент снова сгорел, видел годы его трупа, гниющего там в одиночестве. Я наблюдал, как корни отрастают. Затем в пещере появились два солдата в странной форме из гладкой тени и металла. Оба черноволосые, изможденные долгом, с кровавыми полосами в глазах. Отражение в глазах мужчины — девушка горит, как Винсент. Затем… передо мной открылась другая карта. Путь, на котором ни мой брат, ни девушка не горят. Я вывернул корень наизнанку и увидел будущее, которое я пропустил, мечту, в которую я хотел бы вернуться… Винсент настаивает на том, чтобы идти одному, а я требую, чтобы мы прошли Хребет вместе. Только на этот раз он не соглашается. Мы боремся до хрипоты, кричим, ни один из нас не уступает, пока… Он раскалывается, слезы льются из его глаз, когда он говорит мне о своих страхах: потерять меня, свою семью и свое будущее — никогда не увидеть, как вырастут его дети. И вместо того, чтобы пить бурлящий черный чай, вместо того, чтобы наши пути разошлись, мы бодрствуем, разговаривая до тех пор, пока слезы не исчезают. Смеемся, когда солнечный свет пробивается сквозь горизонт. Свет рассвета ведет нас к сердцевине горы и светящемуся голубому дереву, где все корни сходятся вместе. Дерево трусит, шипит и горит, когда мы вдвоем тянемся к нему, опутывая его обеими руками. И в этом несуществующем сне, вместо того чтобы гореть плотью Винсента, мы поджигаем дерево своей кровью. Кончики наших пальцев, костер, который переполняет его мириады ветвей, чернея и посылая их с криками обратно в пустоту мира с песком и гниющим небом. Я видел, что его манипуляции уже свершились — корни вживили видения в наши черепа, предвидя худший исход, и наши самые большие страхи, чтобы разлучить нас. Чтобы разделить нас — меня и Винсента. Взгляните на обманы дерева, которым еще предстоит пройти: проникновение в разум потомков короля Фрица, нагнетание паранойи, что привело к преследованию нашего рода. Тщательно спланированное истребление Аккерманов — как будто мы были паразитами. Корни улыбались при этом, кривя зубы. Ибо мы — единственное, что может удержать их яд в этой плоскости существования. Когда все закончилось, корни ушли, мы оба распростерлись на полу, все еще дыша. Во сне, на этом пути, я снова вижу дом. Винсента и его детей, мою дочь. Всех нас, живых на долгие годы, в безопасности за стенами короля Фрица. А потом жалкие паразиты похитили у меня сон, протащив меня через слишком маленькое отверстие обратно в пещерную камеру. Вернулся к реальности Винсент и кончик корня, которого я коснулся, оба мертвы рядом со мной. И это мое единственное утешение. Знать, что я сжег последний корень, закончил то, что Винсент не смог сделать сам. Что я выжил там, где не выжило дерево. Хотя я не знаю, что существование в ловушке памяти — это жизнь. Я — сон и кошмар одновременно, запутанный узел в моей голове. Сон: Мы с Винсентом закрываем гниющий мир. Идем вместе домой, к моей дочери и его сыновьям. Кошмар, в котором я живу: Винсент горит, превращаясь в месиво из сухожилий и костей. Прикосновение к оставшемуся корню и сжигание его дотла. Сижу здесь, в этой дыре, не подпуская к себе ни жену, ни дочь, ни племянников. У меня работают разум, руки и язык, но связь между ними нарушена. Из моего рта вырываются клочья сияющего безумия, когда я пытаюсь высказать вслух увиденное. Другие отшатываются, смеются или боятся моего бормотания. Каждый вечер, закрывая глаза, я вижу лицо того дьявольского склона горы, ухмыляющееся наизнанку. Испещренное и манящее меня. Я здесь один. Винсент один там. И без него подлинное чувство дома ускользает от меня. Я знаю, что сжег последний корень. Но я должен снова найти путь к объятиям ветвей. Проснуться в том сне, где мы оба живем, шагнуть в него и оставить этот кошмар позади. Едва смея дышать, Микаса перевернула страницу. Там была нацарапана единственная строчка: «Мои ноги». Мои ноги. То, что от них осталось, не может нести меня дальше. И я все еще… в кошмаре. Микаса перевернула страницу и увидела, что она пуста, как и следующая. Слезы навернулись на глаза. Каждая капля, словно лед, стекала по щекам. Не безумие, не бред сумасшедшего, а горе. Ной был ослеплен безумием потери, увидев на путях иной исход — последний корень умирающей координаты. Микаса почти отказалась верить в возможность, открывающуюся перед ней: Будущее, в котором они оба будут жить… За окном все еще не было никаких признаков Леви. Она думала о теле Ноя во второй путевой точке, навсегда разлученного с человеком, который был ему дороже всего на свете. И вдруг воздух охолодил ее кожу, оставляя в ужасном одиночестве — Леви слишком далеко. Слишком далеко, когда близость могла бы… Микаса не хотела питать надежду, видеть свет, если Леви не будет рядом. Она надела пальто и шляпу, зашнуровала ботинки и вышла на улицу. Через час холодный воздух, жалящий кожу Леви, превратился в жар от лезвия и стук расщепляемого дерева. К несчастью, работа позволила его разуму блуждать в воспоминаниях о ее близости прошлой ночью. Затем к словам призрака. Я люблю тебя, Леви. Ханджи назвала бы его безумцем за то, что он думал, будто любовь Микасы к нему убивала ее. Эрвин мог бы сказать Леви, что он слишком строг к себе. Но Леви не мог этого не видеть — ведь его любовь убивала и раньше. Ночь перед его первой вылазкой за Стены. Изабель и Леви шли по затемненному коридору штаба, направляясь к общежитиям на ночь. То, что рыжая слишком уверенно хвасталась своими навыками работы с режущими лезвиями, было явной компенсацией ее страха. Перед самым уходом в женские казармы она крепко обняла Леви. — Люблю тебя, братик, — сказала она. Закатив глаза и взъерошив ей волосы, Леви ответил: — Я тоже тебя люблю, дура. Изабель ухмыльнулась, словно попробовала самый сладкий фрукт, а затем ускакала прочь, исчезнув в темном коридоре. В груди защемило, когда Фарлан появился из-за угла. — А своего партнера по преступлениям? — спросил он сухим голосом. Леви насмешливо хмыкнул и, пройдя мимо друга, направился в их комнату. Только улегшись в постель и ворочаясь, он произнес имя Фарлана в темноте. — Тоже не можешь заснуть? — раздался голос Фарлана с верхней койки. — Завтра… Придерживайся плана. И если что-то пойдет не так… — Леви сглотнул. — Будь осторожен. Оставайся бдительным. Я хочу, чтобы ты… был жив. Светловолосый добродушно фыркнул и зевнул. — Да. Я тоже тебя люблю, Леви. А теперь иди спать. На следующее утро, когда он точил ножи и надевал снаряжение УПМ, в животе поселился ужас. Этот ужас стал еще глубже, когда дождь стал ослепительным. Когда он оставил Изабель и Фарлана, чтобы отправиться за Эрвином, а позже вернулся к отрубленной голове Изабель. Ее испуганные глаза расширились и остекленели. Рядом лежал разорванный пополам Фарлан. Размах, удар. Размах, удар. Волдырь на его ладони вскрылся, но боль осталась вдали, а мысли шли дальше. — Мама. В течение нескольких недель, предшествовавших ее смерти, Леви отказывался от каких-либо прощальных слов, кроме «до встречи». Он молча запрещал себе произносить слово «прощай». Прощание было навсегда, а его мама обязательно поправится. Утром в декабре Леви проснулся от вечной темноты, проникающей через окно. В животе заурчало, когда он проверил ее показатели — дыхание слабое, пульс слабый, несмотря на лекарство, которое он дал ей вчера. Ей нужно больше, подумал он, надевая ботинки. Повернув ручку двери, чтобы уйти, Леви позвал ее. — Мама, — он замешкался, ладонь побелела на металлической ручке. Ответа не было, только ровный хрип ее дыхания. — Я скоро вернусь. Я… люблю тебя. Три часа спустя Леви вернулся в тишину. Ни хрипов, ни пульса, ни сердцебиения. Его мама, Изабель и Фарлан — все ушли в течение дня после «Я люблю тебя». Не имело значения, сказал ли Леви это, или другие выразили это по отношению к нему. Смерть всегда была результатом. За прошедшие годы «посвяти свое сердце» и приказы не умирать служили смягченными «я люблю тебя». Хотя Леви чувствовал это, он никогда не осмеливался думать или произносить эти слова вслух — до прошлой ночи. Микаса вытянула это из него. Она ни разу не проведала его, и Леви был благодарен ей за это. Так было легче укрепить свою защиту, прежде чем темнота заставит их оказаться в одном замкнутом пространстве. Сопротивление отнимало все силы, потому что он скучал по ней. Любые стены, которые Леви воздвиг, рухнули, когда он увидел, как она свесилась с отвесной скалы, едва не упав насмерть. Чтобы закончить подъем, ему потребовалась вся его сила воли. Леви все еще чувствовал боль. Дым из трубы доносил запахи чая, тепла и ее. Воспоминания о полном и абсолютном доверии к нему. Поддерживающий голос в его снах, заботах, кошмарах и горе. Каждое прикосновение таило в себе более глубокую привязанность, ответное желание. Каким-то образом он обманул Микасу, заставив думать, что он достоин того, чтобы она обнимала его. Что он способен защитить ее. Глубокий вдох, замах вниз. Немного не по центру, топор вонзился в дерево. Воспоминание о том, как он сидел рядом с Микасой на могиле их товарищей, ее слова: Если они доверяли тебе, значит, ты это заслужил. Ты спас всех нас, в тот или иной момент. Еще воспоминания: Леви отвлек Женскую Особь от покушения Микасы на ее затылок, вывихнул себе лодыжку, чтобы защитить ее и Эрена. Схватился за ногу Жана, чтобы остановить его смертельное падение. Прижал Микасу к себе, падая с Титана-Прародителя. Конни. Хистория. Армин. И Эрен… Микаса не ошибалась в тех случаях, когда он спасал своих товарищей. Но быть сильнейшим в человечестве и не иметь возможности спасти всех… Какой смысл в его силе? Эти люди должны были жить. Если бы Леви не оставил их одних, если бы он остался и защитил их… Достав топор, Леви перевернул его вверх и сел на пень, упираясь головой в деревянную рукоятку. Он не мог избавиться от лица Микасы. От лиц выживших в Гуле. Его товарищи сражались и умирали, чтобы изменить свой ад — запертый за стенами, поглощенный титанами, ненавидимый всем миром — ради мира. И теперь у элдийцев он был. Солдаты и граждане оставались в блаженном неведении о разрушающемся мире Имир. О путях, посягающих на этот мир. Будет ли он жив, чтобы увидеть мир после? Неизвестно. Был только один вывод, независимо от того, какой путь Леви выберет: он сделает так, чтобы Микаса жила в этом мире — чтобы было «после». Он обязан ей за то, что она позволила ему пережить все вместе с ней. Все и… При мысли об этом слове у Леви свернулся желудок, завязываясь множеством узлов. Он до сих пор не признался Микасе в своем видении, боясь, что если она услышит признание в любви, то повторит его. А услышав эти слова, она разрушит все его шансы возвести стены. Начнется обратный отсчет до ее смерти, неизбежной, как тиканье динамитного шнура. Леви вернулся к своему ритму обрубания веток, теряя себя, когда вокруг него сгустилась дымка. Он не заметил хруста шагов, пока они не оказались позади него. Задыхаясь, мужчина остановился и вытер пот со лба. — Закат будет через час, — сказала Микаса. В ее голосе слышались тихие, приглушенные нотки, как будто она плакала. Черт. Наверное, так оно и было после того, как он обошелся с ней сегодня. Тем не менее, Леви не оглядывался. Когда он замолчал, она вздохнула. — Нам нужно поговорить. О завтрашнем дне, — в ее голосе прослеживалось смирение. — Пожалуйста, зайди в дом, Леви, ты заболеешь, если не согреешься. Мужчина заскрежетал челюстями против всего, что ему так хотелось сказать. Прости меня. Пожалуйста, прости меня. Я идиот. Надеюсь, ты меня поймешь. Каждая прошедшая секунда только усиливала боль, исходящую от нее. — Я в порядке. Возвращайся в дом. Я зайду, когда закончу с этим деревом. Приседая, Леви сложил расколотую древесину в кучу. У него было на чем сосредоточиться, кроме того, как близко она стояла. Сдерживаемое возбуждение между ними, наконец, разгорелось, пылая жаром. — Почему ты избегаешь меня? Тон Микасы заставил его опустить топор и повернуться. Красная окантовка ее глаз говорила об усталости и недавних слезах, но по ее сжатой челюсти это можно было безошибочно определить… Микаса в ярости. Хорошо. Если ее гнев не утихнет, она этого не скажет. — Если нас занесет снегом, дров понадобится не на одну ночь. Просто чтобы не замерзнуть насмерть, — ответил Леви. В его голосе проскользнул яд, и он пожалел о том, что слова покинули его рот. — По мне, так ты пытаешься потерять больше пальцев, — огрызнулась девушка. — Просто используй топор, если это твоя цель. Это быстрее, чем обморожение. Внутри Леви вспыхнула искра гнева. Он отдаст все свои чертовы пальцы на руках и ногах, если это будет гарантировать ее безопасность. Он сделает все, даже если это разрушит их близость. Даже если Микаса возненавидит его за это. Даже если ему захочется обхватить ее талию руками, снова и снова повторяя, что она значит для него… Все это не имело значения. В мужской груди загорелся жар, гнев на себя за то, что не отстранился, когда впервые почувствовал их связь. — Ты должна отдыхать, — сказал Леви, повышая голос. — А не торчать здесь. Ты чуть не упала с горы сегодня — ты измотана. — Я чуть не упала, потому что не была сосредоточена на подъеме, — ответила Микаса, делая шаг к мужчине, соответствуя его тону. — Я пыталась понять, в чем твоя гребанная проблема сегодня! Леви напрягся, услышав ее ругательство. Видя муку на ее лице и зная, что это он ее вызвал, он отвернулся, приступая к следующему удару топора. Удар, затем снова ее голос. — Нам нужно многое обсудить до утра, например, твое видение. Я знаю, что ты что-то видел прошлой ночью — что-то, о чем ты мне не говоришь. Леви опустил топор — прицел сбит, лезвие погрузилось в пень. Он отпустил рукоятку и посмотрел на свои пальцы — синие на двух кончиках, ногти были насыщенного фиолетового цвета, кожа побледнела. Снова ее голос, более мягкий. — Даже если ты не хочешь рассказывать мне о том, что видел… Тебе нужна еда и отдых так же, как и мне. Нам обоим нужно быть готовыми к завтрашнему дню, — возникла пауза, пока Леви вытаскивал топор из пня и откладывал его в сторону. Затем Микаса произнесла: — Если ты не заметил, ты не один на этом задании. — Может, мне следовало бы, — огрызнулся он, поворачиваясь к ней лицом. — Если бы ты осталась в Митрасе, мне не пришлось бы беспокоиться о твоей защите. Воздух затрещал — ветка дерева, или его грудная клетка, или что-то между ними. Трудно было сказать, наблюдая за сменой эмоций на женском лице: удивление, боль, затем гнев. Сожаление свернулось в его грудной клетке, приковывая к настоящему. Леви хотел засунуть слова обратно в рот. Слишком поздно. — Я могу позаботиться о себе сама. Мне не нужна защита, — процедила она. Ее голос дрожал. — Я здесь не для того, чтобы обременять тебя, Леви. Я здесь для того, чтобы никто из нас не делал это в одиночку. Чтобы убедиться, что наши друзья смогут жить в мире, который они заслужили. Я здесь, потому что… — ее нахмуренные брови уступили место впалому взгляду. — Потому что я хочу жить. Я обещала тебе. Моя жизнь важна для меня, и твоя жизнь важна для меня. И… мы оба заслуживаем будущего. Стыд пополз по мужской шее и ушам невыносимым жаром. «Мы оба» танцевало в опасной близости от чувств, которых Леви боялся. В его сердце бился ритм «пожалуйста» и «не надо», безмолвно умоляя Микасу не говорить этого. Когда ее голос смягчился, его ужас усилился. — Я понимаю. Правда. Я знаю, что я… навязчива, когда мне не все равно. В его грудной клетке запульсировал гром от облегчения — от того, что Микаса этого не сказала. Затем, замешательство по поводу того, что она сказала. Леви повернул голову, и серый, сияющий беспорядок ее глаз завязал его внутренности, пока она не отвела взгляд. Он ни разу не думал, что она навязывалась — эта мысль почти смехотворна и абсурдна. Он открыл рот, чтобы сказать ей, насколько нелепо это предположение, но девушка продолжила. — Если тебе нужно было пространство… Все, что тебе нужно было сделать, это сказать об этом. Тебе не нужно было отталкивать меня. Ты не первый, кто… хочет отдалиться от меня. Я всегда была такой, так что я… понимаю. И… прости, если я неправильно поняла, что… между нами. Но… — Микаса встретилась с его глазами, все мерцание исчезло — осталась холодная сталь ножа. — Если ты не зайдешь в этот дом до захода солнца, клянусь, я силой затащу тебя внутрь. У нас есть задание, которое мы должны выполнить. И я не собираюсь замерзать до смерти в этих гребаных горах, Леви. Даже если ты, похоже, намерен сделать это сегодня вечером. Леви вздрогнул, жар на его коже усилился под ее каменными глазами, чувствуя, что он близок к тому, чтобы навсегда разорвать ее привязанность. В панике от возможной потери он открыл рот, почти позволяя своему проклятию, своей любви, переплетенной в узел, вылиться из него, чтобы Микаса поняла… Но в последний момент он захлопнул челюсть. Стена, чтобы сохранить ей жизнь, и клетка для его эгоизма. Этот разговор ничего не поменял в его обещании самому себе. — Я скоро приду, — сказал он. Прежде чем Леви снова потеряет контроль над своим языком, он отвернулся. — Я обещаю. Скоро. Не зная, являлся ли ее вздох облегчением или поражением, мужчина остался неподвижным, пока ее шаги не удалились. Он не мог удержаться от того, чтобы не оглянуться через плечо, пробежав глазами по ее силуэту в тени. Даже если Леви… любил Микасу, он не заслуживал ее. Она заслуживала того, кто мог спокойно любить ее, не отталкивая. Она заслуживала счастья, будущего, которого она хотела, и того, кто мог дать ей это. Однако мир опрокинулся набок, когда девушка исчезла из виду. Неужели Леви так легко разрушил их отношения всего за один день? Бросив их близость в печь, он превратил ее в барьер, который оттолкнул Микасу и оставил Леви наедине с его самыми сокровенными желаниями: видеть ее улыбку, прижиматься к ней и хотеть услышать свое неслышное признание, отозвавшееся таким сильным эхом, что у него заболели легкие. Слишком поздно. Если только ты… Внезапный, беззвучный сдвиг в воздухе. Слева от Леви вспорхнула стая птиц, едва различимая сквозь туман, спасаясь от любой угрозы, которая затаилась вокруг. Одно мгновение — и в его ладонь легла знакомая рукоять ножа. Мужчина занял оборонительную позицию, наблюдая за движением в кронах деревьев. Леви почувствовал, что что-то жизненно важное вот-вот ускользнет из его рук и будет потеряно навсегда, если он останется неподвижным. Он шагнул в том направлении, куда ушла Микаса. И тут его уши заложило, когда сквозь туман пробилась вспышка далекого желтого света. В том же направлении, куда ушла Микаса. Леви тут же схватился за самое дальнее дерево в поле зрения. Земля вокруг него грохотала, сосны дрожали и качались. Послышался звук осыпающегося стекла. Не гром, но треск, разрывающий уши. Леви знал этот звук. Небо рушилось, крик знакомого титана исчез вместе с желтым светом. Вдали вырисовалась чудовищная тень — силуэт, который преследовал его, его жнеца и Микасу во многих их кошмарах. Лед вокруг сердца потрескался, инстинкт пронесся по мужским венам. Защита была вырезана в каждом захвате, каждый рывок вперед был нацелен на то, чтобы найти ее. На поясе у был только маленький нож — никаких режущих лезвий. На это не было времени, потому что Микаса была здесь. Она одна, не в своей форме, без снаряжения и… Леви прорылся сквозь деревья и увидел озеро. Кошмар начал оживать. Микаса прикусила язык, но слезы все равно падали, примерзая к лицу на холодном ветру. Смотря на свои ботинки, оставляющие следы на снегу, она шла, не заботясь о направлении. Девушку заботило только то, что Леви обещал скоро зайти в дом. Она знала, что все его обещания не оставались невыполненными. А ей он ничего не обещал, осознала Микаса с комком в горле. Ни своей компанией, ни своей привязанностью, ни гарантией безопасности — когда она умоляла его, полузабыв о блаженстве, вернуться домой рядом с ней. Он никогда не обещал ей… Все. Для Микасы все стало ясно. Даже в те моменты, когда ее ослепляла потребность в заботе. Даже когда переполняли чувства во время их занятий любовью… Это слово пригнуло ее к земле, успокаивая окружающий туман. Чувство, вырезанное на коже, жажда, зарытая глубоко в груди и укоренившаяся в сердце. Оно заполняло легкие, затрудняя дыхание. Любовь. Любое тепло покинуло Микасу, слово запульсировало в ней истиной. Так же уверенно, как она была уверена в своем собственном имени. Микаса любила Леви. Неужели он избегал ее, потому что увидел это слово в ее глазах прошлой ночью? Ее мольба о том, чтобы он остался с ней, звучала отчаянно и жалобно. Возможно, Леви отстранился от нее, потому что увидел ее любовь и ее бремя. Потому что он… Он не чувствовал того же. Не хотел слышать ее чувства, чтобы не отвергнуть. Вдруг все зазвенело по-другому, когда Микаса попыталась увидеть это глазами Леви. Ее любовь и навязчивость, как это было с Эреном... Микаса шла дальше, не зная направления. Разум почти не воспринимал ее физическое тело, потерявшись в воспоминаниях. Воспоминания, противоречащие сегодняшней холодности. День рождения Леви, фестиваль, поле, чайный магазин, их комната, палатка, дом. Каждый момент — болезненное напоминание об их близости, которая теперь была погружена в напряжение. Может быть, дело было в путях — в том, что они вбивали в их черепа худшие страхи с помощью видений и кошмаров. Так, как это было с братьями Аккерманами, которые были неразлучны, пока не переступили порог гор Мирадж. Микаса не могла позволить этому случиться. Даже если Леви больше не хотел ее любви, она хотела жить. Хотела, чтобы он был счастлив, жив и спокоен. Если сон Ноя действительно был тем будущим, которое могло бы быть у него, и пути не просто играли с его разумом, то остаться вместе может быть единственным способом выжить. Если ты не заметил, ты не один на этой миссии. Может быть, мне следовало бы. Микаса заглушила колючки в глазах, впиваясь ногтями в ладонь. Были дела поважнее, чем ее пустота. И все же, каждый шаг напрягал все ее существо. Слишком. Цепи вокруг ее лодыжек. Слишком. Слова Эрена грызут ее изнутри. Ноги волочились, Микаса отбросила снег, открывая колокольчатые цветы, прекрасно сохранившиеся под ним. В тот момент, когда ее глаза расширились, давление в голове резко возросло, а воздух вокруг сжался. Она пинала не снег, а песок, встречающийся с замерзшей стеклянной поверхностью воды. В сознании промелькнула запись из дневника Ноя: Вчера мы добрались до дома у озера. И вдруг зрение Микасы ожило. Сердце замерло, когда она увидела молнию, освещенную солнцем, — разрыв в небе. Девушка посмотрела на замерзшее озеро. Туман окружал его берега, но воздух надо льдом был кристально чист. Ее взгляд остановился на почерневшем силуэте Титана-Прародителя Эрена, запутавшегося в светящемся голубом свете, пронзенном насквозь.