За упокой

Приземляясь на разъебанный асфальт чуть поодаль от Фушигуро, Сукуна величественно оскаливается. Оглядывает лежащего на земле шаманишку, который ничего особенного из себя и не представлял. Мерзость. Они смеют называть себя шаманами. Смеют называть себя людьми. Кожаный мешок с костями, в тебе людского меньше грамма, в тебе от шамана лишь проклятая энергия и способность ее тратить. Тратить. Тратить. Тратить. Эти мешки только и умеют, что растрачивать своё «драгоценное» содержимое. На, берите, смотрите какой я наполненный! В меня вложили целый фунт золота! Я родился с алмазами в груди! По рождению тебе даровали лишь камешки, глупый ты обманщик. Фунт сколотых камней, щебенки и кусочек затупившегося осколка от распитой богом бутылки виски, кого впечатлить пытаешься? Зачем платишь все время камешками, зачем осколок хранишь, считая его алмазом? Что ты растрачиваешь, если тратить тебе и нечего? Что же ты вбираешь в себя, мешок? Славу? Мнимость? Самолюбие? Гордость? Эти шаманы синоним к гордыне. Эти шаманы думают, что, откажись они от неё, несомненно освободятся. Эти шаманы считают, что гордыня — великий грех. Замаливают его, прощают его друг в друге, в себе, в окружающем и материи. Грех, грех, грех. Как самое точное проявление, как грех говорю: осточертело мне ваше прощение. Сукуна скалится сильнее, явственнее, переводит взгляд на стоящего поодаль Фушигуро. И замирает. Потому что вид ему открывается более чем занятный, более чем интересный, почти вызывающий — слюна в собственной глотке копится от невозможности к такому Фушигуро прикоснуться. Тяжело поднимающаяся грудь. Напряженные до проступающих вен руки. Сильные длинные изящные пальцы. О Дьявол, что же он этими пальцами делает, что же он этими руками обхватывает. Сглатывая, Сукуна скользит взглядом выше. К мраморной шее — такие в музее Торвальдсена стоят, такие вытачиваются гениями, безумцами, ведомыми Богом. Такие показываются лишь избранным, лишь приближенным, почти святым. Сколы острых резких ключиц. Заклеймить бы. Себе бы присвоить. Сменить бы цвет на багряный — самый совершенный. Бордовое на белом. Капли крови на глыбе льда. Ручейки лавы на замерзших чистых водах. Бежащая по острой скуле капелька пота. Сукуне приходится ещё раз сглотнуть да язык поглубже спрятать, чтобы на пробу жидкость не взять. Чтобы не податься вперёд и не слизать, ощутив на языке солоноватую сладость. Приходится подняться взглядом ещё выше, соскользнуть на дрожащие губы и прямой острый нос, на схмуренные брови и морщинку между ними — разгладить бы, напороться бы на острие кончика носа, на острый краешек губы. Глаза. Сизые, бездонные глаза — глубины преисподних. Заключённые в расширившийся зрачок тени всего мира. Огромные, чёрные, почти целиком скрывающие радужку — Фушигуро возбуждён? Ох. Сукуна даже представить себе не мог, насколько верный выбор тогда сделал. Насколько верно себе ровню выбрал. В глазах Фушигуро возбужденные бесы, отплясывающие по краям котлов кагура, выманивая свою Омиками. Выманивая из Фушигуро ту тьму, что за вольфрамовым засовом таится, что смотрит сквозь прутья и скалится. — Почему ты не убьешь его? — легкомысленно интересуется Сукуна, когда замечает раздражающее движение справа. Шаманишка, если молчишь языком, помалкивай и телом — ради всего проклятого, не мешай наслаждаться. — Если хочешь, можешь убить, — ровным, спокойным голосом отвечает Фушигуро — ни грамма того возбуждения, ни отголоска той черноты, что мраморную кожу облепляет. Раздражает. Всегда ровный и спокойный голос Фушигуро — самая совершенная и абсолютно извращённая его часть. Никакой заинтересованности. Никакой эмоциональной окраски. Вековые глыбы льда, на зубах хрустящие. Сукуна натягивает огненную стрелу, выпускает — пятьдесят очков! Шаманишка наконец перестаёт двигаться. Спасибо, больше не отвлекаешь. Коганэ сверху бормочет что-то о начисленных очках — плевать. На все плевать. Кроме Фушигуро. Сукуна вглядывается в бледное острое лицо сильнее, пытаясь выцепить хоть какое-то изменение, хоть какой-то признак живости — ничего. Лишь сколы, об которые хочется весь мир разъебать. Лишь болезненно острые скулы, об которые бы все руки порезать до невозможности движения, об которые глотку распороть, своей остротой сточить, своей остротой заточить. Взгляд ползёт выше — тени, обволакивающие глаза. Совершенно иные тени — усталые, измученные, сдавшиеся. Сукуна хмурится: как он мог упустить? И действительно, Фушигуро же сколько в полубреду пробыл? А на восстановление ему давался всего один гребаный день? Блядь. Расцепив сжатые от злости — исключительно на себя и свою отпетую ебнутость — зубы, Сукуна холодно и ровно бросает: — Давай найдём место, где ты сможешь поспать. А Фушигуро вдруг меняется, и в его совершенном бледном лице проскальзывает яркий намек на непонимание, на попытку услышанное осознать, обработать. Хмурые чёрные брови ползут ближе, когда он произносит морозным уверенным голосом: — Все в порядке. Блядь. Как же ты иногда заебываешь, Фушигуро. Сколько же в тебе этой саморазрушительной херни, что ты отказываешься отдохнуть, бормоча, что «все в порядке»? — Нихуя не в порядке, — зло бросает Сукуна, подходя ближе и хватая Фушигуро за плечо, словно это должно привести его в чувства. — У тебя тени под глазами больше, чем все твои шикигами. — Я не буду при тебе спать. О. Охуенно! Так вот в чем причина? Не в том, что Фушигуро весь такой я-сделаю-себе-хуже, а в том, что Сукуне он ни на дюйм не доверяет? Корень проблемы, блядь, в том, что Фушигуро боится глаз с Сукуны свести? Что ж, ладно, мало ли что он там натворить может, так что вполне оправдано, — если мнение Сукуны здесь кого-нибудь интересует. Воспоминания вспыхивают в сознании, прокручиваются заевшей кассетой, заставляя вновь и вновь цепляться за образ бормочущего бред Фушигуро. За образ его поджарого тела, которое своими руками мокрой тряпкой обтирал, за которым глядел больше, чем за чем-либо в этом мире. За образ его поджатых губ во время беспокойного сна. За образ того, как в груди с этим что-то вспыхивало, что-то отчаянно тянуло все органы вниз. Что-то почему-то сдавливало ребра, перетягивая их тугим жгутом — Сукуна хер признается себе, почему. Обещание. Растянувшись в довольном оскале, Сукуна наклоняется ниже, шепчет в ушную раковину: — Ты спал со мной две недели. Какой-то сбитый, неровный, но тут же тщательно заглушенный выдох вылетает из уст Фушигуро, а следом он почти до хруста сжимает челюсть, пытаясь ситуацию проконтролировать: отвечает привычно холодно, невпечатленно, привычно ни-как. — Пошли. На мгновение кажется, что Фушигуро зовет куда глубже, куда дальше, чем в сохранившееся здание. Кажется, словно это ледяное «пошли» — приглашение, быть может, даже на бал Сатаны — Сукуна не против. Никогда не бывает против, если это Фушигуро. Если это Фушигуро, зовущий его испробовать кровь из головешки того убитого шамана — Сукуна только за. На край преисподних. В глубины котла. В жерло вулкана. Куда бы Фушигуро его не позвал — Сукуну дважды просить не надо. Сукуну. Вообще. Просить. Не надо. За то время, пока Сукуна Фушигуро искал, он успел обнаружить пару сносных пустых зданий, в которых они могли бы на время разместиться — разведать обстановку и понять, что за херню придумал Кендзяку, считающий себя главным святым, прародителем, Богом — да кем, блядь, угодно, поебать абсолютно, если честно. Ведя Фушигуро в одно из таких зданий, Сукуна замечает, насколько ровно и четко тот шагает, только вот Сукуна месяцы за Фушигуро наблюдал. Он знает эти шаги. Он уже видел такие шаги. Он помнит, что они значат. Усталость, изнеможенная усталость — Фушигуро никогда ее добровольно наружу не выпустит, поэтому и маскирует под привычную ходьбу. Был бы тут кто-нибудь другой — обязательно Фушигуро бы поверил. Только вот Сукуна не кто-нибудь другой. А потому замечает, видит, отслеживает. Что-то заворачивается в груди воронкой — Сукуна сглатывает, чтобы наваждение прогнать. Он знает, что это за чувство. Оно не впервые вспыхивает рядом с изнеможённым, крайне обессилившим Фушигуро. Приходится сжать руки в кулаки, чтобы чувство в самые глубины запрятать, чтобы никакими собаками их не отыскать. Приходится переключиться. Образ целиком. Сукуна наслаждается. Наслаждается видом за сотней дверей закрытого Фушигуро, спрятанного, затаившегося в своих же бесах, ждущего момента, точки, когда проскользнёт брешь, когда можно будет ситуацию в свою пользу вывернуть. Фушигуро ждёт бреши. А Сукуна ждёт становления. Когда они забредают в комнату, Фушигуро останавливается перед кроватью ледяной статуей, в каждой льдинке которой все грани недоверия собраны, все грани осторожности заключены. Ощетинившийся Фушигуро — самый забавный Фушигуро из всех возможных его состояний. Хищная грация, превращающаяся в животную готовность атаковать, в изучающие зрачки и сцепленную челюсть. Хорошо. Если Фушигуро не настроен устраивать себе тихий час, Сукуна вынесет ему мозги так, что сон будет лучшим спасением. — Почему дерёшься вполсилы? — с толикой разочарования в хриплом голосе интересуется Сукуна. Ощетинившийся, хищный Фушигуро тут же поднимает просветлевший взгляд, в котором раздражённости больше, чем Сукуна мог бы себе представить — видимо, кусанул за больное. Ох. Почти жаль. Фушигуро сглатывает, прикрывая глаза, складывает руки на груди — Сукуна на мгновение на этих руках зависает — и произносит этим своим раздражающим холодом: — Потому что тот шаман был слабым, не было нужды выпускать всю силу. — Нет, ты всегда дерёшься в половину возможностей, Фушигуро, — едко, с напускной иронией бросает Сукуна, растягиваясь в привычной улыбке. Да. Это именно та реакция, которую он мог ожидать. Стиснутые зубы. Залитые концентратом злости глаза. Сжатые в кулаках руки. Иридиевая жердь вместо позвоночника. Злись, Фушигуро. Злость тебе к лицу. К твоему совершенному, вязким, густым мраком облепленному мраморному лицу. — В учителя мне набиваешься? — с явным сарказмом в голосе произносит Фушигуро, поднимая брови и растягиваясь в ответной надменной улыбке. Совершенство. Первообраз. — Учитель тебе не помешает, раз твой временно недееспособен. Бах. Фушигуро закрывается. Сникает его совершенный чернеющий взгляд, напряжённая челюсть — мгновенно расслабляется, руки обезличенно падают по обе стороны от тела. Блядь. Следя за тем, как отдаляется Фушигуро, выхватывая его измученную, болезненную походку и провожая налитую сталью спину, Сукуна стискивает челюсть. Зубы до жалкого близки к состоянию крошева. Фушигуро ложится на кровать. Сукуна выходит из комнаты. Дверь хлопает.