За упокой

Второе проклятие изгнано. Все должно быть отлично: осталось убить последнее в этой колонии. Все должно быть отлично: Фушигуро действует с ним в паре как влитой. Фушигуро движется так, словно они все тысячи лет практиковались в паре работать. Фушигуро за мгновения считывает намерения, словно мозги препарирует, словно давно в этих мозгах вместо Юджи поселился; за мгновения наносит точные выверенные атаки, контролирует растущую внутри него тьму куда чётче и лучше. Все. Должно быть. Отлично. Только вот ни хера. Только Сукуна ни хера не может понять. Сколько не пытайся, а пазл отчаянно не хочет складываться. Отсутствует деталь, слишком важная, слишком всю картинку меняющая. Сукуна не может ее отыскать. Пробегает с фонариком по всем самым потаённым уголкам сознания, по самым темным тропам и тем местам, в которые за тысячу лет ни разу не заглядывал. Ничего. Что-то в Фушигуро изменилось. И Сукуна не понимает причин. Сколько в башке своей безмозглой не ройся, уловить конкретных признаков изменений Фушигуро невозможно. Он определенно стал мягче, но это же Фушигуро — острота, едкость. И это так, блядь, странно. Возможно, Сукуна бредит. Возможно, придумывает, хотя отличной фантазией никогда не отличался. Видимо, фантазия решила за все тысячи лет отыграться. Охуенно. Но стал ли Фушигуро в действительности мягче? Вероятно, это все же тупой мозг Сукуны строит себе галлюциногенные замки из песочка. Сломать которые — одно дуновение ветра. Сломать которые — одна неправильно интерпретированная реакция, фраза, один жест, одно касание. И то брошенное «спасибо». Нахуй Фушигуро вообще это сказал? И какого хера от этого в груди что-то перевернулось. Будто поменяли местами небо с землей, а Сукуне сказать не удосужились — давай как-нибудь сам! Это злит. Ужасно раздражает. Потому что не может Сукуна отыскать причин, конкретных явных признаков того, что они с Фушигуро стали ближе — ебланские шутки и «спасибо», все? И стали ли они ближе? А какого хуя он этой близости хочет? Фушигуро ему интересен — это отрицать бессмысленно. Фушигуро — остр на язык, с иридиевым стержнем вместо позвоночника, с вольфрамовыми доспехами вместо ребер. Фушигуро — умён, чертовски умён; это тоже отрицать бессмысленно. Сукуна тысячи раз наблюдал этому подтверждение. Фушигуро теперь — темнотой обволоченный, темнотой погребенный. Фушигуро теперь — всеобъемлющий мрак и… Что-то ещё. И вот это глупое «ещё» Сукуна никак не может отыскать. Никак не может найти то, что конкретно в Фушигуро поменялось. Не может понять, почему теперь к Фушигуро словно поводком тянет. Сукуна никогда личным цербером у чьих-то ног не был — голову бы оторвал даже за попытку его приручить. А Фушигуро… Фушигуро какого-то хуя всего-лишь кинул это свое «спасибо», за ушком почесал, пару шуток отвесил своим невозможно красивым голосом, посмотрел этими своими раздражающе притягивающими глазами, в которых черти всего ада собраны, — и Сукуна послушной псиной у ног вертится. Блядь. Что-то меняется. Слишком быстро. Стремительно. Резко. Неправильно. А неправильно ли? Все постулаты, которыми жил Сукуна, неотвратимо рушатся, и это не может не раздражать, не может не заботить. Не может… Обходя их квартиру, кажется, в сотый раз, Сукуна сдаётся и заходит в комнату Фушигуро. Проверить, не повесился ли он на простынях, конечно же. А то с этими его замашками себя под атаки подставлять… Дверь со скрипом открывается. Пусто. Сукуна хмурится: Фушигуро не выходил из квартиры. Они совсем недавно вернулись с битвы — куда успел деться? Тяжелый выдох вылетает из легких, Сукуна понимает, что не проверил ванную. Бесцеремонно открывая дверь, он уже хочет выклюнуть что-нибудь едкое и колкое — их привычный способ коммуникации, — только вот замирает. Потому что Фушигуро, стиснув зубы, перебинтовывает себе рассеченный бок. Сукуна не видел, чтобы тот старый-знакомый-еблан попадал по Фушигуро так сильно — или же это Фушигуро отлично маскирует боль под невпечатленностью и вылизанным спокойствием. Точно. Это же Фушигуро. Что-то в грудной клетке сжимается, когда Сукуна вглядывается в рану и осознает, насколько все плохо. Там зашивать нужно, а Фушигуро стоит с этими окровавленными бинтами, словно они гребаная панацея. — Какого хера ты ничего не сказал? — как можно злее шипит Сукуна. А голос все равно выходит ломким и пустынным. Голос выходит настолько изломанным, что даже жалким. И стыд обязательно распорол бы Сукуне глотку, если бы на стыд место в теле оставалось. Потому что с каждой секундой в монолитной, вязкой, тошнотворной тишине беспокойство бьет в ребра все сильнее, прицельнее, мощнее — Сукуна уверен, оно вышибет ему кости. Фушигуро наконец поднимает взгляд, останавливая движение окровавленных рук, бросает коротко: — А должен? Что-то со словами рушится — Сукуне кажется, он скоро прямо в этой ванной обвалится до самого основания. Фушигуро его рушит. Рушит своими прицельными пожирающими взглядами. Рушит на кроху смягчившимся и игривыми взглядами. Рушит своим хриплым голосом. Рушит нарастающей силой, в которой собрана вся тьма. Фушигуро рушит Сукуну. Неотвратимо. Резко. Болезненно. Эта битва и Сукуну изрядно потрепала — все силы ушли на постоянную регенерацию. И только теперь до сознания наконец доходит, что в квартире может попросту не быть ни иголок, ни ниток, чтобы рану зашить. Поэтому Фушигуро носится с бинтами. Поэтому оборачивает их вокруг тела, хотя адекватно забинтовать самому себе ребра и талию — неебически сложно. Почему Фушигуро не сказал? Не должен? Злость вскипает где-то в подреберье, смешиваясь с нарастающим беспокойством. Зажмуриваясь и тихо выдыхая, Сукуна так же тихо и как можно спокойнее произносит: — Убери руки. Бинт, разворачиваясь, падает на пол, повязанная вокруг талии часть скользит ниже, окрашивая штаны бордовыми разводами. Фушигуро, пусть и язвит, но почему-то слушается — почему, Сукуна разберётся позже. Концентрируясь и направляя, кажется, остатки проклятой энергии в руку, Сукуна осторожно дотрагивается до рассеченной кожи — от вида крови Фушигуро на своих пальцах почему-то начинает мутить. Выдох. Остатки сил. Рана затягивается — медленно, вероятно, даже болезненно, судя по тому, как Фушигуро резко вбирает носом воздух, сцепляя челюсть. У Сукуны почти не осталось сил, поэтому все происходит так нелепо, долго, больно. Когда рана затягивается полностью, они тяжело выдыхают в унисон. — Спасибо, — произносит Фушигуро так тихо, что почти шелестом. — Руки помой, — шутливо выдыхает Сукуна, пока беспокойство разливается по груди, смешиваясь с очередной раз меняющимися от «спасибо» полюсами. Никогда от вида крови Сукуну не мутило — всегда был только рад увидеть бардовые отливы на своих ладонях. Только вот кровь Фушигуро на пальцах выглядит совсем иначе. Сукуна зажмуривается, когда Фушигуро подходит к раковине. Ему бы и самому необходимо руки вымыть. Желательно с хлоркой. Ацетоном. Кислотой — чтоб до химических ожогов. Чтоб кожа листами слезала. Лишь бы смыть следы крови Фушигуро. Лишь бы больше никогда на своих руках кровь Фушигуро не видеть. Когда Сукуна опускает руки под струю воды, Фушигуро уже находит какую-то тряпку, чтобы смыть кровь с талии. Сукуна говорит раньше, чем понимает, как это звучит. Говорит быстрее, чем осознает, как мягко звучит собственный голос. — Стой. Давай я. Фушигуро на мгновение хмурится, глубже, чем обычно, ярче, чем обычно, а после как-то тяжело выдыхает, но все же передаёт намоченную ткань. Ещё секунду вглядываясь в глаза Фушигуро — непривычно расслабленные, неизведанно открытые, светящиеся ярче, чем обычно, — Сукуна осторожно касается кожи, пусть это и не обязательно: рана затянута, нет ни одного признака, указывающего, что она там вообще когда-то была. Смывая кровь, Сукуна делает это как-то совершенно ему незнакомо, слишком бережно, слишком медленно. Когда кожа Фушигуро вновь приобретает сахарный оттенок, откидывает тряпку на пол, чтобы не видеть то количество крови, что в неё впиталось. Поднимая взгляд обратно к глазам Фушигуро, Сукуна замирает. Падает. Ниже и ниже. Потому глаза Фушигуро, светлые, открытые, теперь кажутся совсем яркими, почти блестящими, словно окантованы каёмкой мягкого приглушенного света. Сукуну слепит. Сукуна продолжает смотреть, потому что не может не. Потому что не хочет не. Бесконтрольно вырывается тихий выдох, слишком похожий на завороженный. Никто из них не спешит выходить из ванной. Никто из них не спешит говорить — словно оба понимают, что слова излишни, что слова разрушат то хрупкое, что между ними сейчас. Рука по наитию тянется к заживленному боку, Сукуна мягко и медленно проводит по коже пальцами. Сверху доносится приглушённый рваный вдох. Сукуна прикрывает глаза, воспроизводя звук под закрытыми веками ещё раз. Совершенный. Сукуну тянет вниз, туда, в ноги Фушигуро, и в молитвах колени в кровь сбить. Сукуна в Фушигуро погряз. Зыбучий песок. Сколько не пытайся выбраться, только глубже затягивает. И Сукуну затягивает сильнее, чем он мог ожидать. Сильнее, чем рассчитывал. Бредя пальцами по торсу выше, он не находит в себе сил на Фушигуро посмотреть. Но Фушигуро не просит прекратить, как это было пару дней назад. Фушигуро даже не дергается. Фушигуро разрешает. Что-то щёлкает в груди, заставляя встать на место все то, что личной подреберной войной похерено, все то, давно похороненное и сгнившее. Это больно. Но излечиваться всегда труднее, чем ломаться. Сукуна осторожно давит пальцами на кожу — Фушигуро намек понимает и отходит на шаг. Ещё один. Сукуна ни на секунду не убирает руку: обхватывает талию Фушигуро, благоговейно поглаживая большим пальцем кожу. Когда Фушигуро упирается в стиральную машинку, Сукуна сорвано выдыхает. Наклоняется. Упирается носом куда-то в ребра, слыша протяжный выдох сверху. Сукуна осторожно целует кожу чуть ниже рёбер — никакого сопротивления. Целует ещё — до ушей доносится ещё один приглушённый выдох. И вдруг. Вдруг Сукуна чувствует цепкие длинные пальцы у себя в волосах, медленно зарывающиеся глубже, цепляющиеся за запутавшиеся пряди, массируя кожу головы. От осознания того, что Фушигуро разрешает, что Фушигуро тоже хочет, Сукуну кроет. От ласковых движений в волосах накрывает ещё сильнее. Легкие перетягиваются жгутом — нечем дышать. Приходится дышать Фушигуро. Примыкая к коже ещё одним коротким поцелуем чуть выше, Сукуна выдыхает запах Фушигуро. И дышит. Дышит. Дышит. Торс Фушигуро крепкий, сильный, изрубцованный — совершенный. Весь Фушигуро — совершенство. И Сукуна так совершенством пьян. Фушигуро ласково царапает кожу головы ногтями — Сукуна возвращает руки на его талию. Заворожено бредёт ладонями по шрамам, словно ласкает их, словно обратной техникой залечить хочет. Ползёт поцелуями выше, осторожно цепляясь за кожу, проводя по мягким укусам горячим языком, контрастирующим с холодом ребер Фушигуро. Цепочкой поднимается выше, накрывает губами сосок, ласково его вылизывая. Сверху слышится судорожный вдох, который всегда собранный Фушигуро не успевает заглушить. Сукуне нравится Фушигуро слышать. Сукуне нравится Фушигуро слушать. Поэтому он вжимается пальцами в ребра, поэтому мягко прикусывает сосок, тут же накрывая его языком. Ещё один сорванный выдох. Лучшая награда. Самый совершенный звук, который Сукуна когда-либо в своей тысячелетней жизни слышал. Поднимаясь губами выше, цепляется за острую ключицу — распороть бы ее остротой себе глотку. Пока Фушигуро продолжает цепляться за волосы, примыкает поцелуем к шее, кусачей цепочкой скользит вверх, к челюсти. Останавливается. Заглядывает Фушигуро в глаза — те налиты бесами. Чуть прищуренные, почерневшие, собравшие в себя все оттенки мрака, прячущие в глубинной черноте что-то совсем незнакомое, что-то острое, опьяняющее. Дальше Сукуна не действует. Ему нужно знать: все это — выбор Фушигуро. Ему нужно убедиться: он — выбор Фушигуро. Тяжелый, грузный выдох слетает с сухих губ — и Фушигуро притягивает Сукуну к себе. Губы Фушигуро на своих кажутся миражем, самым желанным за все тысячи лет. Кажутся наградой за все то, что Сукуна когда-либо делал. Самой лучшей наградой из всех возможных. Губы Фушигуро — суховатые, чуть потрескавшиеся, ощущающиеся на собственных благословением. Губы Фушигуро — бойкие, с готовностью отдающие. Цепляясь за губу сильнее, Сукуна ползёт одной рукой к спине Фушигуро, притягивая к себе ближе. Теснее. Быть так близко, чтобы сплестись. Спаяться. Срастись во что-то монолитное. И Сукуна чувствует длинные пальцы у себя в волосах, желающие быть ещё ближе, чувствует длинные пальцы скользящие к подолам кофты, отрытой в одном из заброшенных шкафов, длинные сильные пальцы, что под эту кофту забираются, судорожно очерчивая низ живота и следом цепляясь за ткань. Пальцы, тянущие ее вверх. На мгновение прерываясь, Фушигуро шепчет Сукуне в губы, обжигая их горячим дыханием: — Мне не нравится, что я один наполовину раздет. Губы тянет ухмылкой — Сукуна поднимает руки, позволяя Фушигуро снять с себя ненужное тряпье, скинуть его куда-то на пол. И тут же накрывает рукой затылок, притягивая к себе. Поцелуй с Фушигуро — почти спарринг, почти настоящее сражение. Почти избиение внутренностей Сукуны. До первой крови. Когда Фушигуро, тихо промычав, сильнее приоткрывает губы, Сукуна врывается языком глубже, очерчивает небо, сплетается с языком Фушигуро — горячим, влажным, смелым. Ладонь скользит с затылка ниже, ласково обводит позвонки, отчего Фушигуро бесконтрольно слегка прогибается в спине — Сукуна тут же заползает пальцами под ткань штанов. Под ткань трусов. Фушигуро вздрагивает — Сукуна останавливает руку. Это должен быть выбор Фушигуро. Почему это так важно, Сукуна не знает. Подумает об этом позже. Возможно, никогда, чтобы от найденного ответа не разрушиться. Когда Фушигуро удовлетворенно, одобряюще мычит в поцелуй, когда это оседает в сознании стоном, Сукуна продолжает движение руки. Всегда бы Фушигуро разговаривал с ним стонами. Самыми совершенными стонами. Самыми желанными стонами. И просто. Самыми. Во всем и всегда. Скользя рукой под нижнем бельём ниже, Сукуна вжимается в бедра Фушигуро, хрипя в поцелуй от удовольствия. Бёдра Фушигуро — то, от чего сознание всегда сносит в щепки. В шелуху. В гребаное ничто. Когда поцелуй становится слишком влажным, слишком жарким, слишком тяжёлым, когда Сукуна дышит лишь Фушигуро, наполняя себе легкие до головокружения, то переводит вторую руку на пресс Фушигуро, ползет ниже, медленно и тягуче оглаживая низ живота. На пробу заползает большим пальцем под белье уже здесь. Останавливается. А Фушигуро тут же разрывает поцелуй и хрипит Сукуне в губы: — Давай. И голос Фушигуро — сорванный тяжёлым дыханием, такой хриплый, тихий, почти растворяющийся в пространстве. И руки Фушигуро — беспорядочно ползущие по спине, вжимающиеся в ребра и ползущие к груди. Что-то в груди сдавливается, разгорается сильнее и ярче. Огонь всегда был специализацией Сукуны. Но теперь. Теперь Сукуна уверен: Фушигуро подвластен иной, более совершенный огонь. Тот, что сносит внутренности в пепелище. И Сукуна прижимается губами к губам. И скользит рукой ниже, приспуская штаны. Вытаскивает член Фушигуро, тут же обводя головку большим пальцем и наслаждаясь тихим стоном Фушигуро, оседающим жаром в глотке. А Фушигуро тянется рукой к штанам — не любит бездействовать. Но вдруг останавливается. Блядь. Приходится отстраниться от губ, чтобы сказать Фушигуро истину, чтобы унять то, что в груди у него беспорядочной виной бьется — это же Фушигуро, он всегда думает о близких, пусть это и не кажется очевидным. — Сейчас это мое тело. Этого хватает, чтобы Фушигуро сорвано выдохнул и отвёл взгляд. Отвлекшись на покрасневшие, опухшие, слегка подрагивающие губы, Сукуна не успевает рассмотреть то, что в сизых глазах виднеется, не успевает разобрать на крупицы то, что Фушигуро чувствует. — Я знаю. — Это мои ощущения и мое тело, Фушигуро. Сукуна повторит это ещё сотню раз, если понадобиться. Лишь бы Фушигуро не чувствовал вину. Лишь бы Фушигуро наконец понял. И Фушигуро понимает. Ещё раз тяжело выдохнув, Фушигуро тянется вперёд, цепляясь за губы, и заползает рукой в штаны Сукуны, повторяя действия. Чувствовать сильные длинные пальцы Фушигуро на собственном члене, чувствовать член Фушигуро собственной ладонью, чувствовать губы и язык Фушигуро, чувствовать тот жар, что разгорается внизу живота, то желание, что в кадык бьется, тот голод, которым каждый поцелуй до краев наполнен. Чувствовать. Чувствовать. Чувствовать. Сукуна начинает движение рукой — Фушигуро подстраивается под общий темп. Хорошо. Хо-ро-шо. Сукуне всерьез начинает казаться, что Фушигуро с движением руки накидывает ему на горло ошейник. Никогда и никому Сукуна такого не позволял. Но это Фушигуро. И Сукуна послушно за натянутым поводком следует. Когда темп начинает нарастать, Фушигуро разрывает поцелуй и утыкается лбом Сукуне в плечо, щекочуще и обжигающе дыша ему в ключицу. До ожогов. До волдырей. До пепелища. Сукуна свободной рукой скользит к затылку Фушигуро, зарываясь в ворох непослушных, но мягких волос, и вдруг чувствует ладонь Фушигуро на спине — осторожно, едва ли не бережно поглаживающую. Вырывающую из Сукуны откровенный стон. Руки движутся грубее, быстрее, в унисон. Сукуне кажется: он срастается с Фушигуро. Срастается, пока Фушигуро тяжело и часто дышит ему в ключицу. Срастается, пока Фушигуро проводит рукой по спине, цепляясь за позвонки. Срастается, пока Фушигуро сильнее сцепляет пальцы вокруг члена. Срастается, пока сам гладит кожу головы, цепляясь за прядки, пока двигает рукой в общем темпе, пока слышит приглушённые стоны Фушигуро, пока отпускает на волю собственные. Пока дышит часто, хрипло — во рту Сахара. Во рту так сухо, что дышать становится тяжело. Что дышать Фушигуро приходится ещё чаще. Вдыхать запах его волос. Вдыхать запах его тела. И пьянеть-пьянеть-пьянеть. Когда Сукуна понимает, что ещё пара движений — кончит, — то выдыхает глухо: — Фушигуро. Просьбой. Мольбой. Молитвой. Сукуне нужно подтверждение: Фушигуро хорошо. Фушигуро хорошо с ним. Поэтому Сукуна не дает себе кончить, от чего внизу живота начинает ныть сильнее. Несколько совместных движений, Фушигуро с тихим вздохом кончает — Сукуна наконец отпускает себя и кончает следом. Ещё мгновение они стоят так: тяжело дыша, наблюдая под прикрытыми веками звезды от сильного оргазма. Ещё мгновение Фушигуро остаётся лежать головой на плече Сукуны, сорвано поглаживая ладонью спину. Ещё мгновение Сукуна продолжает гладить голову Фушигуро, наслаждаясь ощущениями. Но все когда-то заканчивается. И их мгновение заканчивается тоже. И Фушигуро отстраняется, заглядывая в глаза Сукуне чуть расфокусированным взглядом — что-то в груди просяще ноет от вида такого Фушигуро. И Фушигуро возвращает руку со спины, убирая ею член обратно в штаны. И обходит Сукуну, чтобы вымыть руки. Сукуна замирает. И спустя несколько секунд проделывает с членом то же самое, провожая взглядом молчаливо выходящего из ванной Фушигуро. Фушигуро оставляет Сукуну наедине с пожирающими мыслями и своей спермой на ладони. Мудак. И все равно совершенный.