За упокой

Фушигуро разбивается. Вдребезги. Лицо косится в уродливой страдальческой гримасе, когда происходящее в полной мере доходит до сознания. В груди не остаётся места для ярости, злости, хотя бы раздражения. Лишь обречённость, сдавливающая ребра, стремительно ползущая до того, что спрятано за ними. До того хрупкого, что сокрыто стальными доспехами, что спрятано под толстым слоем вольфрама. Больно. Физически больно. Фушигуро нескрываемо морщится. Выбор. От него зависит судьба трёх людей. От одного его решения зависит весь мир, что Фушигуро держит на своих плечах: Юджи, Цумики. Всегда казалось, что человеческая жизнь куда меньше, чем есть на самом деле, что ее суть заключается лишь в крохе выборов, которые ей доступны. Всегда казалось, что выборы, которые услужливо предлагает судьба, для маленькой человеческой жизни всегда решаемы. Теперь Фушигуро кажется, что судьба перетасовала карты и выложила ему выбор, состоящий сплошь из поражения. Убить Юджи? Он не может этого допустить. Юджи — светлый, с чистой, кристально чистой душой. Юджи — парень, который своим появлением освещает все вокруг, который может в тепле и свете с солнцем соревноваться и победителем из схватки выйти. Юджи — друг, очень близкий и очень ценный. Убить Цумики? Убить то проклятие, что сидит в ее мозгу? Убить их двоих? Забрать сразу две жизни? Цумики та, о ком говорят «хороший человек». Цумики всегда знала, как поступать, всегда была готова сражаться до последнего. Цумики — свет в его мраком выхолощенной жизни. Убить вместе с Юджи еще и Сукуну? У Фушигуро нет на это сил. Не может он хоть крупицу сил отыскать после того, что между ними происходило. Не хочет отыскивать. Убить себя? Фушигуро же знает, он тот, кто слишком часто обменивал сотню жизней на свою собственную. Его спасали ценой тех людей в Сибуя. Ценой того шамана. А ещё Фушигуро знает, что он очень далёк от «хорошего человека», что мрак обволакивает его кости и обрамляет внутренности черной игольчатой каемкой, что тьма проросла в нем задолго до его рождения. Уродливое клеймо. Делающее обладателя таким же уродливым. Фушигуро слишком много жизней отнял. Отнял несправедливо. Неправильно. Фушигуро обтянут тьмой как второй кожей. Как доспехами. Как пришитой к костям тканью. Это лучший выбор. Это… — Фушигуро, блядь, если собрался умирать, то давай ты сделаешь это после того, как мы разберёмся с той сукой, что сидит в твоей сестре, — доносится громкое, злое, но слишком быстрое, будто даже беспокойное, отбивающее в ушах едким шумом и звенящее в голове набатом. Больно. Шумно. Страшно. Переводя взгляд на Сукуну, Фушигуро бессознательно поджимает губы и тянет брови к переносице, глаза начинает жечь — приходится прикрыть. Фушигуро не хотел выглядеть таким перед Сукуной. Уязвимым. Жалким. Сломанным. Поэтому, прокручивая в голове тот первый диалог, перебирая звучащие тогда фразы, Фушигуро цепляется за то брошенное «веселюсь», и что-то с этим в груди обваливается. Что-то рушится, хотя, казалось бы, рушить то уже и нечего. Все снесло личной подреберной войной. Все снесло тем ужасом, что косточки Фушигуро обгладывает. — Это и есть твое «веселюсь»? Ты поэтому так мало просил? — бросает Фушигуро так спокойно, как только может. А голос все равно дрожит. Выходит сломанным, израненным, слишком пустынным. Выходит откровенно жалким, но едва ли сейчас есть до этого дело. Да, Фушигуро не хотел выглядеть таким при Сукуне, не хотел болевые точки показывать, потому что все ещё не доверяет. Полностью доверять королю, блядь, проклятий — отпетая глупость. Фушигуро дурак. Но, кажется, там, на кухне, он доверил Сукуне что-то куда больше и страшнее уязвимости. Фушигуро доверил Сукуне своё тепло. Совсем крохотное, почти безжизненное, такое изрубцованное, страшненькое, но самое искренне и светлое. Фушигуро покрыт мраком. Фушигуро последний свет отдал Сукуне в ладони. Фушигуро доверил последнее тепло. Становится так холодно. Так морозно, что внутренности обрастают вековыми ледниками, что кровь столбенеет в артериях, а легкие начинают сжиматься. Становится так холодно, что Фушигуро начинает трясти. Тремор рук, мешающий в эти же руки себя взять. У Фушигуро в одной руке выбор, в другой — жизни. Куда ещё и себя в них положить? Кто держать его будет, если руки у него заняты? Фушигуро разваливается по дощечкам. Обваливается, когда видит, как в глазах Сукуны вспыхивает осознание, как оно тут же вымывается виной. Чистой открытой виной. Это неправильно. Так не должно быть. — Имени Цумики не было в списках, — вдруг выпаливает Сукуна сжатым голосом. Фушигуро не винит Сукуну. Не может отыскать в себе ничего, кроме сожженых под рёбрами городов, кроме обволакивающего мороза и монолитных ледников. Фушигуро холодно. И он так хочет домой. Когда проклятие, сидящее в Цумики начинает атаковать, Фушигуро действует быстрее, чем осознает. Быстрее, чем может что-либо понять, принять. Проклятие целится в Сукуну, потому что они, идиоты, отдали все исходные данные, гласящие о том, что Сукуна не может атаковать. В Фушигуро так много тьмы, что он выпускает ее наружу. Целиком. Наливает в шикигами, срастаясь с ними проклятой энергией, срастаясь всеобъемлющим мраком, сжирающим пространство. Фушигуро действует быстрее, чем понимает. В Сукуну целятся — Фушигуро атакует первым. На рефлексах. На чем-то в клетке из ребер хранящемся. Попадая по проклятию, Фушигуро на мгновение останавливается, осознавая происходящее. В грудь впиваются клинья, пригвождая к хребту. Забивается первый гвоздь в сердце. Крик, шум, возгласы — все смывается во что-то пространное и болезненное. Фушигуро продолжает атаковать, кричит что-то Сукуне о том, чтобы тот съебался на хер, потому что бить будут по нему, а он даже ответить ничем не может. Выпускает наружу мрак, которым захлебывается, в котором по самую макушку погряз, в котором сердцем своим уродливым застрял, в котором ступнями шагает как по скошенной траве. Не битое стекло. Мягкая влажная трава. Второй гвоздь. И Фушигуро чувствует себя опьяненным, растуманненым по поверхности земли, отделенным от тела, от машинальных действий рук. Третий. Когда тьма отплясывает, разрастается в пространстве и погребает под собой все виды материи, подчиняясь кукловоду, остаётся всего несколько секунд до конца битвы. Последняя атака приходится на грудь — проклятие изгнано. В последнюю секунду, прежде, чем залить асфальт остатками крови, на Фушигуро смотрят чистые, светлые, такие нетронутые глаза Цумики, в крапинках которых ничего невозможно разобрать. Но это были глаза Цумики. Лучистые, такие мягкие. Такие родные. Ледники в груди острыми сколами впиваются во внутренности. Последний фантомный ржавый гвоздь забивается в крышку гроба. Гроба, возведенного по меркам Фушигуро. На крошенном асфальте, среди обломков и трещин лежит хрупкое тело, расписанное мазками бордовой краски. Расписанное с точечной выверенностью, с размахом. Фушигуро смаргивает жжение в глазах, сглатывает булыжник в глотке, который, попадая в изнанку, разрастается и становится поперёк лёгкого. Трудно дышать. Присаживаясь на корточки перед бездыханным телом, Фушигуро осторожно берет ещё тёплую ладонь, держит ее меж своих, словно жизненные силы вернуть хочет. Словно это поможет отогреть и завести остановленное сердце вновь. Прижимаясь коленями к земле, жмется к грудной клетке щекой, смотрит на подбородок, на приобретающие синеватый оттенок губы, оглядывает такое родное лицо. В грудной клетке саднит и ноет. В грудной клетке что-то сжимается с такой силой, что Фушигуро не выдерживает и тихо скулит, надеясь, что его не слышит даже воздух. Это был его выбор. Осознанный выбор. Прикрывая глаза и держа тёплую ладонь, переплетая пальцы, прокручивает воспоминания и, словно заевшая кассета, останавливается на каждом, просматривая его снова и снова, снова и снова. Снова и снова. В его памяти ещё живая, улыбающаяся лучистой улыбкой Цумики. А вот здесь она хмурится и всерьез задумывается над тем, что он выплюнул абсолютно шутки ради — тихий обреченный смех вырывается из глотки. Здесь Цумики бросает в него коробку с молоком, а после кричит, что избиение придурков все ещё избиение, что так поступать нельзя, а он лишь незаметно закатывает глаза. Каким дураком был. Как бесконечно много он потерял. Улавливая шаги, слишком знакомые и за все время вдоль и поперёк изученные, Фушигуро тяжело вбирает носом воздух и не двигается. Он не видит, но, кажется, Сукуна остановился где-то в двух шагах от них. — Делить тело с кем-то уродливым — непосильный труд и постоянное ощущение бессилия и тошноты, — вдруг тихо, почти шелестом произносит Сукуна. Фушигуро зажмуривается. Выдыхает. — Это освобождение, — совсем неслышно, но уверенно хрипит Сукуна. Фушигуро зажмуривается. Вдыхает. Произносит так тихо, словно боится этих слов, словно очень не хочет их говорить, словно этими словами что-то внутри себя разрушит — да нечего там рушить уже, нечего. — Юджи чувствует то же самое? — Да. Уверенное, с явно прослеживающимися нотками обречённости и вины. Освобождение? А кто теперь освободит его от всей тяжести, возложенной на сгорбленные плечи? Кто заберёт тот крест, что он тащит, почти упираясь носом в землю? Сжимая тёплую мертвую руку, Фушигуро осторожно поглаживает кожу большим пальцем. Хрипит тихо, но спокойно, голос совсем не дрожит, хотя глотка ощущается наждаком: — В последнее мгновение на меня смотрели глаза Цумики. До ушей доносится сдавленный тяжелый выдох. Фушигуро выдыхает следом. Так же сдавленно. Так же тяжело. Все ещё поглаживая ладонь и упираясь щекой в грудную клетку. — Душа неотделима от тела, — произносит Сукуна почти шёпотом, не сдвигаясь с места. Проходит пара секунд прежде, чем Фушигуро, набравшись сил, наконец выдыхает: — Тело лишь видимая часть души, знаю. Больше Сукуна не говорит ничего. Фушигуро молчит тоже. Сколько времени проходит вот так — Фушигуро не знает, возможно, знать совершенно не хочет. Чувствуя щекой моросящее тепло и поглаживая ладонь большим пальцем, вдыхает запах крови, смешивающийся с отдалённо слышимыми нотками того запаха, что всегда витал вокруг Цумики. Когда Фушигуро наконец поднимается, то не смотрит на Сукуну — нет сил смотреть. Нет сил показывать свои выцветшие безжизненные глаза. — Найди молодое дерево, — просит Фушигуро, отлавливая в голосе приказные нотки — видимо, раздражение. Добавляет следом: — Цумики однажды сказала мне, что хотела бы быть похороненной в корнях, чтобы стать удобрением. Голос слегка подрагивает, выходит совсем сухим и даже сиплым — Фушигуро все ещё не поднимает взгляд, всматриваясь в бездыханное окровавленное тело. Цумики хотела быть полезной даже после смерти. Слышатся отдаляющиеся шаги. Спустя время Сукуна приходит. Фушигуро поднимает Цумики, прижимая ее к груди. Идёт вслед за Сукуной, всматриваясь в широкую спину и иногда поглядывая на Цумики, словно проверяет ее состояние. Она такая тёплая, что почти живая. Если Фушигуро зажмурится и как следует сосредоточится, то даже сможет в это поверить. То сможет хотя бы на мгновение мозг обмануть, представить иную реальность. Представить такую, в которой он сможет ещё раз увидеть улыбку Цумики, сможет разглядеть в ее глазах тот вихрь эмоций, сможет уловить в ее голосе раздражение, мягкость, злость, разочарованность, радость, нежность — что угодно. Лишь бы ещё раз услышать. Лишь бы ему дали эту возможность. Пожалуйста. Пожалуйста… Сглатывая и раздирая глотку от вколотых в неё иголок, Фушигуро наконец доходит до того дерева, что нашёл Сукуна. Оглядывает, скользя взглядом до кроны. Волшебное. Цумики подходит. Фушигуро так долго мысленно готовил себя к ее смерти — с каждым днём, проведённым в палате, все сильнее и тщательнее. Но Фушигуро не готовил себя к смерти Цумики от своих рук. И это больно. И очень–очень страшно. Опуская тело на землю, Фушигуро призывает гончую и нуэ, чтобы те аккуратно раскопали землю. Тишина. Лишь звук отбивающейся земли. В груди нет места для злости на Сукуну. Даже если это был его план. Даже если все, что хотел Сукуна: после мягкости исполосить кожу до глубоких незаживающих ран. Даже если его единственным планом было все разрушить. В груди все равно не находится место для злости, ярости, даже раздражения. Слишком пусто. Слишком холодно. Больно. В голову лезут слова Сукуны о том, что в списках колонии не было имени Цумики, вспоминается голос, которым Сукуна это сказал, — сдавленный, виноватый, отчаянный и привычно хриплый. Фушигуро знает, что это правда. Потому что сам список участников колонии смотрел. Последний раз сжимая теплую руку Цумики, Фушигуро отдаёт приказ нуэ опустить тело в разрытую яму. Засыпая Цумики землей, Фушигуро сдерживает подступивший к горлу ком, сдерживает жжение в глазах и сгущающуюся боль под кожей. Оглядывает бугорок земли. Тихо, неслышно произносит: — Прощай, Цумики. И стискивает челюсть. На мгновение прикрывает глаза. А после, разворачиваясь, бросает холодно: — Пошли. Сукуна молча следует. Тишина. Обволакивающая кости полотном из иголок, протыкающих кожу. Когда они доходят до их квартиры, Фушигуро с порога стаскивает с себя одежду, покрытую россыпью багровых отметин. Открывает стоящий в прихожей шкаф, отыскивая там достаточно большую футболку, спешно ее надевает, замечая, что руки все ещё подрагивают. А затем произносит все так же тихо, словно боясь тишину разрубить: — Поспи со мной. Оборачиваясь, Фушигуро впервые за эту долгую ночь оглядывает лицо Сукуны. Замечает напряженную челюсть, улавливает ту вину, затопившую радужки, чуть поджатые брови. Разжимая губы так, словно это даётся с огромным трудом, Сукуна хрипит: — Хорошо. Проходя в комнату, Фушигуро тяжело выдыхает. Ложится под одеяло. Сукуна ложится следом. Осторожно притягивает Фушигуро к себе. Упираясь носом Сукуне в грудь, Фушигуро оборачивает руки вокруг его тела, прижимаясь ближе. И ощущает, как Сукуна, обнимая, запускает руку в его волосы, осторожно поглаживая макушку. В груди нет места для ярости. Потому что чувствовать злость, значит жить. А под рёбрами Фушигуро выхолощенное ничто.