За упокой

Вход в колонию. Приземляясь на одну из крыш, Сукуна осматривается. Твою мать. Фушигуро нет рядом. Его пусть и молчаливое, но все же присутствие всегда как-то заземляло, давало странное, извращённое ощущение спокойствия — о таком не говорят, о таком даже не ведают. Извращенное, закольцованное спокойствие, заполняющее те глубокие дыры во внутренностях, входящее в них как влитое. Присутствие Фушигуро по особенному заземляет, дает почувствовать рельеф почвы под ногами — все камешки, сгустки сухой травы, острые сколы веток, песчинки. Словно босыми ногами по земле, по едва выросшей траве. Словно босыми ногами по краю только что воскресшего вулкана. Словно танцуя. Словно балансируя на ходулях. Словно дышишь. Словно. Словно. Наконец-то ожил. — Коганэ, — приказным тоном кричит Сукуна. Все это явно не входило в его планы. Какого-то хера с Фушигуро всегда так: все его планы тот очень влажно и глубоко в рот ебал. — Список участников этой колонии. Нервно скользя взглядом по сменяющимся именам, Сукуна сцепляет зубы. Сильнее. Сильнее. Кажется, прибавь он ещё хоть немного силы — превратит эмаль в ебаное крошево. Чем больше имён он отслеживает, тем сильнее начинает злиться. Блядь. Блядь. Все имена безликие, чужие, абсолютно неинтересные. Иногда проскальзывают старые знакомые, которых Сукуна предпочёл бы отправить в небытие, но сейчас это не то, что его волнует. Сейчас его волнует пацан — кажется, не только сейчас. Кажется, последние полтора года. Это давно новостью не становится, только вот все ещё почему-то ощущается раздражением под ребрам. Раздражение множится в злость, когда, пролистав, кажется, тысячу имён, нужное так и не попадается. Блядь. Блядь. Грузный вдох. Нашёл. Фушигуро Мегуми — ноль очков. Отлично. Они хотя бы в одной колонии. — Коганэ, где Фушигуро? — раздраженно бросает Сукуна, осматриваясь по сторонам в попытке обнаружить ебланов, что обычно считают себя слишком великими и атакуют со спины. — Я не могу этого сказать. Блядь. Тупая сука — какая польза от тебя тогда? Грузный выдох вылетает из легких — Сукуна зажмуривает глаза и с силой сглатывает. Ладно. Хорошо. Хо-ро-шо. Нужно идти. Нужно найти Фушигуро быстрее, чем его отыщут его слащавые друзья, быстрее, чем он сможет с ними объединиться — Сукуна же не может ничего им сделать. А вот Фушигуро ему… Может. И это не должно так раздражать, это не должно разводить кипящую лаву в котле жерла вулкан, не должно заставлять ее литься наружу, обжигая внутренности до волдырей. Фушигуро его даже не касается. А все равно оставляет следы. Следы где-то там, под кожей, под набухшими от напряжения венами, под сгустками циркулирующей крови и мышечной ткани. Следы гораздо глубже, чем Сукуна может себе представить, чем может сейчас осознать — он будет думать, что это смесь чувств пацана. Все-таки они в одном теле находятся — симбиоз и все такое. Сукуна будет так думать, чтобы не разрушиться раньше времени, чтобы по дощечкам из-за такой мелочи не обвалиться. Тысячелетний демон. Король проклятий. Приходится напомнить себе ещё раз. И ещё. И ещё сотню, чтобы наконец, блядь, дошло. Что-то Сукуна слишком часто стал об этом забывать. Стал забывать, когда кинулся Фушигуро спасать. «Важные дела», «план» — ага, безусловно. Стал забывать, когда чуть ли не с ложечки Фушигуро кормил, когда регулярно обратной техникой его исцелял, когда менял смоченные в холодной воде тряпки, когда регулярно обтирал ими разгоряченное поджарое тело и выслушивал весь бред, что Фушигуро в беспамятстве ему бормотал. Не ему. Стоит и это себе напомнить. Какого хера? Какого хера Сукуна так злится, что не может Фушигуро отыскать, что даже не знает, где тот может находиться. Размер колоний слишком, блядь, велик. Пространство, охваченное хотя бы одним районом — слишком, блядь, велико. Да и Фушигуро может притаиться в одном из зданий, пусть это и совершенно не в его стиле, но все же. Стоит проверять каждое сооружение? Стоит лезть в каждую дыру в земле — вдруг Фушигуро решил окопы себе вырыть. Где ему Фушигуро искать? Где Фушигуро, мать его, прячется? А прячется ли? Блядь. Мысль опаляет тяжело работающий мозг, сжигает его краешек — больно. Фушигуро могут найти. И это может быть не Сукуна. Тут же полно тысячелетних проклятий, его старых, блядь, знакомых, с которыми Сукуна так яро хочет расправиться. Тут же полно с цепи сорвавшихся шаманов, настроенных более чем не благодушно. Фушигуро все ещё слаб, все ещё местами бредит, да и колебания проклятой энергии все ещё присутствуют. Фушигуро может не справиться — те проклятия гораздо, гораздо сильнее тех возможностей, что Фушигуро может им сейчас предоставить. Блядь. Блядь. Блядь. Нарастающая тревога бьется в кадык, прокалывает кости ребер ржавыми гвоздями, пытаясь задеть поглубже то, что спрятано в подреберной клетке. Сукуна бессознательно переходит на бег, забирается на крыши, выискивает чернильную макушку, к которой нутром тянет. Которую так хочется понять, которой так хочется понимание себя дать. Веселье? Какое, блядь, веселье, когда ещё не до конца окрепшего Фушигуро смерть поджидает за каждым поворотом, когда стоит только проморгать что-то, и Фушигуро убьют. А тот же охуительно к смерти готов, тот же смерти своей жаждет — ублюдок, нахер тебе в шаманы с такими суицидальными наклонностями. Сукуна злится. Злится потому, что не знает, где Фушигуро искать. Абсолютно не ведает, как в таком огромном пространстве отыскать крупицу, как в тонне гречишных зёрен найти ту слегка почерневшую, мраком покрытую. Как. Гортань скручивается воронкой, когда беспокойство сильнее бьется в ребра, грозя костяные прутья пробить. Стоп. Беспокойство? Сукуна беспокоится? За Фушигуро? Приходится убедить себя, что Фушигуро просто ему интересен, что просто для охерительного плана нужен, что искать Фушигуро — данность, не более. Сукуне нравится Фушигуро разглядывать. Нравится препарировать его наживую, выискивать возможные опухоли и уплотнения, из раза в раз находить такие, что со своими, как части пазла, стыкуются. Сукуна знает Фушигуро. Возможно, гораздо больше, чем сам Фушигуро. Потому что этот пацан, хоть и осознает свою силу, все равно ее какого-то хера не использует, какого-то хера прячет поглубже. Боится. Боится не справиться, боится вновь встретить в зеркале безумие, которое настигло его тогда, в Сибуя. Только вот безумие с силой граничит. Безумие силе ровня. Безумие сопровождается силой. Истина сила сопровождается безумием. Терпким, страшным, первообразным. Но безумием. Безумие нельзя контролировать, безумие не подвластно ни проклятию, ни шаману, ни людям. Безумие руководит, властвует, встаёт в центре сознания и тянет ниточки нервов, играя из них ту мелодию, которую посчитает нужным. Мелодию силы. Истинной. Нерушимой. Перманентной. Безумие нельзя просчитать, его нельзя предвидеть — безапелляционный выигрыш. Никто из противников не сможет тебя прочесть, не сможет понять, на что ты способен, зато сможет бояться и отбиваться. Безумие. Такое страшное, терпкое слово. Которое граничит не только с силой. Но и с ребром личности Фушигуро. И Сукуна представляет, на что пацан способен. Способен на многое, вполне возможно, на большее, чем шестиглазый ублюдок, запечатанный в подобии игральной кости. Нужно дать Фушигуро понять, сколько силы в нем, дать понять, что это нестрашно, что это ему подвластно. Тьма выбрала Фушигуро. Безумие — тёмное, всепоглощающее, — Фушигуро подчиняется. Единственный в своём роде. Единственный во всем мире. За все тысячи лет. Фушигуро единственный, кто может тьму и безумие обуздать. Единственный, кто может заставить их стать марионетками, чревовещая через них то, что так хочет, что так жаждет. И Сукуне нужно это раскрыть — для собственного плана, конечно же. Куда лучше Фушигуро сначала подготовить: ту силу наружу достать. Нужно Фушигуро заставить себя выпотрошить, найти зерно. Отыскать истину. А Сукуне. Сукуне нужно лишь первый надрез сделать и смотреть, смотреть, смотреть. За Фушигуро наблюдать и благоговеть, и в глаза его, каемкой преисподних покрытые, падать, и в жерле вулкана, спрятанного в глотке, тонуть. Сукуне нужно Фушигуро найти гораздо раньше, чем это сделает кто-либо другой. Осматривая очередной район с крыши, Сукуна морщится — сколько же здесь абсолютно никчемных шаманов. Сколько слабых, позорящих себя проклятий. Ни одного достойного. Ни одного на Фушигуро похожего. Перемещаясь дальше, Сукуна прикидывает, где Фушигуро может быть. За тот год, что он в теле Итадори провёл, успел пацана хоть немного изучить — за те две недели, что пацан в бреду был, успел изучить чуть больше. А значит. Значит Фушигуро будет… Здесь. Вид с крыши открывается чудесный. Полуразрушенные заброшенные здания, вжатые в землю куски переломанного асфальта, напоминающие глыбы льда, слабенький шаман, решивший, что он способен в драку, что способен кого-то убить. О Дьявол. Эти шаманы хотя бы раз могут себя не обманывать? Вечно любят все приукрашивать, считать себя сильнее, могущественнее, величественнее. Считать себя около Богом. Куда им до Бога. Куда им даже да звания шамана. Мешок с костями — вот единственное подходящее им определение. Сукуна же видит, как дрожат руки этого шаманишки, когда он вновь пытается атаковать — потому что только попыткой это и можно назвать. Слишком слабо. Слишком уж нарочито из себя выжато. Слишком уж много усилий приложено, которых, увы и ах, все равно недостаточно! Сукуна же видит, как предсмертно дрожит в его груди трепыхающееся в агонии сердце, как сильно и часто сжимаются его легкие, закрытые толстым слоем кожи. Никого он не сможет убить. Мешочек с костлявыми камешками вместо золотых монет. А значит, даже не до конца окрепшему Фушигуро помощь здесь не нужна. Поэтому Сукуна принимается наблюдать. Наблюдать. Наблюдать. Наблюдать. Фушигуро в бою — то, от чего невозможно оторваться. Четкость движений. Выверенность атак. Хищная грация, сопровождающаяся сжатой челюстью. Тонкие сильные пальцы, призывающие заточенную силу. Пылающие глаза, с зарытыми, присыпанными песком преисподними, глубинными пропастями, сплошь залитыми чернотой. Сила Фушигуро — тьма. Которую он не хочет выпускать наружу — боится контроль потерять. Для начала в союзе с тьмой не нужно ее контролировать, не нужно пытаться себе подчинить, быть кукловодом, дергающим тень за ниточки. Уметь быть с тенью в симбиозе. Срастись. Зарыться в корни. Сплестись. Фушигуро это может. Фушигуро это подвластно. Фушигуро к этому готов. — Ты способен на большее, — цинично, с привычной долей нахрапа в низком голосе выкрикивает Сукуна, примешивая в тон напускное разочарование. Шаманишка, не достойный даже этого звания, уже близок к смерти, но Сукуну не волнует его кончина. Сукуну волнует смерть оков, в которые Фушигуро сам себя загнал. Поэтому провоцирует. Фушигуро, слыша выкрик, даже не дергается — какая стальная выдержка. Лишь наливает шикигами большим количеством проклятой энергии; хороший мальчик. Только это все равно не то. Сукуне нужно больше, нужно достать то, что Фушигуро боится отпускать наружу. Нужно перегрызть цепь, обёрнутую вокруг глотки Фушигуро пестрым переливающимся на солнце бантиком, с каждым боем все сильнее его душащим, впивающимся звеньями в кожу — до кровавых ран. До лиловых полос. Единственный враг Фушигуро — он сам. Тьма ему подчиняется, сколько бы он себя не обманывал тем, что боится контроль потерять. Густая, вязкая тьма зияет куда ярче, когда горит в преисподней. У Фушигуро зрачки сплошь залиты бесами. У Фушигуро в груди жерло котла. Были бы другие обстоятельства — Фушигуро был бы сильнейшим. А пока — он оборачивает вокруг горла звенья и сажает себя на цепь, привязывая ее конец к метрономом бьющемуся сердцу. Будто оно сдержит его. Будто сердце его не залито чернотой. Сила Фушигуро — в тенях. Пальцы, перебирающие струны мрака, играющие на нем, как на личном музыкальном инструменте, создавая интраду для шествия чертей. Сила Фушигуро — густая, липкая, облепляющая стенки внутренностей, покрывая молочный мрамор костей вяжущим мраком. Сила Фушигуро в мраке заключённая. Сдавленная. Не давая ей выход, Фушигуро заставляет тень пускать ростки в подреберье — цветочек, всходящий во мраке. Настанет день, когда тьмы будет слишком много, когда Фушигуро не сможет ее сдержать, когда станет чернотой захлебываться. Но. Настанет день, когда тьма своему королю подчинится. И Сукуна ждёт этого мгновения, так страшно ждёт, когда Фушигуро встанет рядом, когда наконец осознает свою истинную сущность. Фушигуро не выбирал быть тьмой. Тьма выбрала Фушигуро. Сосуд, вбирающий в себя все оттенки черного. Сосуд, умеющий над этой чернотой властвовать. Тьма выбрала единственного Бога — и это Фушигуро. Сукуна впервые выбрал напарника. И это Фушигуро.