Нистагм

«Escape — Jóhann Jóhannsson»

      И вот я стою среди своих покоев, совсем позабывший о реальности. Сердце колотится, не знаю — в последнем ли издыхании или по воле высшего приказа, но двигаться не могу. Ноги прикручены к полу, чувствую, как ночная рубаха колышется на мне из-за слабого дуновения, в голове эхом разносятся отголоски утреннего песнопения. Не могу привыкнуть к этому ужасу, прямо сейчас разъедающему остатки моей сложенной пополам души. Отчего страшно, отчего дурно стоять так целую вечность.       — Я смотрю прямо ему в глаза, — говорю я вслух, стоя уже в проходе капеллы. Заискивающе смотрю в глаза Иисуса, не смотрящие в ответ, но чётко вспоминаю те, которые уничтожали меня ночью. Дарий где-то рядом. Слышу его тихое сопение и редкие сочувственные вздохи. Тревога нарастает и спадает одновременно, буравит мои изношенные сердечные доли. Вот бы ухватиться за рёбра, удержать их от растрескивания. Но не могу и шелохнуться, боязно от пят до моих распахнутых очей, на которых уже ощущаю, как скатываются слёзы. Не от горести, скорее, от скорби по своему теперешнему положению вещей. Я смотрю неотрывно от него. О, Погибель… О, дьявол во плоти, явившийся ко мне. За окном плотный сумрак, ни одному колоску света не упасть, лишь лунному и звёздному — такому холодному и одинокому. Я босой, почти нагой еле держусь, чтобы не упасть. Меня бьёт озноб, почти не чувствуется собственное дыхание от того, что не знаю, как поступить.       — …он смотрит на меня, бездействует передо мной во всём облачении и не отводит огромных, пожирающих, чёрных, как неизвестность, глаз, — вдумчивым и тихим голосом произношу, не сводя взгляда с распятья. Воспоминания появляются, а я будто перелистываю страницы книги в голове. — Я не вижу себя там. Пропадаю во тьме. Пытаюсь уловить единый намёк на то, что всё ещё жив и не истлел от страха, как бестолковая лесная тростинка в костре. Одно сердце, которое стучит, сохраняет во мне веру. Я жив. Я дышу. Я почти в своём уме. Речь моя размеренная, молчаливому Дарию прекрасно слышно её в убаюкивающей тишине утренней капеллы. Я продолжаю.       — Он смотрит, боже, смотрит… Избавь меня от этого кошмара. Его пустое лицо, обезображенное жизнью, тысячелетиями потраченной на службу во имя зла. Иначе не описать эту картину, которой сам я в потаённом месте собственного здравого рассудка изволил наслаждаться. Или это последняя запасная точка зрения, с которой не смогу умереть по глупому обстоятельству — от ночного кошмара. От монстра, явившегося ко мне и показавшего себя во всей красе. Он не злорадствует. Я не слышу его дыхания. Ноги мои почувствовали землю под собой, я переметнулся с пят на пальцы, повёл одной стопой и наступил на неё всем весом. Шагнул вперёд, глядя в глаза этому жутчайшему зверю в человеческом обличье. Шагнул второй онемевшей ногой и шагнул ещё раз для того, чтобы прислушаться к нему.       — Хочу услышать, как он дышит. Тени залегли на его неузнаваемом лице, мокрые волосы гладко прилипают к его ушам, струятся по шее и спадают по рукам, как продолжение длинных когтей. Не смею рассматривать, мои глаза чётко смотрят только в эти две зияющие на его лике дыры. Рот сомкнут, повис от явного истощения, вены и кровь обрамляют его подбородок и худощавые скулы. Какое мерзкое животное. Лишь на мгновение я решаю пошевелить пальцами, поднять свою руку, чтобы прикоснуться и убедиться, что он не сонная дымка, а явственное открытие для моего восприятия. Вот я вытягиваю кисть, совсем близко подойдя к нему в полной тишине, и он делает резкий и напуганный вздох, тут же взрываясь и превращаясь в неразборчивое марево, рассеивающееся в воздухе и застилающее моё зрение. Я промаргиваюсь от шока, судорожно попятившись, остаюсь совершенно наедине. И единственный вопрос, затаившийся в голове: «Где же Дарий, когда так нужен?». Я не понял, крикнул ли во всю силу, либо же этот крик остался горьким комом в горле. Я сразу же ринулся за кувшином с водой, стоящим около кровати с целыми уже карнизами для бордового балдахина. Прочистил горло, кажется, скрученное от агонии всех воплей, что я мог исторгнуть из себя, пока в панике и ужасе боролся с собственным страхом. В груди натянулась струна, рёбра заболели, сердце последний раз подскочило от внезапного удара и забилось медленнее. Я с тяжестью выдохнул, опустошив кувшин. Глянул на всегда распахнутое окно комнаты, кинулся к нему, удержав тело руками, и почти злобно огрызнулся, стряхивая лишнюю влагу со лба. Затем неожиданный рык сорвался, успел я отругать себя за это послабление. И вот он, момент, когда Дарий снова оказался не нужен, но появился в проходе, скрипнув дверью.       — Гигин… — отозвал он меня, возвращая в реальность. Но я помню, как его голос становился ближе, словно сейчас. — Что с Вами случилось? Я лениво, почти вымотано обернулся, облизнув сухие губы. Волосы мои спали на веки, но руки слишком ослабли, чтобы поправить, из-за чего вошедший монах казался снова иллюзорной дымкой. Я вымученно, словно всю ночь проработал на самой незаслуженной работе, выдохнул и успел убрать руку с подоконника, как почувствовал, что ноги не держат. С вырвавшимся стоном я повалился, а Дарий подхватил меня, удерживая в воздухе.       — Скажи, Дарий. Приходил ли ты ко мне сегодня? — спрашиваю я осторожно, оборачиваясь. Я затрясся от пробежавшей судороги, последнее время часто беспокоящей меня без весомой причины. Монах потянул на себя, я нехотя перевалился, ноги забарабанили по полу, не находя опоры, словно тело целиком провалилось в пустоту. Я не чувствовал себя, а монах нёс в неизвестном направлении, волочил за собой.       — Нет, Гигин. Что Вы помните?       — Всё, что мне виделось, это одно недолгое время, тёмный потолок капеллы, а потом открытое звёздное небо. Босыми стопами я ощутил камень, лестницу, затем прохладный ковёр и влажную траву, куда потом упал, как только ты перестал сжимать меня. Его встревоженный лепет в густом полумраке лунной ночи стал громче, я услышал:       — Осознайте, Гигин. Мои слова, мою тревогу за Вас, мой пастор. Будьте благочестивы и мудры, наконец! Я хочу для Вас лучшего. Желаю Вам спасения. На улице тепло, несильный ветер остужает вспотевшее тело, я валюсь на спину, понимая, стоило под ней оказаться лучше моей кровати, и я тут же погрузился бы в спокойный сон. Но Дарий… я раскрыл грузные веки, увидел, как он стоит надо мной и кажется мне возвышенным существом. Мифическим ангелом с белыми кудрями и светящимися невинностью голубыми глазами. Он как-то обозлённо, но несерьёзно, наблюдал за мной, а я рассматривал его, одетого в простую белую рубаху, точно, как и у меня.       — «Спросите меня, Гигин», — сказал ты. Невнятным голосом, ожидающим от меня повиновения.       — «О чём?» — вторил я.       — О чём угодно, но не засыпайте, иначе снова окажетесь в кошмаре.

«O ignis spiritus — Eve Kopli, Vox Clamantis, Jaan-Eik Tulve»

      — Дарий, боюсь, что колдун не обошёл нас стороной, и благодатные стены монастыря Святого Антония пригрели его.       — Ох, Гигин, не хотите ли сказать, что беглец из лазарета тот самый? Я пошатнулся на месте и усмехнулся, провожая ночной кошмар.       — Всего лишь наблюдение. Он не выглядит прислужником Дьяволу, мой патер. Он даже говорит как-то по-свойски, добровольно истолковывает каждый проступок, словно ребёнок. Но он ведь… он… — тут я потупил взгляд, переводя дыхание. — Тэхён. Впредь называйте его по имени.       — Он всё время молчал. Что бы я ему ни сказал, на мои вопросы он никогда не отвечал. Признаться, все в негодовании. Все спрашивают, все в нетерпеливом трепете. Кто он?       — Не узнаешь, Дарий, пока сам не спросишь по доброй воле, и он тебе не скажет.       — Да, Гигин. Утром я уже чувствую себя уставшим. Ночь вымотала моё здравие, на сон ушла всего пара часов. Господь не дарует на сегодня новых сил. Стоит попросить, окунуться с головой в молитву и не жалеть колен. Ох, и эти колени. Ох, уж эти колени, я как обветшалый морщинами дряхлый старик, жалуюсь на тленное тело, потихоньку сводящееся в могилу. Кости требуют погребения, ноги и руки хотят в землю, душа желает воспарить над надгробным крестом… Мысли о своей, дай Боже, нескорой смерти забавляют меня, нежели больше погружают в смуту безумия.       — Гигин, Отец Ролан возвращается сегодня. Изволите подготовить его покои? — Дарий перебивает мои мысли, а я смотрю на него, чувствуя, как волнение медленно настигает грудь.       — Так скоро? До его приезда оставался ещё месяц… Ну, и что же, кроме тебя некому прибрать в покоях Ролана? Не дури голову, не прибедняйся, мой патер. Займись лучше гобеленом.       — Каким гобеленом, Гигин? — Меня это больше раззадорило.       — Тем, что я вышвырнул в окно этой ночью, — ответил я с искренней гордостью. Монах опешил, видно засуетился и зачем-то огляделся по сторонам, а я продолжил. — Меня мучает одно и то же видение, мой дорогой патер, — прикусывая язык, раздумывая, могу ли так просто признаться ему. — Я держу в руке отрубленную голову отца, голову нашего правителя, позади меня вся королевская династия. Братья и сёстры мертвы, утопают в море собственной крови, вопиют мне от земли. А я же, Дарий, чувствую абсолютное превосходство… — Я помолчал, радуясь, что монах не нашёл для этого слов. — Сегодня ночью я увидел это на гобелене у моей кровати. Только мне показалось, что сам ты навестил меня, как исчез, а я возвратился к постели. Лунный свет озарил комнату, и семейный гобелен завопил от ужаса. Я завопил. Только сдержанно, как умею. Душевно. Та картина моего надругающегося лица с удовлетворённой улыбкой теперь покоилась на его поверхности. Я долго не думал, чтобы больше не видеть. Сорвал и вышвырнул с ненавистью.       — Что же за проказа Вами овладевает? — боязно спросил монах. И беглеца не отругать. Потому что дьявольские дела здесь стали происходить задолго до его появления. А что уж говорить обо мне лично — я сам не свой. Не знаю, когда начать отсчёт моим странным событиям.       — Надеюсь на божию милость, — как-то горько мне это говорить. Причислять Бога ко всему происходящему стало моветоном для меня. Разумом чувствую, что Он здесь ни при чём, хоть и действительно надеюсь утонуть в смирении перед Его волей. Будь я проклят — снова и снова. Мысли отводят меня на огромнейшее расстояние между моим духовным и материальным. Тело вовсе не нужно тому, кто им вдоволь не пользуется. Как Дарий, например. Он-то уж точно свыкся со своей судьбой, погряз в аскетическом образе жизни. Ах, ну сколько можно?..       — Гигин, беглец… Тэхён прогуливался сегодня в парке ночью. Мне показалось, что он искал что-то. Но что ему здесь искать? Что нужно?       — Честно признаваясь тебе, Дарий, меня меньше всего волнует, что ему нужно. Я увидел, как патер уверенно расправил плечи и осмелел:       — Вас не тревожит чужак, который вторгся в просторы Храма весь окровавленный и страшный?       — Он монах. Я ему верю.       — Монах?..       — Да, Дарий. Новый священник. Вспоминая тайну его неприкосновенной исповеди, я содрогаюсь. С чего бы и Дарию бродить по ночному парку?       — Никак ты им озабочен? — спрашиваю я. Слышу, как снаружи воет сильный ветер; за дверьми далеко от меня слышу колокольчики, вокруг вдруг преобладает холодный запах чего-то сырого и старого. То же, если бы под нос мне поднесли пыльное тряпьё, которым вытирали туфли прихожане. Я даже отстранился, отвратился этому запаху. И во всегда открытых дверях Капеллы оказался новоявленный монах. Священник. Возможно, проповедник. Пока что беспрекословно — чужак.       — Умопомрачительная красота, Святой Отец, — произнёс он в проходе и бережно оправил свою одежду, что Дарий ему заботливо принёс этим утром. Рубашка на завязках, снова раскрытая грудь, но штаны уже подвязаны, а на ногах ничего… босой. Что за нелепость! Я сдержал эмоции, отказываясь выглядеть так же глупо, как этот человек. Мне стоило обернуться к нему лицом и выдержать давление в воздухе, пытаясь не разорваться на части. Мной двигали злость, неприкрытое отвращение и любопытство. Все эти толики ощущений противоречили друг другу, и я не мог отличить первое от второго. Но стоило тому улыбнуться искренней улыбкой — как свет озарил меня, и я понял, что проблема заключается во мне.       — Это меньшая часть той красоты, которая была здесь давным-давно, — ответил я облегчённо, видя, что тот не смотрит по сторонам, где рабочие бросили свои предметы труда: краски, кисти, чаши и грязные тряпки остались лежать так неаутентично. Всё оно портило капеллу, как старческая бородавка на носу прелестной и юной девушки. Я незаметно помотал головой, чтобы как-то не рехнуться выдерживать подобный рой непотребных замечаний. А Тэхён всё приближался ко мне, смотря себе под ноги или рассматривая собственную рубаху. Чем она его так удивила?       — Хотел бы я увидеть это «давным-давно», — сказал он, мягко ухмыльнувшись.       — Тогда стоит дождаться «совсем скоро». Тэхён прыснул усмешкой, да такой радостной, что я удивился по-настоящему.       — Ты, Святой Отец, не прочь поставить точку в любом диалоге. А здесь краси-иво, — протянул он довольно, плавно обернувшись вокруг себя и практически впечатавшись мне в грудь. — Всё равно красиво, несомненно лучшее, что я видел.       — Осторожно, — осадил я его, вытянув руку перед ребяческим поведением.       — Я могу помочь с росписью, только скажите. Я всё умею, везде пригожусь.       — Таким темпом ты останешься здесь дольше дозволенного.       — Дозвольте больше. К чему здесь такая спешка? Я отпрянул снова. Каков вздор! Какие замыслы поражает его бредовая голова сейчас, что разбудила в нём бесноватого шута? Или он делом напрашивается вспомнить о вчерашнем нашем диалоге? Шут не на шутку поверг меня в ступор. И увидел Дария, почти так же шокированного, как я. Он стоял и смотрел, его большие голубые глаза потемнели, насколько сильно ему была неприятна компания чужого человека. А тот продолжал, и немощные нервы монаха обрели чёрный цвет и словно пустили завистливый смрад. Что-то жжёное, что-то приторно сладкое одновременно. Тот самый запах перевозбуждённо душевного состояния, которое я уловил днём ранее. И Дарий осмелился, выходя из-за моей спины и вставая точно передо мной. Он преградил путь чужаку, вторгнувшись в плотное пространство между нашими грудями.       — Отныне ты ки́стер. Не твоё дело — дела духовенства. Всё, что тебе попускаться здесь будет, это уборка и разжигание свечей, — говорит он, непривычно для меня выражаясь таким статным и громким тоном. Тэхён даже не осмотрел его, просто скорчил рот и ответил, коротко зыркнув на меня:       — Тебя повысили, патер? Теперь будешь вытирать ботинки подвижникам? Ради интереса я молчал. Неужели у Дария прорезались зубы, неужели он сказал правду? Так далеко от Бога, пожалуй, действительно, лишь поганые сатанисты.       — Да какое право ты имеешь так говорить со мной?! — громко возмутился он вдруг, и я увидел собственными глазами, кинулся в сторону обидчика. Я почувствовал свою необходимость ринутся за ним и схватить за воротники его рясы, оттянув на себя.       — Дарий!       — Гигин, Вы пригрели змею! Зачем он пришёл сюда?! — открыто воспротивился он, но послушно отпрянул, будто по колдовству став незаметной мышью в моей ладони. Я прямо-таки представил. Маленькая мышка, показавшая острые клычки, у меня в руке.       — Успокойся, мой патер, он пришёл ко мне исповедоваться, — мягким голосом я успокаивал его, сделав выражение лица по-родительски терпимым. Монах взглянул на меня и приник; его огонь ярости обжёг меня. — Остуди свой пыл, Дарий. Не смей приветствовать гнев и отогревать им своё сердце. Человек пришёл отпустить свои грехи. Это была попытка изрядная, попытка напомнить себе свою обязанность, а не в действительности утихомирить бедного патера. Я никогда не оскорблялся злостью и никогда не осуждал её присутствие в моей жизни. До грехов остальных людей мне в огромнейшей степени, до предела понимания плевать. Поэтому стоит рассудить этот момент в следующий раз. Проследить за поведением монаха и не допустить ошибку.       — Прости, Святой Отец. — Дарий отстранился от меня, дрожал, но всё же отправился прочь. Только редкое шипение, тихое шелестение его стоп напоминали об его присутствии. Я рассмотрел гостя. Он улыбался, пока я не отвернулся от него. Не улыбался он, потому что я этого не видел; молча пошёл к исповедальне, надеясь, что тот поймёт и молча пойдёт за мной. Так и было. Он зашёл в кабину быстрее меня. Я отдёрнул штору, сел дальше от деревянной решётки и затих. Не слыша его дыхания, я лениво произнёс:       — Господь да будет в сердце твоём, чтобы искренно исповедовать свои грехи от последней исповеди. И тут донеслось:       — Прости меня, Отец, я испытал всю сладость греха. Я стал дальше от Бога и умоляю тебя выслушать, так как прошлой исповеди совсем не помню. Я же сидел лицом к закрытой шторке, оставил небольшую щель для света, и смотрел в неё, даже не поворачивая головы в сторону этого злосчастного грешника. Он говорил очень медленно, вдумчиво, спокойно, а я чувствовал вину. Так нельзя, стоит хотя бы взглянуть.       — Я запутался. Говорят, с годами становится легче. Мне не стало. Я не стал умнее. Я прямо чувствую, насколько пуста моя голова — она как высохший котелок. Каюсь в затяжном унынии. Интересно. Много времени не потребовалось и мне, чтобы убедиться в единственном — он действительно неумный. Колдун, самостоятельно поджигающий фитиля для своего костра. Инквизиция сказала мне в одно ухо, но через другое вылетело. Благо, что с мнением еретиков я не считался и никогда не буду. Тэхён говорит как столетний старик.       — Грехов моих не счесть. А самое неутешительное — моё постоянство в их деянии. Сегодня ночью я подвергся малакии. Совсем неосознанно, Святой Отец, мной будто помыкали… Не успев среагировать, я начал думать, что слушаю двенадцатилетнего мальчика. Как его возраст мгновенно переменился, как менялся и его голос, и всё то, что он воплощает им для меня. Малакия? Что за шутовство? Последний визит ко мне с умаливанием этой детской мерзости я помню со времён, когда сам только вышел из нежного возраста. Я начал думать над его словами всё глубже и почему-то выискивал в себе точки соприкосновения. В детстве и переходном периоде меня не волновала малакия, но все так часто говорили об этом. И говорили, и говорили. Говорили чаще, чем о неком герцоге, насилующем свою жену. Я слышал такое зверство, но те продолжали возносить лишь гнусную роль мастурбации в нашем легкомысленном обществе. Тогда я уже понял, насколько далеки стены приората и его обитали от истинного величия Бога, что позволяют себе думать о юношеской дурости чаще, чем о насилии. Однако об этом думаю сейчас и я, пока Тэхён продолжает свой неутешительный рассказ.       — …я обезумел, Свято-ой Оте-ец, — тянул он слова так, будто говорит с пастушкой, а не пастором, смыкающим его покаяние с самим Господом. Он вызывает во мне смущение до того глупое, что иной раз я необдуманно цокаю языком и закатываю глаза. Тоже как ребёнок. — Холодные ночи извратили меня, и я стал думать, как же благородно умереть во сне. Когда я вошёл в Храм, стал слабым, упал, я хотел того же. Умереть, отогреваясь в огнях лампадок. Но потом я увидел тебя, преподобный, и ты до того рассмешил меня, что я обрёл желание… нет, страсть! Обрёл чарующую страсть к жизни! Господи, спасибо. Я уже решил и онемел от разочарования, что передо мной жалкий самоубийца. Люди, желающие собственного умерщвления, также вызывали во мне болезненную горечь. Я подумал, сколько времени потрачу, чтобы вытащить очередного глупца из ямы аутоагрессии. Но Тэхён опять громче обычного прыснул усмешкой, стукнув кулаком, что вся исповедальня пошла ходуном. Но… я рад, что моё появление так успокоило его тогда, однако не меня вовсе.       — Я решил, пусть меня черти раздирают, но проповедовать я никогда не стану! Ты представляешь, Святой Отец, как же мне это надоело!.. Интересно, почему его рассмешил мой вид и почему он улыбался в тот день? Возможно, на моём лице красовалась очередная гримаса, а изо рта громким голосом выходило что-то нелицеприятное. Последнее время я не контролирую свои порывы и пугаю монахов вокруг. Как тот самый священник с недержанием сквернословия. Когда этот человек закончил свой неинтересный рассказ, только погружающий меня в скучные и бесполезные размышления, я кивнул и произнёс:       — Бог, Отец милосердия, смертью и воскресением Сына своего, примиривший мир с Собою и ниспославший Духа Святого для отпущения грехов посредством Церкви Своей, пусть дарует тебе прощение и мир. И я отпускаю тебе грехи во имя Отца и Сына, и Святого Духа, — вышло как-то невнятно, расторопно, я хотел просто уйти. Выйти из этой душной кабинки и вздохнуть полной грудью. Но за деревянной решёткой, сохраняющей анонимность, меня позвали чётко по имени.       — Чонгук. — Я замер с вытянутой к шторке рукой, медленно повернулся, видя лишь смутный силуэт. — Это ведь твоё настоящее имя, преподобный?       — Откуда ты… Впрочем, я знаю, откуда. — Я не испугался, скорее, завлёкся идеей, что ещё сёстры не успели обнародовать или что даже им неизвестно до сих пор. — Прошу не называть меня этим именем, — попросил я затем тактично, хоть и выдавал меня поджатый рот. Конечно же, я сердился, конечно же, негодовал.       — Почему? Какой странный вопрос, но я присел обратно.       — Не беспокойся, Святой Отец, можешь оставить свои терзания. Я спросил от врождённого любопытства и только, не из корыстной цели.       — Я Гигин, это моё имя.       — Странное. «Чонгук» звучит намного интереснее. Ты отличаешься.       — Как и ты.       — Ты одинок? Интереснее моего имени может быть только моя апатия и реакция, которую я переживаю, когда перевариваю вопросы этого монаха. Они должны меня смущать, но я до удивления расслаблен. Словно выдался шанс исповедоваться без зазрения совести, без фальшивости своих принципов. Я теперь подумал, что настало время отпустить и свои грехи кому-нибудь, не знающему моего прошлого и настоящего. Я простонал от усталости.       — Я не одинок. Я всего лишь слишком часто в уединении с самим собой.       — По лицу можно многое прочитать, но я сразу подумал, что ты страдаешь. Несильно, но на тебе это сказалось, преподобный.       — И это тебя рассмешило тогда?       — Ах, что же! — тихо посмеялся он и кашлянул. — Твоё фактурное лицо умело выразить ни с чем несравненную эмоцию. Мне показалось это забавным. Смотреть в твои глаза и чувствовать прилив сил, мне также показалось это занятным событием. Поэтому я от тебя не отстану теперь, преподобный. Так что не удивляйся впредь. Не отстанет? К чему это он?..       — Откуда была кровь? — я решил съязвить в ответ. — Всё-таки был у сатанистов и случайно нырнул в ритуальный котелок? Может, ты вообще один из них? — блефую с улыбкой на лице.       — Ох, ну что за предрассудки, преподобный? Ты из тех людей, что превращают вино в воду.       — Любопытство — порок. Не терплю еретиков.       — Как и я. И то не сатанисты, а черномаги. Тебе ли не знать?       — В нашем приорате не принято признавать или упоминать магию и колдунов.       — Поэтому вы их так боитесь? Этот монах пока нигде не прогадал. Я даже позавидовал его силе духа, с которой он говорил со мной, не отступая от насущной темы, как тот же Дарий или другие служители, с чьими непробивными затворами мне приходилось сталкиваться лбом. Одним словом — скукота.       — Боятся их остальные, но не я. — Не хочу признаваться в том, что каждую ночь чувствую приступы душевной болезни, за которой тянется длинная нить травматического прошлого. Не хочу рассказывать никому, кроме своего простодушного Дария.       — Я гулял сегодня ночью от бессонницы, — продолжил он, — думал, зачем Бог привёл меня сюда… Господи, укроти во мне это тлетворное нетерпение, эту бесконечную алчность и злобу, с которой я хочу знать ответы на все вопросы. Поэтому я выдал резко, потом пожалев об этом:       — Надеялся, что ты сам мне об этом скажешь.       — Не знаю, Гигин… Кажется мне, говорить дальше нет смысла. Ещё увидимся. Затем затих. Я услышал, как он встаёт с места и одёргивает штору, поспешно выходя наружу. И тут меня посетил довод, предполагающий, что я сошёл с ума. А, может быть, этот человек является божьим замыслом, и вопросы его, все эти недомолвки и загадки, которые сводят меня с ума и посылают во мне трепет, являются прямыми ответами? Может ли быть, что он ангел? Какая ересь… Почему я подумал об этом? После суток откисания на твёрдой койке лазарета он выглядит неестественно свежо. Эта белая одежда на нём абсолютно вводит в заблуждение, хоть и обычное облачение больных. Может ли быть, что ангел приобрёл земное тело и пал, чтобы исполнить какую-то важную работу среди смертных душ? Мне так хочется в это верить. Эти воистину детские домыслы, ни на чём не основанные, возвращают ко мне прежнее волнение. Оно как тёплый ветер утром или омовение перед причастием. Это определённо светлые чувства, неоспоримо благие. Бояться нечего. В ответ этому я всего лишь почувствовал, как мирная улыбка появилась на моём лице, и как в глубине души во мне отогрелось… любопытство. Я вышел из исповедальни с глупой ухмылкой. Так мне показалось, потому что тут же встретился с холодным взглядом Отца Ролана, стоящего точно напротив. Он смотрел на меня, и я опустил глаза.       — Гигин.       — Отец. Он смутился, кашлянул по-старчески, но ничего, кроме этого, не выдавало в нём возраста. Священник шестидесяти лет с протёртыми коленями и морщинами на лице. Но выглядел взволновано. Что-то в его глазах меня напугало.       — Сегодняшней ночью скончался король. Твоего отца убили, Чонгук. Что ещё яростнее испугало меня — это моё имя, с которым Ролан завершил эту ужасную новость. В ответ я лишь нахмурился, поджав рот, и выдал резкий шик. Голова моя дёрнулась и отвернулась. Там, куда я посмотрел, Дарий молился, жалобно спустившись на ступени перед амвоном. Уже начал прощальную панихиду. Мне ничего не оставалось, как ощутить абсолютно неправильную эмоцию. Безразличие.       — Печальная новость, Ролан, но ещё печальнее, что мне всё равно. — Я вернул к нему взгляд. — Должно быть, наступает смутное время, когда братья и сёстры сойдутся в бойне страшнее, чем мытарства перед их собственной смертью. С большой скорбью буду наблюдать за этим.       — Никому из твоей семьи дела нет до наследства. Намерения их неясны, но до этих пор никто не вразумил себя явиться. Два твоих брата давностью скрылись на злокозненном Западе, старший брат тронулся в своем душевном состоянии. Наследника нет. Наследники исчерпались, как дьявольская проказа при молитве. Хаос на престоле, хаос в сердцах людей. Я неосознанно начал мотать головой, маниакально отходя назад, пока не врезался спиной в кабинку исповедальни. Схватился за грудь и замер, представляя, какие мысли овладевают нынешних зиждителей престола. На кого указывают костлявые пальцы Власти, кого буравят глаза Гордыни. Ни одного короля не упустили эти две козни, а сейчас со всей страстностью приближаются ко мне. А я всем сердцем, всей душой отвергаю их и петляю в сторону от приора. Куда-то в направлении света, отчего дурно стало. Жарко и невыносимо страшно.       — Я знал, что Бог дарует тебе покой, которого ты заслуживаешь, Чонгук, но теперь его судьбоносная длань накрывает тебя и обрекает на кровный долг, — заканчивает Ролан, сумев грубо удержать меня за рукав одежды. — Мне вверили такую честь, чтобы сообщить тебе это! Ты обязан присягнуть! Это коронация! Вместо слов из меня вырываются только бессмысленные отрицания предначертанного.       — Нет-нет-нет…       — Да, Чонгук! Всё решено!       — Нет, я, не… — Руками своими тщетно вырываясь из крепкой старческой хватки. — Я не король. Я не могу, я не могу. Но в проходе капеллы уже собирается плотная сила стражи в вычурных доспехах. Как к насильнику, как к преступнику и злодею они направляются ко мне, в то время, как я вырываюсь из рук Ролана и бегу к Алтарю, впопыхах больно падая на колени. Приподнимаюсь как падший на ноги и снова рвусь в неизвестность, обегая и прячась за Алтарём. Я не понимаю, что управляет мной, но я начинаю усердно молиться, забившись в мраморной выемке. Прижимаю к себе сцепленные руки, поджимаю ноги и пытаюсь исчезнуть в себе в моменте, когда самый великий страх моей жизни становится явью, а лязг королевских лат становится всё ближе. Где же Дарий?..