Нистагм

             Что за король в монашеском облачении? Как гнусно меня видят, но как свободно я ощущаю себя в чёрной сутане. Успеваю только сводить колени вместе и удерживать вечно тянущийся вниз корпус — делать это невыносимо трудно. Передо мной внутри ещё один незнакомец, сидящий и постоянно теряющий самообладание, встречаясь с моим грубым взглядом. Наверное, я несправедлив к нему. Кем бы ты ни был, любой, одетый чуть ярче праздничной рясы, для меня немного противен. Этот мужчина напротив невесело улыбается, только чтобы не стеснять меня, но его нескрытое смущение выводит из себя. Я не подаю вида, держу стан, раскачиваясь из стороны в сторону в этой пляшущей карете на ходу. Лошадиные копыта бьют снаружи, лязг вооружённой стражи позади, по бокам и спереди меня в несколько десятков. Совсем не подозрительно. Я как муха в склянке, но без крыльев. Отмерла и упала, устав биться о стенки прозрачной клетки. Мне дурно. Вечно дурно. Безуспешно прошу сопровождающего одёрнуть шторку на окне. Тщетно. Вижу, что сам не выдерживает адской духоты. Но сердце моё сильное уже успокоилось. И поделом. Несмотря на то, насколько мне плохо, я хмуро устремляю взгляд в надзирателя. Он смущается ещё больше, а я радуюсь, потому что знаю, насколько влиятелен мой убийственный взор, прославленный молодыми монахами. И Дарий от него в ужасном восторге. Дарий… Хотел бы я запахнуть его в полы своей рясы и носить с собою. Он как раз настолько мал, что мог бы мышью прокрасться до самого центра этого нерушимого поводья на колёсах, найти меня, успокоить. Его присутствие сейчас не помешает. Его зарастающая тонзура и невинный вид, способный растопить моё сердце. Я слишком суров, слишком зол на происходящее сейчас, и ничто, кроме Дария, меня не усмирит. Господи, ниспошли мне пробуждение от этого кошмара. Я покаюсь, я смирюсь. Я буду больше молиться. Мужчина резким движением одёргивает, наконец, шторку у своего окна с другой от меня стороны. Почти высовывает голову, а я почти умираю. Мой взгляд подействовал — я знаю ему цену. «Надзиратель» полумёртвыми движениями оттягивает воротник цветного кафтана. Делегированный насильно, одетый в этот шутовской наряд. Он избегает моего взгляда, жмурится и подставляет лицо под свежий поток воздуха. Назло я продолжаю прорываться сквозь него, нахмурив брови, стянув их к переносице насколько это возможно. Тот не выдерживает, перебивает мою кознь.       — Ваше Высочество, в нашем распоряжении ещё полчаса. Что-нибудь изволите перед приездом?.. Я отвожу взгляд, чувствую, что брови и лоб уже сводит судорогой. Не стоило так переусердствовать. Я вздохнул, прошла минута тишины без моего ответа.       — Ваше Высочество…       — Не называй меня так. Я не король. Я не буду управлять государством, я не стану служить народу. Если так, то только во имя Бога. Только под его дланью и полным отречением. И кто я теперь? Загнанный в угол монах. Ни бесами, ни еретиками, а кровным долгом. Догадываюсь, что меня не ради глупой байки сослали в монастырь во младенчестве, не зря пробудили во мне глубокое чувство к духовной жизни и оставили под покровительством главного понтифика Ролана на долгие десятилетия. Воспоминания о всём прошедшем, оставленным позади этой кареты — единственная отрада для меня прямо сейчас. Не хочу допрашивать делегата, не хочу здесь сидеть, не хочу во дворец. Я чувствую себя бедным ребёнком, взятым насильно. Мысли о правлении сводят меня с ума, рассуждения о моих скудных познаниях в сфере управления целой страной — равны нулю. Я ничтожен. Кого они хотят посадить на трон? Подстриженного монаха? Почти десяток братьев и сестёр, и никого не осталось. Так вдруг? За всё это время мне твердили лишь одно, как важен я; что у Бога для меня особая миссия. Не нужно покушаться на своё душевное состояние только потому, что не достоин престола, как мои равноправные братья. Но я никогда… Боже, никогда этого не желал. Никогда не желал власти. Бог мне судья, это правда.       — Вы могли подождать. Как минимум, подождать. Пока я не приду в себя, пока я не окрепну от поражения. Зачем стража скрутила меня, словно злодея? — говорю я вынужденно, вспоминая обиду и потирая болящие следы на запястьях.       — Указ Вашей матери, милорд. Матери?! Я незаметно вздрогнул, резко отвернулся в упор к стенке, кулаки сжались на коленях. От боли, от страха, от ещё большего поражения? За эту неделю я чуть не лишился рассудка. Мать?       — Матери? — тихо повторяю я и зажимаю челюсть. Я напуган. Мысли о царствовании испарились, как и не было.       — Королевы Мерсадской. Вашей матери.       — Почему?.. Почему она не здесь? Я был бы… был бы благодарен за такой… я был бы счастлив. Я бы не сопротивлялся. Разве не видно, как это плохо? — демонстрирую ему свои дрожащие кисти.       — Ваша мать оплакивает смерть мужа. Король скончался этой ночью, милорд. Полагаю, она надеялась на Ваше понимание. Вот она — моя нескромность в суждениях. Порой очень огорчает меня, как и сейчас. Я склоняю голову, вспоминая, что также умер и мой называемый отец. Отец, которого я видел лишь дважды. Первый раз, когда исполнилось двенадцать, на Рождество: он был в саду, его тяжёлый взгляд пронизывал меня, а манера речи будто погружала в кипящее масло. Чем я провинился? Второй раз: когда я стал совершеннолетним, в двадцать один. Он болел, видимо, посчитал увидеться перед потенциальной смертью, но окреп. Затем забыл вовсе. С тех пор прошло восемь лет. Ровных, очерченных потерянностью и родительским безразличием, восемь лет. А теперь его нет. Как и не было до этого.       — Что от меня требуется? — спрашиваю я сдержанным голосом, но чувствую, что начинаю трястись.       — Не понимаю…       — Что будет дальше?       — Сначала Вас нужно доставить целым и невредимым во дворец. Затем положен отдых.       — На этом всё?       — Коронация свершится, Ваше Высочество. Вы король Мерсада in absentia. Такое странное название. С каждой секундой мне становится легче по неистовой силе, я думаю о встрече с матерью.       — Коронация состоится при аббатстве Святого Антония, в капелле Франциска. Я поднял на него неверующий взгляд, тяжело сглотнул.       — Везёте меня в замок, чтобы вернуть в монастырь? Разве нет достойных храмов при дворе?       — На время коронации. Храм есть, конечно же. Капелла Мерсадская. Гений архитектуры. — Я мог бы поспорить, даже не побывав там ни разу. — А создатель — придворный художник, архитектор, искусствовед Планарий. Из Германии. Мы представим его Вам, милорд. Он лучший из лучших. Лютеране… Я подавляю стон разочарования. За что мне это?       — Меня не обучали, — прерываю я его с паскудной ухмылкой, внутренне пристыжая себя.       — Обучат, милорд. Не сердитесь, дороже Вас только наша честь перед Вами.       — Почему я? — Простейший вопрос, сложнейший ответ. Делегат хмыкнул, достал платок из кармана, встряхнул им и протёр влажный лоб с заметными залысинами.       — Вы прямой наследник. Единственный. — Он странно смотрит на меня.       — Нет, это не так. Как же мои братья? Как же мой старший брат? Его судьба была предначертана. До этого был смысл размышлять на тему того, для чего королю столько детей. Теперь я понимаю. Множество других прямо под рукой, один — скрыт. Никто не найдёт, никто не доберётся. Очевидная гарантия. Он рассовал нас по разным уголкам, отмерил для каждого особенный путь. В итоге — побеждает Бог.       — Волноваться о судьбах Ваших братьев сейчас неуместно. Корона не выбрала их, а старшего — лишила рассудка. Прошу воздержаться от размышлений на эту тему до окончания нашего пути. Состоится собрание.       — Чем плохи были средние братья? — Нетерпеливо интересуюсь я.       — Тем, что канули в объятья греха и предали народ. Вот чем. В его словах я почуял проблеск раздражения. Еле сдерживаемого, но очень заметного, если смотреть неотрывно. У него поджались губы, карие глаза расширились, тёмные волосы словно встрепенулись. Замечаю, как яростно он теперь протирает платком своё лицо и почти трясётся. Вот-вот он вспрыгнет или повалится на сидение. Я с жалостью обращаюсь к нему, сам уже изнемогая от жары:       — Давайте приостановим поход, зачем так мучиться? Дайте воздуха.       — Не положено, милорд.       — Ещё минута в этой печи — вместо короля будет править жареный ягнёнок. Делегат не выдержал такой дерзости и с яростью высунул руку в окно, махнув платком. Карета мгновенно замерла, дёрнувшись на месте. Звон доспехов и копыт прекратился, послышались приглушённые голоса стражи. Кто-то снаружи громко спустился с лошади, подступил рядом и отворил дверцу со стороны нервного сопроводителя. Тот сразу выскочил без минуты промедления, а я приподнялся наполовину, чтобы не удариться головой, подкрался ближе к выходу и спрыгнул, не используя ступеньки. Высокий стражник дёрнулся от моего вида, натянулся как струна лютни, почти задержал дыхание. Надо же, час назад он мог меня раздавить насмерть. Безвольное существо, делает, что прикажут. С этого момента начинаю выносить плюсы, будучи королём. Вернее — будущим. Нет, нет. Никакой я не король. А может, не поздно ещё переубедить советников? Убедить их в скудности затеи — ставить королём глупого монаха? Ну, глупого ведь. Бестолкового настолько, что не сможет счесть от одного до десяти. Верно, нужно показаться тотальным бездарем, притвориться пустоголовщиной, что ни одна другая умная голова не подставит под сомнения. Вручать мне власть — гибель. Не король перед ними, а бесполезное отребье. Гордость я запрячу в самые отдалённые уголки своего сознания.       — Сир, стоит набраться сил, — говорит стражник, обращаясь к взбешенному жарой делегату. Тот вовсе сошёл с дороги, без брезгливости ступил на грязную траву в вычурных туфлях. Он обходит двоих стражников на конях, те нескрытно следят за ним и его громким вздохом. Таким карикатурным, что я помотал головой. Не так уж и жарко было. Мне же — всего лишь отбило седалище, нужен был повод размять ноги. А безымянный делегат чуть не умер. Ему нужно быть аккуратнее, чтобы не пропечь свой ум до мозга костей. Не лишиться рассудка.       — Знаю, Геральд, не мешай дышать, — отвечает мужчина, запыхавшись. Обернулся измученно, но тут же распрямился как статуя при моём многозначительном взгляде. Я же остался у кареты, сцепил руки перед собой, дыша полной грудью. Совсем не замечал я, как смотрел на него, и как он реагировал каждый раз, вроде бы вспоминая, при каких обстоятельствах оказались все. Все здесь. Он тоскливо осмотрел повод стражей, тянущийся за маленькой кареткой позади и спереди, пошатнулся и устремил взгляд по направлению пути. Я последовал ему, увидел за щитами стражников очертания величавых крепостей. Это он? Мой дом.

«The Ocean — Linnea Olsson»

Я аккуратно двинулся, преисполненный какой-то внутренней печалью вкупе с приятным волнением. Неужели это оно? Королевство Мерсада, моя будущая обитель? Я пробирался сквозь альбиносов лошадей, чьи шкуры лоснились на вечернем свету, а копыта редко постукивали, не терпя встать на дыбы и рвануть на свободу. Начищенный блеск лат отражал мой чёрный силуэт, я неспешно пробирался дальше, не прикасаясь к коням, а стража воодушевлённо и устало обводила меня своими внимательными глазами. Меня нужно было остановить, я знаю. Нужно было схватить и утащить в карету, как по приказу. Но они не делали этого, и я благодарен. За это время в душе поселился мир, я в изобильном трепете — увидеть. Узреть славный дворец, где жила моя семья. Хочу прикоснуться к пейзажу, который постепенно приобретал чёткость. Я не стерпел, шагнул в сторону и увидел. И улыбка на моём лице отогрела меня. Было жарко, но это тепло, поселившееся в сердце, почему-то сделало мне лучше. Я не ослеп. Там был закат, прямо над готическими верхушками замка. Позади горы, прорезающие облачную равнину. Лучи тусклого солнца редкими прутьями падали на город, заставленный крепостями и лесом. Я приоткрыл рот, набрал кислорода и отступил. Взялся за грудь, не нащупал креста. Океан безумия меня пробуждает к широкой улыбке. Я чувствую её, как она одурманивает меня. На свежем воздухе, вдалеке от монастыря я различаю запах благовоний от моей сутаны, я вижу тот самый храм. Он огромен, он величественен. Я поторопился в своих заключениях. Иглы фасадов, пилястры, тянущиеся в небо, ближе к Богу, как пальцы, как острые когти зверя, они как пики. Они как… как…       — Милорд, — зовёт делегат, — пора. Я отвернулся, а сердце будто пронзили.

***

      Я родился в тысяча четыреста пятидесятом году. Моё личностное становление до этих пор и впредь приходится на вторую половину пятнадцатого века.

«Recovery — Rival Consoles»

Видя пустынные переулки города, я в ужасе наблюдаю, как люди застывают на месте, глядя вслед шумному поводью из менее, чем тридцати стражников, громко бренчащих металлическими доспехами. Я хочу казаться тише, хочу шикнуть им, агрессивно подставив палец к губам, только чтобы не тревожить это кладбищенское уединение. Будто призраки неупокоенных душ слоняются в поиске пищи. И правда. Маленькая девочка, держащая в руке гнилое яблоко, полураздетая и угрюмая, почти злостно смотрит мне в глаза, пока я как загнанная мышь подглядываю в окно из кареты. Мне стыдно. Мне уже стыдно за грехи моей семьи. Они как неизгладимая стигмата на моём роду, на моём пустом лице, в котором этот ребёнок пытается разглядеть проблеск надежды. Стражник на лошади, приставленный вблизи кареты, вдруг угрожающе рыкает и пинает девочку прямиком в грязь. Она не падает, лишь отскакивает дальше, но продолжает пристально прожигать меня своим холодом. Её тёмные глаза и исхудавшее лицо вселяют страх. Я резко хватаюсь за забытое распятье на груди, отстраняюсь от окна и откидываюсь на спинку сиденья, накладывая крест поверх зародившегося во мне страха. Почти забываю, как это делать. Пальцы не слушаются. Я закрываю глаза и прислушиваюсь к слабым голосам снаружи.       — Мёртвый, мёртвый… — говорят они на повторе, словно загробным шёпотом в моей голове. На секунду я так и думаю, встряхиваю её от чумных мыслей и натыкаюсь взглядом на безразличного делегата — он смотрит через монокль, царапает ногтём инициалы на своём карманном платке. — Мёртвый, мёртвый…       — Почему они это говорят? — разбиваю я надломленную тишину и ловлю его осторожный взгляд исподлобья. Монокль аккуратно выпадает из его глаза и подхватывается морщинистой рукой.       — Не стоит обращать на них внимания, милорд, — устало отвечает делегат, протирая теперь этим платком толстое стёклышко.       — Такая была ваша политика? Игнорирование — не есть аргумент.       — Они сумасшедшие.       — Весь город? — презрительно выбрасываю ему. — Теперь мне всё понятно. Я не знаю его имени. До меня доходит осознание. Неважно. Это совершенно неважно.       — Милорд, у Вас будет полно времени, чтобы переосмыслить собственные выводы. Будьте терпеливы, мы только въехали.       — Разве этого недостаточно? — Я вдруг подумал о немыслимом: — Туристы видят это первым, вас это не волнует? Он предсказуемо усмехнулся, странно зыркнув на меня, и я почувствовал себя жалким.       — За последнее десятилетие из туристов у нас была только Чёрная смерть, и только чудо помогло избавиться от неё. Столько обезображенных горем лиц, горы тел, голод и полное уныние. Зараза исчезла так же резко, как появилась. Чума. Тот самый повод, когда отец решил посетить меня. Смердящие язвы, ходячие трупы. В монастырь никого не пускали и не выпускали, но для короля всегда найдётся исключение. До сих пор имею чёткое, буравящее воспоминание о «проклятье и колдуне», слетающих с его уст, как навязчивая песня.       — Мёртвый, мёртвый… Что это значило? Что это значит сейчас? Людские ли это голоса? Голоса ли живых? Через развалины гнилых дорог, в пугающем холоде, который настиг внезапно, я провёл ещё несколько минут. Свет из окна скользил внутри то светлым, то тёмным, придавая контраст снисходительным чертам лица моему наблюдателю. Я подумал о гобелене, который, вероятно всего, больше не увижу. О своей спальне, своих постоялых прихожанах, о том, что отсюда меня вырывали далеко не дьявольские силки. Я прокручивал в голове вспыхивающие одна за другой картинки, когда меня с отчаянной силой заталкивали в эту карету. В последнюю минуту, когда я цеплялся незажившими руками за бугристую поверхность стражеских щитков, острых, как колья, мой взгляд напал на задумчивое выражение нового монаха, непринуждённо завязывающего шнурки на своём новом кафтане, который он успел взять неочевидно откуда. На секунду, по неизвестной силе я перестал сопротивляться, отпустив твёрдые доспехи и резко соскочив ногой с последней ступени храма. Я окаменел, стража в составе дюжины безмолвно уставилась на меня, ожидая дальнейших действий. Им же стало страшно, они в оголённом ужасе смотрели на меня. Я судорожно поднял глаза и вздрогнул от нестерпимо хитрого, магически непредсказуемого взгляда. Тэхён взирал с самого верха, стоя в проходе капеллы между дверных проёмов. Во рту ощутился прогорклый вкус, я сглотнул его и приоткрыл рот от удивления. Катарсис перед прекрасным — когда монах безмолвно качнул головой, словно одобрительно кивая, а я в необъяснимом состоянии добровольно попятился, стараясь не выпускать из виду ворота капеллы, и стремглав залез в карету. Небольшая дверка захлопнулась с грохотом, стражеские возгласы прекратились, и я — совершенно безвольный разум, в онемении уставился на неизвестного человека, так же ошарашенно наблюдающего за мной. Я огляделся быстро, забился в угол, ощутил приторную на ощупь поверхность стен и сидений, прилив тревоги, стены тесной повозки начали нагнетать. В последнюю секунду какого-то необъяснимого дурмана я выглянул в небольшое наполовину зашторенное окно, чтобы снова убедиться. Тэхён всё ещё там — не призрак, не порочное видение перед сном, не выдуманный грех, а настоящий человек. Паранойя стала гасить во мне пламя любопытства. Связалось отчётливое чувство, словно, минуя следующие десятилетия пустого божеского служения, моя душа избегает своей удостоенной гибели, проворно лавируя среди острейших лезвий правосудия. Духовенство заточило меня под вечное смирение, и сейчас это светлое чувство, некогда придававшее свежесть моему уму и теплоту сердцу, отравило хитросплетённым обманом всё моё будущее. Я голодно смотрел в проход капеллы Святого Франциска, боязно вглядываясь в одного и того же человека, во взгляде которого хотел увидеть смысл, хотел прочесть в нём ответы. Я только неосознанно запоминал его черты, отказываясь упустить хоть единый намёк. А Тэхён мирно улыбался, словно восхищённый, словно свидетельствующий чудо. И я забыл, почему никого, кроме него, не вижу. Где понтифик Ролан? Где приспешник Дарий? Где все те, кому я безотказно вверялся так много лет? Я боялся закрывать глаза, боялся увидеть в темноте прокажённый лик злорадствующего колдуна. Моргая, я слышал приглушённый визг его нечестивых душ, которые плелись за его исхудавшим телом, их вопли прямо в голове, как у сумасшедшего. Не буду закрывать глаза, там им и место — во тьме моего разума. В этот треклятый момент, когда капелла становилась всё дальше и её серые стены растворялись в утреннем тумане, она исчезала, забирая с собой мой добрый рассудок. Резкий скачок, движение остановилось. Прошло ещё множество злосчастных минут, пока там — снаружи кареты, на время ставшей моим порталом в ад, а затем неким единственным и последним безопасным местом в моём мире, — во вне засуетились голоса множества людей, после них — пугающая тишина. Тишина не последний раз так реагирует на меня, заглушает даже самые тихие колыхания травы или шелест моей одежды. Иногда я думаю, что это мой врождённый дар. Как может быть не благодатью умение глушить этот травмоопасный мир? Или это случайные переключения мысли в моей голове. Потом, когда в мутном и бессознательном состоянии ступил на землю, а регент, я догадался, начал отдавать приказы, я начал идти. Меня окружили безликие люди, вооружённые стражники в других доспехах, чьи лица полностью прикрывали металлические листы без доли щелей или отверстий для дыхания и глаз, больше напоминающие крышки дымоходов. Эти конусообразные маски из стали, остриём направленные вниз, блестящие и завораживающие, делали из этих страж ведомых существ без чувств и собственной воли. Какой-то специальный отряд, приставленный ко мне именно сейчас, когда приходится идти во внутренний двор замка. Огромные ворота распахиваются, оставляя позади бесконечные бедные переулки, и открывают вид на ещё более удручающую картину. Мой ум помрачнел. Звон доспехов оглушает меня, а из-за высоких на целую голову охранных силуэтов я почти ничего не вижу. Белая плитка под ногами умащена редкими трещинами, но чистая, будто омываемая райским дождём на святой земле. Представляю, как её чистят бедные слуги изо дня в день: мой мозг отчаянно пытается отвлечься и перекрыть одолевающую меня тревогу. Вызвать хоть толику веселья от происходящего, но ничего кроме смущения и смирения во мне уже не теплится. Да я в диком ужасе, но как самый мнимый монах иду, не издавая лишнего звука. Приглушённый звук воды, чьи-то шаги впереди, отличные от тяжёлой поступи охраны, потом странное прохладное поветрие, заставившее мою голову подняться и устремить взгляд перед собой. На женщину между расступившимися перед ней. Она молодая, не больше пятидесяти лет. Лицо гладкое, но осунувшееся от скорби. Меня прошибает испуг, я вытягиваюсь как струна, вот-вот лопнувшая. Язык немеет, мои старческие колени подгибаются, я почти падаю, но женщина вдруг ловит меня в свои крепкие объятия. Я висну на ней, как невесомый. Я ребёнок в её руках. Я ребёнок. Я в её руках. Она порывисто отстраняется, хватая моё лицо в обе руки, и долго смотрит, разглядывая меня. Глаза её, Господи, её глаза… Такие же тёмные, как у меня, сияющие от восходящего прямо за моей спиной солнца. Лицо её окрасилось в оранжевый, волосы собрались в скромную причёску. Я совсем ослаб, поник и растаял, как церковный воск. Недолго думая, я улыбаюсь с искренней печалью, полный покоя, взявшего верх над прежним ужасом. Держу её за дрожащие руки, тяжёлый вздох поднимается в горле, я задерживаю дыхание и на выдохе обретаю самый лёгкий приступ счастья.       — Мама. Она широко улыбается, а в её красивых глазах собираются слёзы, скоро скатываясь по бледным щекам.