Нистагм

«Brain Fog — Christina Vantzou»

      — Что произошло сегодня? Почему так много горожан у ворот?       — Да, длинный хвост из плетущихся мещан за королевским поводьем. Какое уродство! — воскликнул кто-то со звонким голосом. Мой знакомый надсмотрщик, сейчас сидящий рядом со мной по левую руку, повернул голову в сторону и обратился к члену Совета:       — Их связывает сумасшествие. Не стоит обращать внимание. Зал Совета, где я чудом оказался, не такой красивый — но внушающий ужас. Стол в центре наполовину пуст, собралось настоящее совещание. Высокие потолки, колонны и доверенные лица моего отца. Единственно великолепно — лучи солнца, преломляемые витражами окон, возвращали мне знакомое спокойствие. Их тепло переносило меня в храм Св. Франциска, я не стал обращать внимание на все те детали, которые вырывались из моей привычной картины. Повседневная жизнь теперь быстро и неравномерно превращалась в сплошной туман беспамятства. Как здесь я оказался, как усадили меня в это мягкое кресло, вызывающее пытку? Я сам не понимал. Перед глазами мамино заплаканное лицо и как нехотя она отдаёт меня в руки незнакомых людей, ведущих вдоль нескончаемых коридоров и комнат. Теперь я здесь.       — Что плохого могут нам сделать блаженные горожане?       — Главный вопрос: почему их так много!       — Так что же они успели сотворить, что созвали Совет так быстро? Устроили поджог? Сымитировали саботаж? Что?       — Хуже. Они распространили слух о том, что наследник умер. Но, насколько известно нам, действительно, он всего лишь лишился ума, а сейчас содержится в дворцовом лазарете. Вряд ли ему удастся сбежать. — В ответ ему неловкий смех, поднявшийся в зале.       — Да была бы у него своя воля, Плутарх... — Имя моего надсмотрщика, кого раньше мне довелось считать настоящим надзирателем. Он сопровождал меня в карете: не отличался скупостью суждений или обозлённостью на меня, но его припугнутый взгляд вызывал неприязнь. А сейчас он легко высмеивал моего старшего брата... Того, что сошёл с ума. Мысль о нём вызывает дискомфорт и тревогу. Я сплошное нечто, сжимающее кулаки на коленях, взывающее к помилованию, только бы не сидеть здесь, не слушать бредни заевшихся графов. Я понимаю. Всё коварство этой паники — она нарастает медлительно, словно намеренно пытающаяся отобрать моё сознание. Я рассержен, напряжён до предела и готов кричать.       — Он безумен, и делал он безумные вещи.       — Лучше бы, воистину, умер, — слетело с моего языка, только через мгновение я понял, что сказал, и это все услышали. Посмотрели на меня разом.       — Жизнь дороже рассудка, — отвечает советник с претенциозным выражением, а на лице его красуется презрение. Мне не рады.       — Нет, мой король, всё в порядке, — заступается незнакомый мужчина, выглядящий чересчур молодо. — Глупо было полагаться, что из избалованного мальчишки вырастит достойный монарх, — обращается он уже ко всем, оглядывая стол.       — Но разве не его лишённый рассудок повадил всех вас отказаться от его кандидатуры? — удостоверяюсь я.       — Нет, Ваше Величество, только безрассудное доверие. Вверять трон совершенно неподготовленному человеку — вздор! — парирует молодой в отличной от других одежде. В военном кителе. Опешив, я отвечаю:       — По вашему мнению, неподготовлен тот, кто с пелёнок воспитывался во дворце с одной только целью? Или тот, о ком позабыл даже собственный отец, сослав за сотню миль? Вы противоречите! Не телом я далёк от престола, а душой! Он странно поморщился, еле заметно мотнув мне головой. Поджал рот, словно с желанием опровергнуть всё мною сказанное, но доля страха промелькнула — я увидел в его тёмных глазах, слишком горячо устремлённых на меня.       — Вы правы, мой король, но...       — Все дискуссии, в которые меня обманом вводят, начинают придавать мне образ глупого человека, — не отступая, начал я. И тут я вспоминаю, чем хотел злоупотребить в самом начале своего пути, но теперь осознаю, насколько сильно это оскорбляет мою главную сущность. Как же омерзительно быть дураком в их глазах. Что-то неизведанное просыпается во мне, поднимает меня на ноги и с силой нагружается на спину. Я всем весом примыкаю к столу на вытянутых руках, успевая сдержать шквал злых эмоций, и говорю со стиснутыми зубами:       — Будьте уверены в своих узких догадках, господа, и в один божий день вы будете повержены своим невежеством — истинный король вознесётся. Не будет места для скорби по прошлой жизни, не будет времени для бессмысленных советов. Вы будете жалеть, что позволили моему отцу кануть в небытие, — я эмоционально вскидываю левую руку, а близсидящий слева вздрагивает, — а его неумелому отродью вверили престол. Я набрал воздуха, сделал паузу, погрузив зал в давящую тишину. Её разрушил неожиданный впрыск усмешки, я поднял голову, а в главном проходе, открытом нараспашку с двумя массивными дверями, увидел отблеск. Нет, не золотые пуговицы придворных шутов, не отражение от стражеских лат, а пронзительный взгляд. Я пропал на мгновение, пытаясь осмыслить, кого вижу. Тэхён вовремя закрыл рот ладонью, сдерживая своё разрушительное удовольствие. Он смеётся, прижимая ладонь всё крепче. Настолько, что кажется до боли, вдавливая, пока потребность не исчахнет. Кто-то тихо кашляет, сидя в самом конце длинного стола, и переводит моё сокрушённое внимание на себя.       — Мой лорд. Я промаргиваюсь, Тэхён всё ещё там, реальный. Как он здесь оказался? Чей-то монотонный голос зовёт меня, я перевожу глаза, не моргая, на мужчину в самом конце стола.       — Как Вы отнесётесь к вопросу военного содержания? — Он манерно растягивает гласные, словно вооружённый невидимым преимуществом. — При всём уважении, мы были ведомы тем же самым безрассудным доверием, что намеревалось отдать корону не лучшей кандидатуре, — мужчина обращается к молодому советнику, что ранее пытался защищать меня, и снова ко мне. — Сейчас же, мой лорд, обстоятельства складываются далеко не в Вашу пользу. Вы молоды, амбициозны, как мы уже поняли, добры... Извините, совершенно неуместные качества правителя, способного вытянуть наше государство из трясины. У нас есть повод сомневаться. Монах, — презрительно говорит он, — проведший три десятка лет в облачении, несомненно, человека безумного и безвольного, сейчас намеревается править. Насколько глупа была эта затея, разумеется, понятно и рассуждать лишь нам. — Он неспешно ищет взглядом одобрения совета. Остальные смотрят на него с неким уважением, а кто-то вовсе намеренно опускает голову к рукам на столе. Дальше я становлюсь свидетелем беспорядка, в котором не смею больше участвовать. Я лишь успеваю переводить взгляд с одного советника на другого, а в зале начинает подниматься шум.       — Разве не король Солла, светлая ему память, повадился идеей скрыть своего прямого наследника в стенах монастыря?       — Король Солла был загнан в угол старческим слабоумием, и только, — отвечает тот.       — Именно поэтому он прятал своих детей? Какой в этом смысл? Насколько известно, тогда Солла был также молод и...       — И безрассуден! И теперь сын его такой же! — встревает другой.       — Милорды, не позволяйте гневу взять над вами верх. В конце концов, план был безупречен! Из всех пяти наследников, сломленных дворцовой жизнью, нам достался самый лучший вариант! Шестой сын! Что может быть лучше, господа? — Безымянный советник открыто защищает мою честь.       — Такой же как и первенец, что обезумел! — выкрикивает самый неспокойный.       — Не забывайтесь, Генрих! Вы говорите о королевской династии!       — Что ещё хуже — всех свалили то изнеженные чувства, то выдуманная мораль! Их право было предавать нас, Чимин! Их право! Остался только забитый божьим безразличием монах, ничего не смыслящий в структурах правления! Что нам с ним делать?       — Обучить! — Чимин, мой верный регент. Как я рад узнать его имя. Человек, который внушил к себе бо́льшую часть моего доверия к происходящему за считанные минуты.       — Experientia est optima magistra, Чимин! Таким образом, чего нам стоит обучить свинью? Обучить можно любого! Чимин резко замолкает с приоткрытым ртом, медленно поднимается с места и укоризненным голосом отвечает:       — Ставите под сомнение Мерсадскую монархию? Я вижу, смелость у Вас уже через рот льётся. Храбритесь? Нас ничего не остановит пустить Вашу голову с лестницы капеллы! Давно нарываетесь, Генрих.       — Это угроза? — осторожно убеждается мужчина, медленно поднимаясь.       — Сколько раз мы требовали отменить эту тенденцию? — вальяжным и отстранённым тоном внезапно встревает другой советник, сидящий рядом с Чимином. Такой же молодой, но не такой вовлечённый. — Капелла священна, — продолжает он ленивым голосом. — Зачем таким неуместным образом головы преступников очерняют храм? Тем не менее — зрелище не из приятных! На него никто не обратил внимание. Только я, беззвучно усмехнувшись. Генрих, враждебно настроенный, выставляет руку перед собой, указывает строгим пальцем в сторону Чимина:       — Помяни мое слово, Прейер, твой род давно обречён, продолжи ты мыслить абсолютно твердолобо. А ты, Хосок, — он переводит палец на ленца, развалившегося на кресле с отстранённым видом, — не посмотрим, что сын Соллы, сошлём в...       — Монастырь? — громко усмехается Хосок. — Не самое ужасное из всех возможных каторг. Да, братец? — И смотрит на меня, подмигивая с озорной улыбкой. Я не понимаю. Брат? Мой старший, младший или... Уже совсем запутался в этих семейных кнутах. Хотя именно так я их всех и представлял. Блестящие туфли, экстравагантные кафтаны, манжеты, прибранные причёски, накрахмаленные чем-то красным. У него яркая цветная подводка под глазами, весьма броское выражение лица — абсолютно наглое, но ничем не угрожающее. Вульгарное поведение.       — Посмотрите, какая прелесть, господа, — взывает он радостно. — Вам очень повезло! Не отвергнув я корону, всех вас бы уже не досчитались. — Он с прищуром обводит всех советников взглядом: то растерянно улыбающихся, то робко отворачивающихся. Он вселяет в них ужас, видно невооружённым взглядом. — Во всяком случае, слава Богу. Чонгук... Я тебе ещё шепну, что делать с этими прохиндеями. Как они мне надоели.       — Да как ты смеешь быть угрозой нашей государственности! Как вы не поймёте?! Дегенерат у власти — гибель. Бог милосердно миловал всех нас от твоего бессовества, Чон Хосок. Я не ставлю под сомнение нашу монархию, идиоты! Я ищу экологичные пути к становлению нашего светлого будущего! — Некоторые довольно суетятся, явно всё ещё одобряя монолог. — Потеря наследников — это ужасная кара. Причины её нам известны! Солла якшался с заклинателем! Это проклятье, и жертвами его стали мы и вся династия! Поэтому убавь свою слепую верность, Чимин. — Он гневно ударяет кулаком по столу. — И закрой свой рот! Господи, снова заклинатель. Я думал, что оставил его в монастыре. Но вот он снова рыщет среди толпы, вырывает мои мгновения беспомощности перед его силой. А Чимин ни разу не поник, ни одно судорожное движение не сорвалось с его невыгодной позиции. Он так же непреклонно смотрел в глаза Генриха и... улыбался.       — Вы суеверное ничтожество, Венцель, — вертя головой с искренним разочарованием. — Ваша несдержанность, предрассудительность и излишняя громкость — вот, что значит проклятье! Он обходит кресло и становится позади, укладывая руки на высокую спинку. Чимин чрезвычайно нежно поглаживает золотистую окантовку на верхушке, сбрасывая напряжение длинным выдохом.       — Да, я верен. — Он задирает подбородок, оставаясь почти непреклонным, изысканно честолюбивым человеком. — Верность не есть угроза государственности, уж тем более — угроза врождённым способностям! Сотни лет правления Чон, десятки, чёрт возьми, изумительных государей, и вот ты, Генрих! Сомнение. Хоть что-нибудь сделал для нас? Что-то, кроме прозябательства на пожитках своего рода. Твоя семья проживает не лучшие времена, я искренне сожалею. Но будь благоразумен! Ещё не всё потеряно! При всём уважении, наш король ещё удивит нас всех. — Его одобрительный взгляд падает на меня, его непрошеная поддержка хорошо на меня воздействует. Прежде чем понять, куда я попал, я должен убедиться, достаточно ли доверяю людям, что находятся вокруг меня. И тут я резко возвращаю взгляд к проходу, Тэхён всё ещё там. Стоит с безупречной осанкой в самом центре, как высшая охрана, руки спрятаны в замок за спиной, подбородок вздёрнут, лицо на грани недовольства. Он смотрит не на меня, а на Чимина, теперь со снисходительным кивком присаживающегося обратно. Остальные же, пока возбуждённые до предела, приводят своё состояние к относительному покою. Всюду недовольные хмыки, тихий шёпот и шелест плотных тканей. Мне удаётся выдохнуть, когда Генрих с опущенным взглядом и накатившим на него бессилием падает на своё кресло, зарываясь лицом в ладонь облокоченной руки.       — Давайте не будем торопиться, господа. В нашем распоряжении целая неделя. За это время коронация пройдёт успешно, а наш король встанет на престол и новая жизнь не заставит ждать, — непринуждённо сообщает другой советник, сидящий рядом с тем, что нагло подливал масло в огонь. В самом конце стола. Я смотрю прямо ему в глаза, а он в мои. Эта продолговатая преграда между нами из дюжины советников, разговаривающих друг с другом как попало, придаёт сумбурной атмосферы. Зал опустился в омут жужжания и редкого скрежетания доспехов. Охрана вдоль стен — десятки и десятки — смирно готовилась к тому, что между регентами развяжется война. Прямо в этих стенах.       — Милорды, прошу успокоиться, — начинаю я спонтанно, оставаясь на ногах. Набираю воздуха, смотрю на старшего брата, не взывающего к уважению остальных, смотрю на регента Чимина со странной, совсем не подходящей ему фамилией, убеждаюсь, в скольких мелких вещах мне ещё стоит разобраться. Понимаю, сколько трудоёмкой работы меня ждёт, и готов застонать от безнадёжности.

«Auriel's Ascension — Jeremy Soule»

Я стою в тишине уже слишком долго. Обратился ко всем, заставил взглянуть на меня, а сам теряю дар речи. Перевожу взгляд на Тэхёна, одетого в длинную рясу, не похожую на те, что обычно носят священнослужители: такого привлекательного для меня грязно-зелёного цвета, с ажурным поясом и вышитыми шелковистыми узорами. Я понял, что это шёлк, так как довелось всю жизнь вглядываться в парчовые шторы в самом дальнем углу моей тёмной комнаты. Там, в монастыре. Считать нити, всматриваться и принуждать свой мозг заснуть. Я вспоминаю, как шторы эти мелко колыхались от ветра. Помню острые когти, выглядывающие из тканевых складок и тихий шёпот, доносящийся отовсюду: Я             знаю…             знаю                         о твоих…       кошмарах                                    кошмарах… Снова отгоняю от себя его шёпот, даже сейчас не оставляющий меня в покое, сколько бы я не пытался думать о чем-то ином — хоть о чём-нибудь. Не вдаваться в грязные тайны моей семьи, гадать, где сейчас моя мать и почему эти люди так открыто угрожают друг другу, словесно покушаясь на жизни друг друга. Сколько в них ненависти. О каком мире может идти речь! И вот я уже битую минуту молчу, но до сих пор задерживаю взгляд дюжины советников на себе: кто-то всё это время сидел без голоса, а кто-то до сих прожигает меня своими глазами.       — Милорды, — опять зову я их, — мне нужен отдых. Я должен уйти. Разрешите вас покинуть. И без промедления встаю с места, минуя кресла регентов, ловко пробираясь аккуратными шагами до выхода. Словно мышь — только тихое шуршание моей монастырской обуви. Я почувствовал себя Дарием. Моим Дарием, незаметно крадущимся позади меня, сколько себя помню. Сейчас я непонятно за кем плетусь точно так же. Направляюсь к высоким распахнутым дверям, вижу между ними загадочного Тэхёна, замедляю ход, ошарашенно огибая его на расстоянии. Он тут же порывается, мягким движением равняясь со мной по левую сторону.       — Короли не отпрашиваются, Святой Отец. Они полностью покорны Вам, я Вас уверяю. Не прибегайте к таким жертвам.       — Я больше не Святой Отец, — отвечаю я, руки дрожат. Устал. — И не король ещё. И покорен ли ты мне, монах? В этом я могу быть уверен? — Ощущаю разъярённое дуновение рядом, он догоняет, почти соприкасаясь с плечом. Я вздрагиваю от неожиданности.       — Покорен всем сердцем, мой патер.       — Боже. — Застываю я вдруг, встречаясь с тройной развилкой коридоров, вдоль которых теряюсь во мгновение. — Куда дальше? — спрашиваю сам себя, медленно пристраиваясь к каменной стене. Я не заметил, как бежал. Долго или коротко. Где он? Всё очень странное и до остервенения красивое. Настолько красивое, господи, что даже голые каменные стены имеют вырезанный орнамент по всей своей площади. Замысловатые узоры, символы, тёмно-зелёные гобелены, свисающие с высочайших потолков, невероятной наполненности картины, которых не счесть. Я теряюсь, кружится голова. Это сумасшествие. Хватаюсь за грудь, подпирая стену, и пытаюсь отдышаться.       — Неожиданно, конечно. — Я пытаюсь рассмеяться, чувствуя, как темнеет в глазах, а разноцветный витраж вдоль следующего коридора уже настигает меня, путая сознание. — Очень неожиданно. Здесь очень красиво, — отвечаю вслух, спуская напряжённый воздух. Я пробежал далеко, быстро и бездумно. Заблудился, что и требовалось ожидать. Тэхёна не видно, он пропал или остался позади. Я как минимум не понимаю, кто он такой до сих пор, но почему-то жду, как тот выглянет из-за моей спины и остановится впереди. С какой... с какой стати он здесь делает? На последнем выдохе я стону, удерживаясь за стену теперь двумя руками. Пальцы въедаются в резкие орнаменты, безвольно изучают их, пробегаясь по выпуклым изгибам узоров и неизвестных символов.       — Что... что это?.. — шёпотом произношу, чтобы не нарушать той мертвенной тишины, которая в миг воцарилась. То ли буквы, то ли целые слова. Их много, они везде. Эти стены — чёртова древняя книга заклинаний. И я устало отворачиваюсь, опираясь о них уже спиной. Не смею скатиться к полу при всём обуревающем меня желании. Смотрю перед собой и даже не замечаю, как знакомое лицо вдруг вырисовывается напротив, только начинает казаться, что узоры на стене начинают шевелиться. Я вздрагиваю головой, отгоняя иллюзию. Сколько я не спал?       — Вот Вы где, Ваше Величество! — Нет, не показалось. Прейер. — Я уверен, пока вы здесь не осмотрительны, прошу, давайте провожу до Ваших покоев. Так будет безопаснее.       — Кто Вы?       — Имя моё Вам уже известно. Я регент графства Прейер, генеральный капитан. К вашим услугам, милорд.       — Значит, могу Вам доверять.       — Доверие Ваше я ещё должен заслужить, но так уж вышло, что бегаю я быстрее вашей охраны. Я молча окидываю его нелепым взглядом, держусь за грудь. Он такой статный, с волевой осанкой, безупречным внешним видом, знает своё место и вызывает восхищение. Моя самооценка где-то в районе его ног, я уверен. Надеюсь, что он этого не заметит.       — Всё в порядке, господин? — Но замечает он лишь мою крепко прижатую ладонь в районе сердца.       — Да, наверное, Чимин, я устал. Покои сейчас мне как раз не помешают, — отвечаю я расслабленно и вижу, как поджимаются его губы. — Прошу простить, если не так обращаюсь к Вам. Но это, вроде, Ваше имя. Не так ли?       — Нет, нет, не берите в толк, это моё имя. Всё верно. — Мне на секунду показалось, что он смутился ещё больше. — Можете называть меня, как душа пожелает. Первый человек, напомнивший мне о существовании души за пару дней. Спасибо, человек.       — Граф Генрих Венцель имеет привычку выплёвывать моё имя с чрезмерным отвращением, я уже и забыл, как оно звучит из чужих уст. Все обращаются ко мне по фамилии. Прошу, пройдёмте. Я отрываюсь от стены, чувствуя, как силы возвращаются в мои ноги. Чимин становится ближе, озираясь по сторонам, согнутой рукой показывает направление в один из коридоров и бережно подталкивает на расстоянии, не прикасаясь к моей спине.       — По фамилии, говорите. Она интересная для такого, как Вы. Не сочтите за... дерзость. И почему он сказал, что она «обречена»?       — Прейер — фамилия моей приёмной матери. Она долгое время оставалась единственной из рода Прейеров, — кивает он, подбадривая идти дальше. — Вопреки презрению графов, я один считаю невозможной идею продолжения рода Прейеров. Но они настаивают. Считают меня дураком. В моих же силах только не опорочить добрую фамильную славу.       — Уверен, с этим у Вас всё в порядке, граф. Вы показались мне славным. В коридорах светло, мне удаётся подробнее рассмотреть его внешность. И рассмотреть вырезанные символы на стенах, как только взгляд расфокусируется с его полных губ. Красив. Он странно смотрит на меня, иногда во взгляде промелькает что-то необузданно тёплое. Это начинает негативно на меня влиять. Но теплота настолько сильная, что приходится отворачиваться время от времени, увлекая себя смотреть на стены.       — Извините, собственный род для меня всегда был загадкой. И вашу фамилию я тоже слышу впервые.       — Да — род, мой господин. Странно называть это так, потому что мать стала последней кровной наследницей. Такая вот судьба сложилась. Её не стало очень давно.       — Сожалею об этом. Но как же Вы? Чимин робко усмехается, отворачивая, наконец, взгляд.       — Прейер — известная фамилия. Известнее только династия Чон. Ваша, господин. — Снова неловко смеётся, но успевает собраться с духом, резко превращаясь в неуклонного слугу.       — Мне это ни о чём не говорит. Прейер... Хм. — Сомневаюсь, что и моя фамилия мне о чём-нибудь говорит.       — Я наследник, но не кровный. К сожалению, на матери род закончился.       — Ну, конечно, Вы ведь её приёмный сын, Вы говорили. Почему я сразу не понял? — досадно произношу я.       — И сам я не привык говорить об этом. Кто ни попадается на пути — все всё знают об известных Прейерах. Странно встретить того, кто даже о нас не слышал. Это, своего рода, нонсенс, Ваше Величество. Словно я рождаюсь заново.       — Ну, с днём рождения, Прейер Чимин. Чимин рассмеялся в сторону, коротко, но шумно, кашлянув неловко в довершение. Невооружённым глазом видно, как невидимые силки прерванного рода сцепляются вокруг его шеи. Должно быть, порочат с каждого угла. Причём — невиновного, абсолютно непричастного к этому ужасному происшествию.       — Все мужчины в роду умирали во младенчестве. Это похоже на проклятье, но я не верю в это. Не верю в магию. Женщинам пришлось стать родоначальницами, они продолжали род, но… матери Бог детей так и не даровал. Она была одна долгое время, пока не решила усыновить мальчика. Меня. Что странно, королева рожала здоровых мальчиков. Вы, господин, здоровый человек, Ваши братья тоже, относительно… К слову, видите ли, наши семьи крепко связаны. Моя приёмная мать приходится сводной сестрой Вашей. Эта информация проходит сквозь меня, оставляя приятный след.       — Получается, мы с Вами в каком-то допущении даже... — он замолк, кашлянув.       — Братья, — договариваю я, улыбаясь ему.       — Да, господин. Прейеры с давних времён наследовали трон. Но так исторически вышло, что Чоны оказались ближе к состоянию монархии. Более выгодное потомство. Сами понимаете, как власть меняет направление. Как за неё люди готовы на многие преступления, на зло. Но Вы... Вы не такой.       — Я...       — Не подумайте, что я на что-то претендую, нет, Боже! — расторопно продолжает Чимин, направляя теперь меня ввысь по ступеням, застеленным красным ковром. — Всего лишь хочу очертить границы своих намерений. Я Вами восхищаюсь, правда. Из вашего семейства оставался лишь Хосок, Ваш младший брат, он, при всём уважении, сомнительный государь, и...       — Младший? — Я останавливаюсь посередине лестницы, вкопанным и вросшим в пол за мгновение. — Он не... Я младший. Я ведь самый младший. Я в самом низу. Это я — безнадёжный, ничем не гарантирующий наследник. — Чувствую, как что-то натягивается в груди, а дыхание перехватывает. — А Хосок, он, должно быть, какой-то средний брат, где-то выше меня на пару человек. Чимин поражённо смотрит на меня, отставая на несколько ступеней. Я вижу, как он туго сглатывает комок напряжения.       — Мне так жаль, что Вас не осведомили должным образом, господин. Они обязаны были сообщить Вам об этом, оповестить Вас о Вашем же семейном древе. Это так глупо с их стороны, но прошу прощения за этот проступок.       — Как же...       — Вы — самый старший, мой господин. Вы и Ваш единоутробный брат. Я чувствую, как кровь резкой волной отливает от моих ног. Я с немощностью кренюсь вперёд, как срубленное дерево, рискуя покатиться кубарем по ступеням, но Чимин ловко подставляет свои руки, плавно усаживая меня на продолговатую ступень. Вместе с отлитой от конечностей кровью, через горло поднимается неловкий смех. Он перерастает в манию, а я начинаю им давиться, успевая резко зажать рот свободной рукой. Другой я цепко держусь за китель генерала, одаривая его самым безумным взглядом. Я уверен, иначе не описать горящий испуг, с которым он взирал на меня с чувственным волнением.       — Как это возможно?! Но, впрочем... — Я отрываю ото рта ладонь, чтобы что-то сказать, но смех заставляет меня задыхаться, а потом откашливаться, как прокажённого бешенством. — Это многое объясняет. И мой брат... Господи, это тот самый брат, который сошёл с ума и теперь навечно покоится в лазарете, так ведь?.. — я обращаюсь к Чимину с бессмысленной надеждой, ищу ответы в ужасе на его лице.       — Покоится — это сильно сказано. Они издеваются над ним.       — Господи... — Я промаргиваюсь от пелены, застилающей зрение. Люстра на потолке, узоры на стенах, плотная и шершавая ткань военного кителя в другой моей руке. Всё это — перебор. Я перегружен, меня вот-вот вырвет.       — Это ужасно, господин. Я знаю. Но Вам нужен отдых прямо сейчас. — Он тянет меня наверх. На секунду кажется, что он подхватит меня и понесёт на руках, и я даже расстраиваюсь, что он всего лишь закинул мою руку на свои плечи и крепкой поддержкой потащил за собой.       — Вы сведёте меня с ума! Вы этого добиваетесь? Лишитесь последнего шанса на адекватного государя. Или убьёте меня? Это сговор, Прейер? Я вам, чёрт возьми... — Я несу какую-то чушь, сам не осознаю, как слова слетают с языка. Сколько я не спал? Может, четыре дня? Дни и ночи превратились в единый поток безвременья, особенно удручающим, когда со мной пытались связаться существа живого мира. Вот такие, как советники, как генеральный капитан, утаскивающий меня в неизвестном направлении дворцовых лабиринтов. Я слышу голоса, много голосов, вижу какие-то плывущие картинки и бесчисленные возгласы. Я жду, когда всё встанет на свои места, разноцветные отблески витражей и зелёных гобеленов сольются в одну скучную, но такую необходимую темноту, погружающую моё искажённое сознание в долгожданный отдых. Я расплываюсь на чём-то неимоверно мягком и тёплом, как магическое облако из снов. Это постель, мои королевские покои.