Князь и конюх

      На следующее утро Андрей проснулся от запаха свежего хлеба и чего-то ещё, незнакомого, но очень вкусного.       Приоткрыв глаза, он с удивлением обнаружил, что лежит на мягкой, хоть и небольшой, кровати, вокруг него — деревянные стены, увешанные небольшими букетиками из самых разных трав, пахнущих едва уловимо, и от того их ароматы смешивались воедино и создавали совершенно волшебный запах старого дома.       Прямо возле кровати стоял старый, если не древний, резной стол, — Князеву даже показалось, что он был вырублен из цельного куска дерева, — заваленный какими-то листками, исписанными тонким, летящим почерком, изрисованными травами, цветами и кореньями. Вообще-то, они были везде: на полу, на кресле, на подоконнике... Андрей бы не удивился, пожалуй, узнав, что их и с кровати этой бегло смахнули, чтобы его разместить.       Он попытался подняться, но тут же кто-то зашевелился рядом, и на Андрея легла худая, лёгкая рука. Только тут он понял, что спал не один, и что свёрнутое рядом белое одеяло на самом деле укрывало под собой ещё одного человека.       Из-под него вынырнула встрёпанная голова, тёмно-карие глаза сонно блеснули в свете утреннего солнца, залившего своими лучами всю комнату.       — С добрым утром, светлый княже, — улыбнулся Миша, будто бы каждый раз просыпался под боком у княжеского сына. — Извиняюсь, нагнал вчера страху, переоценил тяжесть собственного состояния...       — Чт... Что вчера было? Почему мы... — Андрей даже не смог сформулировать свой вопрос: последним, что он помнил об этой ночи, был их поцелуй на поляне. От воспоминания о нём к щекам прилила кровь, и он попытался было юркнуть под одеяло и спрятаться, но Миша среагировал быстрее: вывернувшись из одеяла, он прижал Андрея к кровати и, широко улыбнувшись, ткнулся носом в его нос.       — Вчера ты оказался вовсе не таким правильным княжонком, каким казался, — он прищурился, будто пытаясь разглядеть в сине-голубых глазах хоть малейшие признаки чего бы то ни было подозрительного, за что можно было бы зацепиться. — Разве тебе не полагается блюсти честь для дамы сердца?       Андрей попытался отвернуться, но так и не смог: мишин взгляд гипнотизировал, не давал ни единой возможности сбежать. Ощущение было такое, будто Горшенёв держал его за руки, силой удерживая на кровати, но он лишь нависал сверху, а Андрей уже не был в состоянии шевелиться.       — Не волнуйся, княже, ничего такого не было. Мы всего лишь целовались под луной, потащились к дому, а потом оба, похоже, от переутомления и усталости отключились, — Князева это объяснение немного успокоило: по крайней мере, сердце перестало так бешено биться, выскакивая из груди, да и смотреть Мише в глаза оказалось полегче.       — И как мы оказались... где?       — Ну, как тебе сказать... Дома у моей мамы.       В ту же секунду, когда эти слова сорвались с губ Горшенёва, Андрей понял, что, собственно, ничем другим это место и не могло бы быть: даже от этой комнаты веяло Мишей, его характером, поведением, манерой держаться, но при этом будто бы его более яростной, несдержанной версией.       — Сашка с Поручиком притащили, — продолжил Миша, закатывая глаза. — Они не говорят, но, похоже, подглядывали за нами втихую. А теперь... — он принюхался, точно пёс, и снова заулыбался. — ...теперь, похоже, кто-то из них приготовил потрясающий завтрак!       Прошла всего пара минут, пока они оба одевались в простые льняные рубахи, обнаружившиеся тут же, под ворохом листков на кресле, и вскоре уже Миша с Андреем, не глядя друг на друга, — Андрей всё ещё краснел, словно спелая клубника, вспоминая об их поцелуе и о том, как Миша спокойно воспринял это, сам же Миша, видимо, решил лишний раз его не смущать, — выбрались на широкую открытую веранду, которую не было видно с поляны. Князев с удивлением понял, что она выходит на озеро и лес, будто бы владелице дома было приятнее видеть тень, падающую от деревьев, нежели яркое солнце и голубое небо.       В этом, правда, было какое-то отдельное очарование: особенно Андрея заворожило то, как тень от листьев, очерченная солнечными лучами, падала Мише на лицо, и как редкие блики от солнца заставляли его морщится, жмурясь и будто играя, уворачиваясь от них и смеясь.       На большом столе, который Андрей сначала не заметил, стояло огромное блюдо с чем-то, отдалённо похожим на оладьи, возле которого, будто забытые кем-то, лежали толстые ломти хлеба и, прикрытая куском ткани, стоял небольшой горшочек: Князев предположил, что там могло вполне прятаться варенье или сметана.       — Сырники! — гордо возвестил Сашка из неизвестно откуда взявшегося дверного проёма, заставив Андрея вздрогнуть от неожиданности. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что он вёл в небольшую кухоньку с такой же небольшой печкой, словно идеально подходящую для того, чтобы готовить еду и не тревожить тех, кто живёт в основной части дома.       Сырников Андрей никогда не пробовал и даже не подозревал, из чего их можно было приготовить. Первый кусок первого сырника он отправил в рот с крайним подозрением, однако тот оказался настолько вкусным, что Князев не сдержал глухого стона и заработал челюстями, уничтожая весь сырник в один присест.       — Что, светлый княже, у вас в городе такого не делают? — усмехнулся Поручик, вынырнув из леса со связкой каких-то трав в руках. — Сашка у своей бабки рецепт выпросил! Пока я воровать не научился, он нас этими сырниками хотя бы раз в пару дней кормил!       — Именно поэтому вместо нормальной жратвы у нас сегодня сырники, — закатил глаза Сашка. — Потому что Поручика всегда ловят за руку, и просить поделиться едой приходится Яшку из третьего дома! У него родители всегда готовят будто на целую ораву, хотя Яшка у них один, ну и...       — Ну и он терпеть не может то, что ему готовят, поэтому мы меняем сашкины сырники на обеды Цвиркуновых, — встрял Миша, вольготно притягивая Андрея к себе и ласково растрёпывая его светлые волосы. — Отстань от Поручика, Сань, ну не везёт ему! Зато вон, Яхе повезло, избавляется от несъедобной, по его мнению, еды.       — Обеды Цвиркуновых — смысл моей жизни, — авторитетно заявил Поручик и нырнул в кухню, подвинув от выхода Сашку, и тут же оттуда раздалась тихая ругань, в которой очень явно слышалось что-то про вторую проспоренную куропатку.       Андрей же таял от прикосновений Миши, разве что не мурлыкал, как ручной кот, которого взяли на руки, накормили сметаной и почесали за ушком. Пальцы Горшенёва в собственных волосах ощущались так правильно и приятно, что больше не возникало мыслей, что так быть не должно, что это как-то не так, что отец будет злиться...       Он невольно улыбнулся и, чувствуя, что щёки всё же снова горят румянцем, мягко коснулся губами мишиной щеки, — сладким уколом в сердце отозвалась дрожь, прошедшая по его телу, и заалевшие уши, — пользуясь тем, что ни Поручик, ни Сашка их не увидят.       Да, пожалуй, то, что отец будет злиться, только больше убеждало Андрея в том, что то, что сейчас происходит — абсолютно правильно. В конце концов, пока что Князев-старший лишь ограничивал сына во всём, что когда-либо ему нравилось, запрещал быть собой ради того, чтобы поддерживать образ идеальной правящей семьи, несмотря на то, что Андрей, в общем-то, был бы и не против на людях изображать из себя самого правильного княжича на свете, лишь бы только внутри семьи ему можно было бы быть собой.       То есть, к примеру, завтракать, обляпываясь с ног до головы, валяться белоснежной льняной рубахой в траве, пачкаясь, как крестьянский сын, драться на деревянных мечах с мальчишками-слугами или целоваться с Мишей Горшенёвым.       — Как ты осмелел, княже.       — С тебя пример беру.       Из кухни, откуда всё ещё звучало ворчание Сашки с Поручиком, потянуло горьковато-сладким запахом травяного чая, и вскоре все четверо уже сидели за столом, вымазываясь в липком и сладком крыжовниковом варенье и поглощая сырники с такой скоростью, будто их голодом морили несколько лет. Миша, улыбаясь, пытался одновременно рассказывать какую-то весёлую историю и жевать, — в итоге по столу то и дело сыпались крошки от сырников и капало варенье, — Поручик не упускал ни единого момента, чтобы перебить его и попытаться доказать, что всё было совершенно не так, Сашка просто то и дело закатывал глаза, точно бы слышал эту историю уже сотни раз, а сам Андрей, забыв, кажется, обо всём на свете, застыл с откушенным куском сырника во рту, заслушавшись мишиным рассказом. Его будто бы затопило ощущением тепла, уюта и... семьи.       Осознание накрыло его, будто волна. Дома он не чувствовал себя частью семьи: лишь человек, попавший в милость князю и вынужденный играть по его правилам. Лишь актёр, удачно исполнявший свою роль. Здесь же, в компании крестьянских мальчишек, воров и бродяг, ему внезапно стало настолько хорошо и спокойно, словно и не было никогда ни Сергея Князева, ни его запретов и наказаний молчанием, ни матери, не смевшей и слова сказать против отца, ни вечной необходимости быть идеальным сыном, словно Сашка, Миша и Поручик и были его настоящей семьёй, просто ждали его всё это время.       "Они мне куда роднее, чем отец и мать."       Андрей снова обвёл взглядом всех за столом, испытывая странный и непривычный трепет во всём своём существе. Он мог с уверенностью сказать, что любит всех троих, пусть даже и Мишу любит как-то по-особенному. Может ли быть так, что мама полюбила отца точно так же, что смотрела на него с такой же теплотой, с какой сейчас сам Андрей смотрит на растрёпанного, сияющего Мишу, у которого капля варенья аж на носу оказалась, а в волосах застряла ягодка крыжовника?       Нет, такое было просто невозможно представить. В глазах матери он всегда видел лишь слепую покорность отцу, даже когда она рассказывала о том, как впервые его встретила, — по иронии судьбы, у реки в далёкой деревне, куда Князев-старший приехал ещё юным княжичем, — Андрей никогда не чувствовал в этих рассказах чего-либо, кроме привычки и преданности, как собака предана хозяину, но не любви жены к мужу. Раньше он этого не понимал. Теперь же, когда всё его сердце занимала разрывающая на части любовь к Горшенёву, он будто прозрел.       Если раньше он хотел, чтобы в его жизни появился кто-то, кто полюбит его так же, как мама любила отца, то теперь его сердце сжалось от боли при мысли о том, что однажды живые и смешливые глаза Миши взглянут на него с такой же болезненной послушностью.       Нет, ни за что на свете он не допустит такого! Пусть Миша всегда будет относиться к нему без особого уважения, видя в нём не княжеского сына, а друга, равного себе, возлюбленного, — о, каким терпко-приятным спазмом отдаётся внутри это слово! — которого можно целовать и обнимать в любое время, кого угодно — но не командира, требующего лишь послушания! Пусть убьёт на месте, как только Князев-младший станет похож на своего отца! Андрей готов молить об этом всех богов, в которых он всё равно не верит, лишь бы только те отношения, которые связывают их сейчас, никогда не изменялись.       Только когда сознание сообразило, что кто-то треплет его за плечо, Андрей всё же вынырнул из собственных мыслей, часто моргая. Похоже, в какой-то момент его погружение в размышления стало слишком заметным, и Миша, углядевший, что у него на одного слушателя стало меньше, решил исправить это досадное недоразумение, вернув Князева из мира его мыслей в мир реальный, — похожий, впрочем, на какую-то волшебную сказку.       — Чего задумался, княже? — мишины глаза выражали искреннюю тревогу, едва прикрытую напускной весёлостью. — Всё в порядке, Андрюх?       Он не был уверен, в порядке он или нет, однако совершенно точно было как минимум одно средство навести мир и покой в его голове, выбросив оттуда все мысли, которые только могли там появиться.       Андрей тряхнул головой, выбрасывая из неё последние сомнения, и, глядя прямо Мише в глаза, кивнул, улыбаясь и пока ещё кривя душой: в конце концов, до порядка ему было ещё очень далеко, ещё не все свои чувства он понял и осознал, однако он стремился к этому — и это, пожалуй, было самым главным. Горшенёв выдохнул с явным облегчением, и Князев бы соврал, если бы сказал, что ему не польстило то, что Миша за него переживает.       — Я просто... задумался.       — О чём?       Он улыбнулся ещё шире и, не обращая внимания на бесстыже наблюдающих за ними Сашку с Поручиком, притянул Мишу к себе, едва касаясь его губ.       — О том, что снова хочу тебя поцеловать.