За упокой

Это сложнее, чем казалось на первый взгляд. Это сложнее просто потому, что это новое и неизведанное. Потому, что это — то, что себе запрещал. Фушигуро всегда казалось, что та тьма проросла в нем задолго до его рождения, что выбрала его куда раньше, чем он мог что-либо решать, словно тьма заранее поставила на нем свое уродливое клеймо. Поэтому Фушигуро сам заковал запястья в кандалы и заперся в клетке. Поэтому Фушигуро сам себе и судьей, и палачом выступил — давно понял, что от хорошего человека в нем кусочек, подаренный Цумики. Что от «хорошего человека» он неимоверно далек: осознавал это и десять лет назад, и сейчас. А сейчас… Сейчас Фушигуро в полной мере свою тьму осознает. Сейчас Фушигуро свою тьму признал — захлебывается ее отростками, проросшими в подреберье, и давится той грязью, что с уродливым клеймом вкупе идёт. Тошнота со вчерашнего дня не проходит, только усиливается с каждым часом. Разрастается в груди, огибая темные росточки. Фушигуро уже полтора часа на тренировке торчит, а контроль над таким количеством мрака все ещё выходит паршивым. Крайне уродливым. Нелепым. До жути своей жалким. В сознании закрадывается мысль вновь обратиться к Сукуне, но Фушигуро тут же тушит ее, отряхивается от неё, словно дурная псина. Идти к Сукуне нельзя. Тем более после вчерашнего. Об этих поглаживаниях Фушигуро даже думать не хочет. На хуй. К черту. В ад. Где там Сукуне больше нравится? — Фушигуро услужливо предлагает ему выбор! Да и пойти к Сукуне сейчас — добровольно протянуть ему поводок. А Сукуна… Не самый надежный хозяин. Раньше в таких ситуациях всегда можно было обратиться к Годжо, и мысль об этом оседает неприятной тяжестью на рёбрах — Фушигуро даже не знает, в каком состоянии Годжо, не знает. что собираются делать ребята. Фушигуро даже не знает, живы ли они. Не знает причин, по которым Юджи не может контроль перехватить. Фушигуро вообще. Ничего. Не. Знает. И это тяжело, это оставляет какие-то фантомные порезы на изнанке — вдоль, поперёк, диагонально. Все глубокие, частые, все саднят. Неизвестность хуже любой истины, хуже любой лжи. У неизвестности нет воплощения, формы, размера, нет даже той прозрачности, что имеет ложь — лишь выхолощенное ничто. С неизвестностью нельзя бороться — куда бить то, что не существует? Но с неизвестностью можно жить. Можно носить ее в кожаном кармашке на груди. Можно положить ее под язык — пусть растворяется. Можно вдыхать ее и от запаха пьянеть. Фушигуро выливает неизвестность в силу. Если он ничего не знает, значит, он должен быть готов к любому исходу. Значит, нужно тренироваться чаще и больше. Пытаясь вновь разлить проклятую энергию по себе и шикигами монолитом, Фушигуро сосредотачивается, тяжело выдыхает носом, зажмуривается. На обратной стороне век чернота. В Фушигуро тоже. Чернота. И шикигами стали уродливее, страшнее, мощнее, стали больше на монстров походить — очередное подтверждение истинной сути. Истинного положения вещей и того, что в изнанке содержится. Фушигуро кажется, что и он уродливей стал, что за все дни, проведённые с Сукуной, пыль, пот, кровь — вся грязь впитались так глубоко в кожу, что теперь сколько не вымаливай, какие мантры не читай — ее не вымыть, не вырезать, не вывести. А кто с грязью связываться станет? — у всех обувь чистая. У всех руки в белых перчатках — кто марать их захочет? Из мыслей — отравляющих, абсолютно ненужных, ложных — вдруг вытягивает громкое, резкое, зло шипящее: — Фушигуро, блядь! Машинально отпрянув в сторону, Фушигуро распахивает глаза. Поворачивается. Убирает шикигами. Блядь. На земле, среди багряной травы и проросших сорняков, по кусочкам раскинуты человеческие конечности. Шаман. Убитый секунду назад. Чуть поодаль — Сукуна. Разгоряченный. Яростный. — Мозги, блядь, себе вчера распарил? — рычит Сукуна, проходя ближе. — Ты чем вообще думал, когда решил поспать посреди открытой местности? Сознание проясняется. Тяжелый, сорванный выдох вылетает из легких — Фушигуро поджимает губы, скользит взглядом к лицу Сукуны. Видит сведенные к переносице брови. Черноту под глазами, обрамляющую их до верхних век. В амарантовых глазах — острота и концентрат злости. И… Что-то ещё. Если бы на месте Сукуны был кто-то другой, Фушигуро бы сказал, что это что-то слишком похоже на беспокойство. Нет, не трепыхающуюся тревогу, просто обычное беспокойство. И чем сильнее Фушигуро в радужки всматривается, тем больше отыскивает деталей, рушащих совершенно все столпы существования Сукуны. Потому что в алых крапинках удаётся разыскать и странную, изломанную тревогу, и видимое раздражение, направленное совсем не на того уже мертвого шамана. И голос Сукуны звучал пусть и зло, но слишком ему не свойственно, будто в нем скользили нотки отчаяния или отголоски страха. Это кажется бредом. Галлюцинацией. Миражем. Да чем угодно — только не истиной. Не может Сукуна, которого знает Фушигуро, смотреть вот так. Не может Сукуна, которого знает Фушигуро, говорить таким голосом. Что-то изменилось. Что-то меняется, а Фушигуро отчаянно этого не видит, не может уловить, обозначить, понять. Не может сопоставить с исходными данными. Такого ответа даже с ебануто сильными погрешностями быть не может. Фушигуро что-то упускает. Возможно, что-то важное. Что-то и его рушащее. Возможно, Фушигуро выбирает быть слепым. Выбирает не знать, не понимать, игнорировать. Откладывать на дальную полку «потом» все больше и больше событий, все больше взглядов и интонаций, все больше каких-то касаний. Так спокойнее. Переводя взгляд на напряженную татуированную челюсть, Фушигуро четко и уверенно произносит: — Спасибо. А голос все равно выходит неизведанно мягким. И это ещё один совершенно не вписывающийся в картинку пазл. Это… Фушигуро вдруг цепенеет. Потому что Сукуна вдруг поднимает брови, вдруг распахивает глаза так широко, словно ему тут сердца всех шаманов на блюдечке принесли, и вдруг хмурится следом, отводя взгляд. И выглядит при этом совершенно растерянным, чуть ли не испуганным, и это абсолютно Сукуне не свойственно. Пытаясь выискать причину такой реакции, Фушигуро всматривается сильнее, стараясь все изменения отыскать. Нет. Ему не кажется. Сукуна действительно выглядит растерявшимся. Видимо, он и сам это понимает, потому что, как только возвращает взгляд обратно, — сжимает челюсть, а после бросает нарочито раздраженно: — Меня заебали твои попытки самоубийства. Пусть фраза и звучит зло, Фушигуро все ещё может отловить в ней излишнюю искусственную едкость. Конечно, Сукуна все ещё злится — все-таки он вытаскивает Фушигуро из подобного самоубийственного дерьма уже второй раз. Сначала Сибуя, теперь этот шаман, решивший напасть со спины. Но в низком, хриплом голосе звучит та же нерешительность, что до этого виднелась на лице, проскальзывает чуть ли не испуг. Ох… Это Сукуна так на «спасибо» среагировал? В глотке отчаянно начинает пузыриться грохочущий смех: король проклятий теряется, когда его благодарят. Громко хмыкнув, Фушигуро произносит, примешивая в голос видимую иронию: — Извини, буду пытаться убить себя чуть меньше. И обходит Сукуну, направляясь в сторону их временного места жительства. Когда выражение лица Сукуны всплывает в сознании ещё раз, то окрашивается оно совсем иными красками, не имеющими ничего общего с теми, что виднелись несколько мгновений назад. Потому что, если Сукуна так теряется от того, что его просто поблагодарили, насколько же это ему непривычно? Живя тысячи лет, как часто Сукуна слышал благодарность? Никогда? Черт. Что-то в груди сжимается, что-то оседает на стенки внутренностей излишней тяжестью, заставляя на мгновение поджать губы. Мысль об этом, она не должна задевать что-то внутри. Не должна оседать на глотке пеплом, который, как, блядь, его не сглатывай, все равно остаётся на стенках. Мысль о том, что Сукуне, вероятно, никогда за все гребаные тысячи лет не говорили «спасибо», — это не должно быть так больно. Фушигуро вообще не должно это заботить. Только вот это заботит. И. Это какого-то хера больно. Оглядывая лежащие на багряной траве остатки от шамана, Фушигуро на мгновение останавливается. Он не чувствует ни жалости, ни сожаления — бить со спины подло, грязно и мерзко. Это игра на выживание, и этот шаман с ней не справился. А Сукуна… Сукуна в очередной раз его спас. Блядь. Фушигуро оборачивается, мгновение просто всматривается в лицо Сукуны, все ещё выглядящее несколько растерянно и будто расфокусированно, а затем возглашает: — Пошли в квартиру. Сукуна изломано улыбается. Делает шаг. Фушигуро отворачивается, продолжая движение. А в голове почему-то тут же всплывает: улыбка Сукуны совершенно не похожа на улыбку Юджи. Юджина — светлая, чистая, полупрозрачная, режущая светом сетчатку — иногда смотреть даже больно. Улыбка Сукуны… Изрубцованная, неумелая, неловкая, но мягко и осторожно светящая. Возвращаясь в квартиру, что стала их временным домом, Фушигуро уже хочет пойти в негласно признанную его собственностью комнату, как вдруг до ушей доносится тихое, хриплое, все такое же нарочито недовольное, только вот Фушигуро уже успел научиться всю эту искусственность выявлять, а потому поворачивается, чтобы отыскать и остальные признаки лживой раздраженности. — Можешь подежурить? Хочу поспать. — Проклятиям нужен сон? — с долей сарказма в голосе спрашивает Фушигуро, опираясь спиной на шкаф. Сукуна грузно вбирает носом воздух, а после произносит ещё тише, совершенно беззлобно, Фушигуро на мгновение кажется, что даже устало и явно измотанно. — Только для того, чтобы перезагрузить мозг. Я не спал около двух с половиной недель. Что-то в груди падает, когда смысл сказанного до конца укладывается в сознании. И к ощущению тяжести вдруг добавляется изрубцованное чувство вины. Сукуна не спал, потому что носился с ним. После — Сукуна не спал, потому что караулил их квартиру. Блядь. Какого-то черта Фушигуро абсолютно об этом не задумывался. — Ложись, я подежурю, — ровным спокойным голосом отвечает Фушигуро, складывая руки на груди в попытке отгородиться от того давящего чувства, что осело на рёбрах. — Надеюсь, ты не убьёшься за это время, — шутливо бросает Сукуна, заходя в комнату, которая точно так же негласно обозначена его собственностью. Только вот Фушигуро видел эту скользнувшую на губах улыбку. Такую же изломанную, как пару минут назад. Это улыбка кажется погнутой, неумелой, почти нелепой, но от этого такой по-странному трогательной. Сукуна улыбается одним уголком вверх, вторым вниз. Странно, но Фушигуро вдруг понимает, что ему действительно это нравится. … Пиздец. Тихо хмыкнув и дёрнув уголками собственных губ, Фушигуро кидает напоследок так же шутливо, добавляя нотки театральной разочарованности в голос: — Черт, теперь это не будет сюрпризом. Из комнаты доносится хриплый смех. Фушигуро никогда прежде не слышал, как смеется Сукуна. Не гогочет своим грохочущим баритоном, а именно смеется — чуть приглушенно, хрипло. В груди почему-то теплеет. Спустя время Фушигуро на каких-то наглухо иррациональных и абсолютно ебанутых началах заходит в комнату. И замирает. Спящий Сукуна выглядит так непривычно и странно, почти нереально. Взгляд Фушигуро тут же оказывается прикован к лицу. Напряжённая челюсть, схмуренные брови, зажмуренные глаза — Сукуна не может расслабиться даже во сне. Проклятиям снятся сны? Наверное, нет, раз сон у них чисто технический. Но если все же снятся, то что снится Сукуне? Сколько снов он видел за все тысячи лет? Прогоняя эти вопросы, — все равно ответа не последует — Фушигуро спускается взглядом ниже, и черт. Осторожно торчащие из-под одеяла руки выглядят такими крошечными, хоть и ладони у Сукуны — у Юджи — большие. И весь Сукуна, почти с головой спрятавшийся под одеялом, выглядит таким маленьким, и это так забавно. И так… Трогательно? Когда в груди теплеет на ощутимую парочку градусов, а губы тянет в стороны улыбкой, Фушигуро выходит из комнаты. А образ спящего Сукуны из головы выходить отказывается.