За упокой

Шум хлопнувшей по стене двери резонирует по полупустой комнате — Сукуна замечает уже проснувшегося Фушигуро сидящим на краю кровати. Локти упираются в колени, голова лежит на собранных в замок руках. Сукуна почти впервые видит эту спину согнутой, почти впервые в принципе спину Фушигуро видит, потому что тот спиной никогда не поворачивается. Привычка или недоверие ко всему миру — хер его знает. Ну, может, не хер, может, мозг. Сукуну не очень эта подробность интересует. Заметив движение со стороны Фушигуро, Сукуна уже хочет что-нибудь едкое съязвить, что-нибудь саркастичное желчью выплюнуть — их привычный способ коммуникации. Единственный способ коммуникации. Черт. Как бы Сукуна не старался первенство себе этим утром заработать, Фушигуро разрубает нависающую, душащую удавкой тишину первым. — Кого-то нашёл? Привычный морозный, арктически холодный голос — им бы сохранять какие-нибудь очень ценные экземпляры, затачивая их в лёд. Сукуна почти уверен, что точно бы замёрз, если бы охерительно разговорчивый Фушигуро сказал больше, чем два слова. — В этой колонии всего трое моих старых знакомых, — отвечает Сукуна, опираясь на дверной проем. Почему-то кажется, что комната — частная собственность Фушигуро. Пусть он и провёл здесь всего ночь. Пусть и формально это вообще ничья собственность, потому что хозяева либо выведены за пределы колоний, либо попросту мертвы. Но. Почему-то кажется, что это территория Фушигуро. И почему-то Сукуна не хочет ее целостность нарушать. Всегда на любые территории было похер: и на частные, и на не частные. А с Фушигуро почему-то не похер. Блядь. Эта мысль цепляется в сознании, оседает деталькой пазла и соединяется с остальной дохуя пестрой картинкой — Сукуна сцепляет зубы и игнорирует. Игнорировать. Игнорировать. Отличная хуйня, жаль, что работает недолго. А Фушигуро вдруг резко встаёт, поворачивается, безошибочно находя глаза Сукуны и с охерительной мощностью в них вцепляется. Переплетает бесов, так остро скалящихся, создаёт из них агонию общих беснующихся по краем единого котла чертей. Спрашивает ровно, спокойно, стократно выверено: — Далеко от нас? — Эта летающая тварь не дает мне такой информации, — пожимая плечами, легкомысленно бросает Сукуна. Фушигуро хмурится, сцепляет зубы. Мгновение. Вновь маска спокойствия и невпечатленности. Да блядь, как тебя на эмоции-то вывести, Фушигуро? И. В каких же оковах ты себя держишь? Едва ли Сукуна сможет ответить хотя бы на один вопрос. Едва ли вообще хочет над ответами гадать — куда интереснее послушать, что на них скажет сам Фушигуро. Так что Сукуна вновь решает применить излюбленный метод: провокация. — Ты сейчас слишком слаб, чтобы убить хотя бы одного из них, напарник. Разочаровано. Сухо. Надменно. Реакция не заставляет себя ждать: Фушигуро откровенно морщится, когда слышит конец фразы — о Дьявол, как восхитительно он морщит нос и поджимает губы. Как трогательно его чёткие брови ползут друг к другу, выражая явное отвращение. Не то чтобы это именно та реакция, которую Сукуна ожидал, но с Фушигуро всегда так. Кот в мешке. Ну или. Тьма в клетке. — Мы не напарники, — брезгливо шипит Фушигуро, направляясь к выходу из комнаты. Но вдруг останавливается в дюйме от Сукуны и произносит, обжигая кожу татуированного лица дыханием: — Помощь на условиях контракта не делает нас кем-либо. Слова неожиданно бьют куда-то под ребра, Сукуна сцепляет зубы, пытаясь неприятное ощущение прогнать. Такая реакция на чьи-либо слова оказывается совершенно не изученной и абсолютно рушащей все прежние столпы сознания. Это разочарование? Боль? Какого хера? Ладно, на этот животрепещущий вопрос Сукуна ответит себе чуть позже. Но Фушигуро так среагировал не на уличение в слабости, а на гребанное «напарник»? Серьезно? Хорошо. Отлично. Просто охуительно! Следя за отдаляющимся силуэтом, Сукуна, расплываясь в надменном оскале, язвительно бросает Фушигуро вслед: — Хорошо, тогда будем противниками. И тут же пускает огненную стрелу в миллиметре от совершенного бледного лица. Фушигуро тут же оборачивается. Тут же — загорается сильнее, ярче. В глазах жерло преисподних. В зрачках все бесы — ад совершенно пуст. Тут же — призывает гончую. Выкрикивает своим раздражительно ровным голосом: — Ты же умрешь, если сделаешь мне что-то. Пузырящийся страшный хохот разносится по квартире, обволакивая мебель нарастающим безумием. Конечно же, Фушигуро умнее. Конечно же, он включил себя в список тех «близких», которых Сукуна не может трогать. Конечно же. В этом не было ни единого сомнения. — Если нанесу тебе вред, — тут же поправляет его Сукуна, а после добавляет ниже, тише, примешивая в голос неоднозначную хрипотцу: — Я и не собираюсь тебя трогать, Фушигуро. Это спарринг. Почти избиение. До первой моей крови. Никаких действий не следует: ни выпущенных шикигами — лишь гончая, ощетинившись, стоит чуть поодаль, — никаких атак со стороны Сукуны. Тишина. Нависающая, давящая, сжимающая пространство, сотканное из звуковых волн. Сотканное из шумного дыхания Фушигуро, смешивающегося с отголосками растворенных в пространстве смеха и хрипоты. — Зачем? — наконец произносит Фушигуро, держа руки перед собой в готовности сложить печать. В готовности атаковать, нападать. Но. Не в страхе. Фушигуро никогда его не боялся — это то, что зацепило в первую очередь. Это то, что заставило сердце биться чаще, звучнее, мелодичнее. То, что помогло вздохнуть полной грудью и распахнуть глаза. Наконец начать видеть. Фушигуро никогда его не боялся — не боится и теперь. В глазах среди сгущающейся темноты ни тени страха, ни тени сомнения. Лишь уверенность. Вековая. Монолитная. Приходится тяжело сглотнуть — в глотке какого-то хера вновь все бескрайние просторы Сахары. Вполне вероятно, что вина здесь висит исключительно на Фушигуро. На Фушигуро, который не боится, не поджимает хвостик и не отводит назад пушистые ушки. Вина на Фушигуро, который стоит как равный. Смотрит как на равного. Не считая себя равным Сукуне. Считая Сукуну равным себе. Это не может не заводить, это не может не заставлять сердце в груди о стенки ребер ударяться с такой силой, что скоро выбьет кости, вырвавшись наружу. К тому, для кого сейчас бьется. Швырнуть бы это сердце Фушигуро в ноги, глянуть бы на реакцию. На то, как изменится вечно невпечатленное лицо, как потянутся вверх острые брови, как распахнутся глаза в удивлении и сожалении. Среагирует ли Фушигуро так же, как тогда? Сукуна второй раз тащит сердце наружу. Для Фушигуро. Во имя Фушигуро. Блядь. Точно. В этот раз задуманное осуществить так и не удастся — этот жест около брачного подарка, к сожалению, заставит Итадори умереть, а тогда умрет и сам Сукуна: контракт Мегуми с его «не трогать и не убивать близких», что б его. Наконец вновь прокручивая вопрос Фушигуро в голове, Сукуна опускает подбородок, подходит на шаг. Ещё один. Ещё. Фушигуро не отступает. Фушигуро даже не дергается. Восхитительно. Заглядывая в сизые глаза, падая в них на сотни и тысячи пропастей вниз, Сукуна тянется лицом чуть вперёд и говорит, опаливая горячим дыханием губы Фушигуро: — Дорога, по которой ты всю жизнь шагаешь, покрыта битым стеклом. Не думаешь, что это слишком аутоагрессивно? — Меня устраивает битое стекло, — тут же терпко произносит Фушигуро, не разрывая зрительного контакта. Глаза Фушигуро — серьезные, острые — с каждым разом все сильнее режут что-то внутри Сукуны. Что-то, слишком близкое к рёбрам. Слишком близкое к чему-то сокрытому, спрятанному, охраняемому цербером и уже знакомыми чертями. Режет что-то куда быстрее, чем успевает Сукуна резать в ответ. Режет куда мощнее. Чем Сукуна. В ответ. Так не должно быть: чтобы шаман был равен королю проклятий, чтобы шаман успевал наносить удары быстрее и сильнее, мощнее и явственнее. Так не должно быть: чтобы шаман задевал что-то в груди. Пацан. Шаман. Фушигуро. — Предлагаю тебе попробовать перестать сбивать ступни в кровь, — напоследок бросает Сукуна, обходя Фушигуро. Спрыгивая с балкона на землю, Сукуна ещё мгновение всматривается в распахнутое окно в надежде, что Фушигуро его приглашение примет. Почти на бал. Почти к Сатане. Почти испить кровь. Тишина. Тишина — давящая, опускающаяся на землю трехтонными блоками, дающая странное ощущение удушья, не ведущего к смерти или обмороку. Страшное удушье, ужасающая тишина, которую тут же разрубает… Фушигуро. — Каковы условия спарринга? Сукуна победно оскаливается — Фушигуро никогда его не разочаровывает. Правила просты: никаких правил для Фушигуро. Никаких атак для Сукуны — собственно, они и не нужны. Убийства запрещены контрактом, так что это единственный наложенный обет. Задача Сукуны: вытащить из Фушигуро тьму. Задача Фушигуро: тьму обуздать. Фушигуро в бою — то, к чему невозможно привыкнуть, сколько не пытайся, сколько костяшки на руках в кровь не сбивай, сколько ребра не вышибай. Невозможно привыкнуть к тому, как Фушигуро движется — выверено, изящно, точно, хищно, — обволакивая тело проклятой энергией, как второй кожей, как темной шалью, как длинной мантией, подолы которой поддерживают шикигами. Невозможно привыкнуть к тому, как Фушигуро дышит — глубоко, но ровно, вбирая носом тяжелый воздух и превращая его в оружие. Невозможно привыкнуть к тому, как Фушигуро при этом выглядит — совершенство. Сколотые линии челюсти. Острые изгибы скул. Собранные сосредоточенные брови. Открытые, вбирающие в себя всю обстановку, до невозможного темные глаза, с кружащими на сизых радужках бесами. Сцепленные зубы, сконцентрированные на атаках, словно пытаются сдержать ту тьму, что наружу сквозь глотку льётся. Но. Фушигуро этой тьмой давится. Фушигуро этой тьмой захлебывается. Фушигуро все ещё слаб. И Сукуна знает, что с этим делать, пусть сейчас исключительно отбивает атаки или просто уворачивается от большинства из них — Фушигуро слишком легко просчитать. — Выпусти шикигами. Ты не справляешься, — подстёгивает его Сукуна, расплываясь в победном оскале. Фушигуро справляется, просто это не то, что нужно. Это не то, что он в полной мере может предложить, дать, отстоять. Сукуне нужно больше. Нужны шикигами, чтобы научить Фушигуро ими управлять. Наконец-то управлять, а не раздавать милостивым тоном команды, считая их своими друзьями. Бледное мраморное лицо меняется, наливается излишней остротой и ядовитостью, готовностью пронизывать грудь и глотки каждому, кто на расстоянии вытянутой руки окажется. Ой. На расстоянии вытянутой руки как раз только Сукуна. Что же делать? Сукуна бы рассмеялся, если бы успевал — Фушигуро атакует быстрее и мощнее, все чаще попадает по руками и торсу, все ближе к тому, чтобы кровь все-таки пролить. Блядь. Это не входило в планы Сукуны — будто бы Фушигуро хоть раз его планам следовал. С ним же всегда: попробуй угадай, что сейчас будет. Всегда: горизонт планирования пять секунд. Возможно, две. — Выпусти шикигами. Хочу показать тебе, что с ними делать, — отбиваясь от острых четких атак, произносит Сукуна, пытаясь до Фушигуро достучаться. Пытаясь сказать: это учеба, придурок. Даже если ты не хочешь. Даже если больше всего на свете ненавидишь этот день, контракт и все, что с ним связывает. Это попытка ступить наконец на тропу истины, которую Фушигуро самостоятельно засыпал ветками, на которой самостоятельно расставил капканы, а теперь отнекивается, говоря, что та дорога страшна, да и вообще непригодная для ходьбы. Конечно, по битому стеклу шагать куда легче, бесспорно! Рассекать ноги — неотъемлемая часть становления! Кровавый шлейф все ещё шлейф! Ага. Ебал Сукуна это саморазрушение. А Фушигуро на мгновение останавливается, словно зависает, а после все же отходит на шаг. Послушно призывает гончую и нуэ — откровенное недоверие и озадаченность на этом бледном совершенном лице Сукуна отчаянно проигнорирует. Он бы и сам себе не верил, если уж на то пошло. — Атакуй с ними, — произносит Сукуна, примешивая в тон явно приказные нотки, что сильнее раздражает Фушигуро. Молчание Фушигуро раздражает Сукуну не меньше. Продолжая атаковать с двумя шикигами, Фушигуро все ещё не снижает стойкость и твердость собственных атак — все движения уверенные, стократно выверенные, сосредоточенные, явно обдуманные. И именно поэтому Фушигуро легко прочитать. Вмешать бы толику безумия в его безотлагательно исправный мозг — получилось бы отличное состояние. Получилось бы то, что Сукуна так хочет. Так страшно жаждет. Отбиваясь от очередной четкой и от того абсолютно скучной атаки, Сукуна наконец не выдерживает и принимается озвучивать давно засевшую в его осознании тираду. — Ты наделяешь тьму внутри себя силой и величием. Бах. Удар приходится в ребра — Сукуна морщится, но продолжает. Продолжает, потому что необходимо истину до Фушигуро донести, если сам он не в состоянии этого принять. — Она существует как давящая на тебя и раздирающая тебя изнутри только потому, что ты наделяешь ее этой силой. Бах. Нуэ клюёт в плечо — Сукуна тут же залечивает рану. Кровь проливать пока слишком рано. — Перестань давать ей власть над собой, перестань думать, что она имеет эту власть. Бах. Фушигуро бьет сильнее, мощнее, не желая слушать, пытаясь это избиение закончить как можно раньше. Пытаясь игнорировать все, что втирает ему Сукуна, который вдруг посчитал себя благодетелем. Бах. — Шикигами могут быть сильнее, если ты перестанешь вливать в них проклятую энергию, а станешь существовать с ними в симбиозе. Бах. Сильнее. Острее. Ярче. — Внутри тебя так много зарыто, Фушигуро, а ты продолжаешь запихивать это поглубже, считая великим злом. Бах. Бах. Бах. — Оставь роль великого зла мне. Хохот. Страшный, резонирующий в воздухе грохотом. Бах. Удар от Фушигуро — грохочущий смех от Сукуны. Их новый способ коммуникации. — Отдай контроль себе. И. О Дьявол. Фушигуро отдаёт. Шикигами тут же наполняются каким-то безумным количеством проклятой энергии, разрастаясь и меня свою форму на более совершенную, более темную, куда больше Фушигуро подходящую. Глаза Фушигуро — преисподние. В зрачках черти. В кольцах радужки все круги ада. Фушигуро выпускает наружу тьму, контролирует ее, подчиняет ее себе, играет из неё ту мелодию, которую считает нужной — совершенные длинные пальцы, перебирающие струны мрака. Ох. Тяжелый выдох вылетает из легких — Сукуна благоговеет. Благоговеет перед таким Фушигуро. Обволоченным мраком. Налитым тьмой. Управляющим той страшной силой, которая ему дарована. Той страшной силой, которую он сумел обуздать. Той страшной силой, которая его выбрала. Бог. Самый совершенный Бог с преисподними в глазах. Бог с чёрным сердцем. С солнцем вместо сердца. Чёрным, графитовым сердцем. Великая сила, связь с предками. Связь со всей чернотой, когда-либо существующей. Струя крови бежит по щеке. Сукуна тянет уголки губ и высовывает язык, чтобы слизать подступающий ко рту ручеек железа. Фушигуро победил. Фушигуро наконец стал тем, кем является.