Исповедь перед распятием

━━━ • ✙ • ━━━

Сент-Огастин, Ларедо. 2006.

      Настроение колебается от забиться в пыльном углу в объятиях Духа Святого до низших шалостей в потаённой комнате, скрытой от глаз непрошенных. Каждое касание, шевеление конечностями и голоса язвой на теле отражаются. Он привык сторониться себя в зеркале, в кристально-чистой воде, а вот лужа — лужа явь отражает: подтёкшее лицо, глаза безжалостливые и губы в шелушащейся корочке. Ники благодарен Господу Богу за щедрые дары, даже за жизнь жалкую — отец научил ценить и мелочи.       По пятницам Ники не отказывает семье в поездке в отчий дом на самой окраине исторического района Ларедо. А по понедельникам вместе с младшей сестрой отправляется обратно в общежитие. Отец едва ли не ночует в обустроенном и пропитанным материнскими заботами кабинете. Он предан работе, Богу и семье. Вечно горящие глаза не скрыть, усталость не тушит пламя в сердце. Но в доме без него пусто, Ники и шагу не делает, чтобы выбраться из комнаты, пока отец не вернётся домой поздно вечером, убедившись в благополучии Сент-Огастин. Время — ранее утро, около шести — не меньше, машина въезжает на территорию двух пансионов и затормаживает у огромных железно-кирпичных ворот с колоннами. Благородная роза так и цветет вокруг креста-спасителя в центре железных решетчатых дверей. В машине, утонув в своих мыслях, было легче, выбравшись наружу, Ники не чувствует свободу. Он видит только безграничное счастье младшей сестры, прыгающей возле отца, возящегося с ключами.       Она не так мала, ей полных четырнадцать лет. В лаковых туфельках с маленьким толстым каблучком Ироха, как фарфоровая кукла, одетая в темно-красную юбку по колени и блузку с пышным бантом. Ей легче даётся приспособиться к новым людям в силу девичьей и наивной натуры. Держа в руках сумку с новой кучей вещей для житья, она пробирается через отца в ограду и бежит к высокой двери. К восьми Ирохе нужно быть в Сент-Марии и готовиться к урокам. Но ей, как и Ники, нравится проводить остаток времени в кабинете отца.       Ни дома, ни в школе ему нет места. У Ники роль лишнего человека; имея всё, он не имеет ничего. От пороков не избавиться, хоть всю жизнь ползая на коленях по затоптанному полу в храме. А он ведь с детства ноги целует всем, кроме себя. Уолтер не открывает двери, пока не дожидается потерянного сына, и Ироху не впускает. Ники стыдно, стыдно за то, что отец отдает всего себя без остатка на личную жизнь.       — Пойдёшь отдыхать в свою комнату? — реакции никакой, потерян и отстранён. — Майкл? — Ники вздрагивает, поддавшись лёгкому прикосновению к плечу, и поднимает глаза на отца. Даже его перерос, около года уже как затылком целует низкие рамки дверей.       — Я выспался, — говорит он, поправив на горловине рубашки растянутый галстук в полоску. — Тебе нужна помощь с чем-нибудь? — отец, открыв большим ключом двери в свой кабинет-приёмную, невнятно кивает.       На широком деревянном столе, помимо бумаг и канцелярии, возле громадного принтера с закончившейся краской, стоит рамка с общей семейной фотографией десятилетней давности, может, дольше. Ники, изо дня в день обитая в кабинете отца, прокручивает её в руках. Касается в тех местах, на которых есть частичка молодой, красивой, как цветущая роза, матери. Он помнит её хрупкой, с пухлыми розовыми-розовыми губами и длинными ресницами — Ироха материнская копия. У девочки нет выразительных зелёных глаз, они темнющие. А Ники похож на мать мягкими чертами лица, крупными крыльями носа и отвратно-кривыми зубами. С детства из кресла дантиста не выбирается, лишь бы от недуга избавиться.       Его любимое место в кабинете отца — мягкий диван, на котором не грех глаза закрыть. У Ники проблемы со сном, близкие знают и не давят. Кошмары день за днём в нем жизнь убивают, но заслужил! Бог с бесами борется через сны уязвимые. В детстве со слезами на глазах забирался в родительскую постель, в ней безопасно, никто не обидит. И Ироха лезет с помощью, словно материнский посланник, она для Ники как ангел-хранитель.       Сегодняшней ночью он видел себя, прибитого гвоздями к кресту. Его судили люди, плевались желтой желчной слюной и по горсточке закапывали живьем. Проснулся к четырем и ни слова не смог произнести, боясь позорно истечь ядовитыми слезами. Ники собой не бывает, давно потерялся. В нем нет детской жизнерадостности, нет людского сочувствия и доброты — ирод окаянный.       — На днях звонил твой дантист, Майкл, — отец, пытаясь разобраться с картриджами для принтера, поднимает глаза на Ники. — Прошло уже около пяти месяцев, тебе надо менять лигатуры.       С фотографии на столе на него смотрят глаза материнские, в которых жизнь — замкнутый ядов круг. Она давно в Раю, давно у врат стоит и непринуждённо ждёт, по воле собственной. Ники, забравшись с ногами на диван, вздрагивает, переводя взгляд на уставшего отца, в нём кипит страсть проводника в мир живых и треклятых. Существуя и ощущая, Ники видит в родне тех, кто приближён к божеству: отец, как Беатриче, ведущая через леса, моря и подземелья, а мать — она застряла меж Адом и Чистилищем, она — Вергилий, усопшая тень. Ироха же Бернард, своей младостью привязанная к Богу. Вжавшись сгорбленною спиной в мягкие диванные подушки, Ники тянется к сумке сестры с позволения, выраженного быстрым кивком; у неё, как брелок, на замке висит зеркальце с плюшевой маленькой игрушкой. Отражение нечестиво, разлепив пухлые сухие губы, Ники с осторожностью оголяет зубы: белые стоматологические резинки стягивают челюсти, их он меняет раза четыре на дню, а лигатуры уже не так эластичны.       Уолтер с сожалением смотрит, неоднократно столкнувшись с непринятием себя у своего ребенка. Ники силен в его глазах, но сила его — рассыпчата, как ссохшаяся резина. Ироха, пододвинувшая стул к отцу, вытягивает из подставки для канцелярии ручку и чиркает чёрным на цветном стикере. Она рисует каждый раз, приходя в отцовский кабинет, пишет всякое корявым почерком и вещает бумажку на толстый монитор постоянно выключенного компьютера.       — Когда их можно будет уже снять? — негромко спрашивает Ники, вытаскивая из кармана брюк жестяную коробочку с обработанными качественными резинками. — Мне уже скоро семнадцать, а я ношу их с пятнадцати, — на замену фиксаторов у него уходит меньше минуты.       — Сын, потерпи немного. Скоро всё наладится. Лучше потерпеть сейчас, чем в старости ты будешь маяться с не только поехавшими в разные стороны зубами, но и, не дай Бог, челюстями, — Уолтер по-доброму улыбается, опустив большую ладонь на макушку рядом сидящей и напевающей мелодию из сериала Ирохи.       — Брось, Ники, тебе так они идут, — девочка, болтая ногами, отрывается от рисования и смотрит на брата. — Не представляю тебя без них уже. Это так круто, они ещё взгляд притягивают, — Уолтер спешит утихомирить болтливость дочери и тянет её за мягкую щёку. — Ну папа-а-а!       На часах без пятнадцати семь, время подъёма и принятия душа, но Ники не двигается, он сделал всё дома: и сполоснулся, и почистил зубы тонкой щёткой, и приготовился к урокам. Его отец по понедельникам ходит на осмотр, проверяя воспитанников на собранность. Иногда Ники желает очутиться на их месте, ведь мужчина, как и подобает хорошему родителю, особо относится к родным детям, но как директор юношеского учреждения он чересчур мягок. Ирохи нравится отцовское внимание, она не первая, но последняя его любимая девушка, задыхающаяся в заботе не только Уолтера, но и старшего брата. Не в меру избалованная, что каждый оправдывает отсутствием материнского воспитания, но Ники знает: жила бы Аими, девичья жизнь не была бы другой и более скованной.       Ироха сама по себе разговорчивая, быстро загорающаяся и улыбчивая. Ей легче даются новые знакомства, общение в чужих непривычных компаниях. Ещё в детстве именно она таскала за собой брата и вынуждала проводить время в компании своих новоиспеченных дворовых друзей. Но Ники замкнут, у его проблемы нет объяснений, мир искрящихся ему чужд с рождения.       Перед отцом стыд, нередко и рот открывать страшно. Уолтер не таит обид, его глаза закрыты, ведь Ники — сын, ребёнок от любимой женщины. Встав из-за массивного стола, мужчина по скрипящим половицам добирается до шкафа со стеклянными дверцами: там и медали, и позолоченные статуэтки. Но ему нужны не они, а потаённый ящик внизу с колоколом для обхода.       — Ты познакомился с Ким Сону? — невзначай интересуется отец, прежде не поднимавший похожих тем. Ники прокашливается в ладонь, сменяя положение на не сгорбленное. — Он сын Гихёна и Юнджин, у которых наш пансион закупается фруктами, — просмаковав на языке сказанное, Ники опускает глаза в пол.       — Мы с ним ходим на одни дополнительные по литературе, — а Уолтер одобрительно кивает, принимаясь обтирать пыльный колокол. — Это так важно?       — Вовсе нет. Просто, в отличие от Бауэрса и Крисса, он был бы хорошей компанией, — Ники не злит вмешательства отца, сколько бы не хотел, никогда не сможет обозлиться — чувство вины не позволяет.       Уолтер делает даже больше, чем положено любящему отцу. Он покрывает злодеяния, закрыв глаза на Божьи осуждения, и всё по просьбе сына, пытающегося найти своё место в мире живых и счастливых. Ники ненавидит свою бессовестность, каждый раз перед иконой в уединении вымаливая прощения. Он и исповедается по выходным дням перед уездом домой, закрывается с Господом в одной коробке и шепчет едва слышимо о том, в чём согрешил за дни подаренные. В нём живёт вера, которая обрушилась на него с рождения, а в рабы он подался добровольно.       Наслушавшись историй знакомых, рассказчиков по телевизору и анонимных жертв, Ники не понимает смысла принуждения. Насилие не рождает собою милость и искренность. Вера обязуется цвести в сердцах и оплетать тонкие рёберные кости. Святая троица примет нуждающихся, отчаянных и преданных, но никак не лжецов. Оберегать будет, но в ряды не пустит — бессмысленное милосердие. Ники до юношества интереса не питал и не нуждался, переступив порог, упал на колени и взмолился о спокойствии. Только наедине с Богом, он чувствует себя живым, потертые и блестящие глаза икон отражают его с человеческой стороны, обнажают искренность и заблудшую душу.       В их семье Ироха — молчаливый сторонник. Она не благочестива, как Дева Мария, но наивна и девственна внутри. Отец при ней не говорит о Божьей морали, чаще темы новых сериалов по телевизору поддерживает с доброй улыбкой. В женской школе правила идентичны: не оскорблять, не девиантничать и уважать религию — отражение человечности. Ники по пальцам сосчитает атеистов, протестантов и православных христиан, вынужденных обучаться в Сент-Огастин из-за родительской прихоти, которым нужно лишь религиозное корректирующее воспитание, не входящее в интересы ребенка.       — Ким Сону? Мальчик, о котором ты говорил, папа? — девичьи смольные глаза загораются, Ироха отталкивается от стола, содрогая его, и выходит в центр кабинета. Уолтер лишь кивает, повернувшись к дочери. — Хочу с ним познакомиться! Очень хочу.       — Как-нибудь познакомитесь, он хороший, — отцу не наскучивает нахваливать ребенка знакомого, с которым он виделся не больше четырёх раз вне школы, когда тот был ещё совсем юным. — Ладно, я пойду на осмотр; милая, напишешь записочку о том, что ты ушла, хорошо? — Уолтер подходит ближе к Ирохе и вновь треплет по мягким густым волосам, выбивая чёлку из-за ушей, а Ники доверительно кивает.       Оставшись в кабинете вдвоём в барахлящей тишине, Ники растягивается на мягком диване, сложив ноги в кедах на подлокотник, а голову — на скомканный плед, взятый из шкафчика отца. Тихое пение Ирохи он слышит и находясь в нескольких шагах — в разных углах кабинета; когда она увлечена, до неё невозможно докричаться. Ироха специфична и импульсивна как человек, выделяется поведенческими особенностями, но не замыкается в себе — не такая, как все, — ну и всё равно. Иногда ей особо тяжело говорить: слова слипаются меж собой, путаются звуки и смысл предложений теряется. Попытки научиться читать безошибочно тщетны, врачи поставили семантическую дислексию в пятилетнем возрасте.       Ники на секунды прикрывает глаза и со испугом раскрывает; звук, похожий на намеренное терзание половиц когтями, въедается в ушные перепонки. Ники боится резкости, неизвестности и темноты, а Ироха напросто захотела подсесть рядом, притащив тяжелый стул, ножки которого дерут линолеум, к дивану. При взгляде на растерянную сестру, Ники не вызывающе выдыхает скопление кислорода, забившего лёгкие до мерзковатого скрипа. И тело липкой испариной покрывается ближе к местам, куда не попадает свет: Ники увядает в неприязни от влаги под острыми коленями, подмышками и у длинной шеи.       — У Ынче такое платье красивое, с белыми рюшками на бёдрах и груди, хочу такое же, только голубого или зелёное, — Ироха задумчиво прикладывает худой пальчик ко влажной нижней губе и смотрит на брата, ждущего продолжение. — Как думаешь, папа мне его купит? — в глазах девушки надежда на одобрение Ники, который, задержавшись из-за растерянности, кивает. — Надеюсь.       — Ты же знаешь, что он тебе всё купит, — усмехается парень, завалившись на правый бок, лицом в ту сторону, из которой отчётливо видно возбуждённую на разговоры Ироху. — Кстати, о Ынче, как она?       — Без тебя не умирает. Поимел бы совесть, встретился со своей девушкой хотя бы спустя два месяца неведения, — Ироха берёт на себя ответственность за чужие отношения, сама мечтает в них очутиться, несмотря на малый и несмышленый возраст. Ей кажется, что Ники несерьёзен и не готов, но она не спешит осуждать, любит до беспамятства и счастья желает.       — Мы с ней на днях созванивались. Кажись, в вечер пятницы после ужина, — отчитывается, приподнявшись на локтях, чтобы сменить положение и удобно сесть. — Ты в это время по телеку смотрела своих идиотских Симпсонов, — по-братски дразнит и получает в наказание несильный хлопок по затёкшей коленке. Рука Ирохи до того хрупкая и тонкая, что за секунды краснеет в местах соприкосновения.       Но девушка не останавливается и слетает со стула, забираясь верхом на брата и упираясь руками ему в грудь. Неправильно худая, лишь в бедрах подростковая припухлость, которую Ники ощущает оголившимся животом — рубашка задралась, Ироха резво и мстительно бьет ладошками по мягким щекам, а Ники, чтобы она не упала с него, держит за округлую талию одной рукой, а второй пихает в плечо. Поединок, в котором безоговорочно один победитель, — Ироха. Она с довольным лицом изгаляется над братом, забив на донельзя прелестный вид ученицы средней школы. Блузка её мнётся, вместе с длинной юбкой, а на лаковых туфлях потертости от неаккуратности. Бантик развязывается, и Ники дергает за одну из распустившихся ленточек, чтобы притянуть сестру ближе к себе.       Они до неприличия громкие, от них скрипит пол и статуэтки отца трясутся и на столе, и на стеклянных полках внутри шкафа. Ироха громко вздыхает и смеется, играя с покрасневшей щекой брата, тянет её и тычет в маленькую ямку. Выкрикнув победное «да», Ироха укладывается на широкой груди лицом и прокашливается. Стоит Ники, сдавшись, поднять руку с жестом из трех отогнутых пальцев, девушка тут же утихомиривается. Они договорились ещё в детстве, что их белый флаг — указательный, средний и безымянный пальцы. Всё тело содрогает от наказательных мучений, Ники поворачивает голову вбок, а руками обнимает сестру за спину, расправляя рюшки блузки на лопатках, сама она вряд ли обратит внимание.       — Передашь Ынче, что я буду ждать её на большом перерыве? — не говорит где именно, девушка догадается, ведь там они встречаются вдали от непрошенных взглядов. Ироха, усмехнувшись, играет темными и с детства ровными бровями, подложив под подбородок ладони. — Глупая.       — Сам такой, — отзеркаливает сестра, поднявшись и выпрямившись, у неё заметно по растерявшимся глазам кружится голова, Ники осторожно придерживает девушку за запястья. — Далеко не секрет, зачем вы вечно уединяетесь, — с вызовом, а Ники давится воздухом, порывно и больно залетевшим в рот.       — О, брось, — Ники не оправдывается, лишь не хочет неправдивых слов. — Почему ты вообще о таком думаешь, постыдись, — под мышку ладонь пропихивает и пальцем небольно тычет в глубокую чувствительную выемку, Ироха боится щекотки до истерического смеха, незаметно перетекающего в панику.       — Я не мой брат, который боится всяких таких слов, — с издёвкой высунув язык, она сползает с брата на пол и принимается застёгивать замочки на туфлях. — Поцарапала, это всё из-за тебя, мистер Я-Боюсь-Сказать-Слово-Секс! — Ироха стаскивает с ноги обувь, замахнувшись ею на Ники, чтобы пригрозить. — Надо папе записку оставить.       В момент письма Ироха сосредоточена, она медленно выводит буквы и пыхтит, осекаясь на ошибке, которую сама замечает. Отец с братом пообещали не помогать и не тыкать, сама справится, не маленькая. Время близится к восьми — без пятнадцати. Ироха, закинув лямки сумки на плечо, выбегает из кабинета, оставляя брата в одиночестве. Наедине с мыслями и владыкой разума. Если бы не Он, Ники не научился бы совладать с собой и паническими атаками, подкрадывающимися удушьями и банальным страхом темноты.       Отцовские переговоры с учителями слышно и за толстой стеной кабинета; Ники собирает привезенные из дома вещи и подходит к двери, не решаясь толкнуть ее, ведь помимо отца придется показаться на глаза и другим людям. Отец обсуждает рутинное — поведение на уроках и вне с парой классных руководителей, и в их составе мистер Ривера, который кивком здоровается с Ники, увидев парня за медленно открывающейся дверью. Проскользнув мимо взрослых, он бежит к лестнице. Ученики, проснувшись после душа, прогуливаются перед завтраком по коридорам, заносят вещи в классы и громко говорят. Но Ники закрывает глаза, мечтает слиться со стенами и спрятаться под тяжелыми картинами, после прожитых в тишине выходных, он ещё не готов к шуму — привыкнет к середине недели.       У него комната иная — единственное, о чём он попросил отца по переводе в Сент-Огастин. Нет соседей, и стены плотные, шумонепроницаемые, с серыми обоями и холодным полом в широкую линию. Ники тяжело быть наедине с людьми, с детства привык забиваться в том углу, к которому не подступить, в родном доме он живёт через ванную комнату от Ирохи, неугомонно скачущей по вечерам под громких Шакиру и Бейонсе. Они из разных миров: Ироха рвется в Сент-Марию, чтобы не утонуть в серых буднях, а Ники — ему всё равно.       Кровать аккуратно застелена, в комнатах несколько раз в неделю старые уборщицы вымывают полы и пыльные полки, а на окнах оставляют больше разводов своими грязными тряпками и липкими пальцами. По вечерам он может, облокотившись на скрипучий подоконник, наблюдать за жизнью в девичьей школе. У них отбой в одно время — в десять ни одной лампы не должно гореть. Ники бросает сумку на кровать, сминая темное покрывало, и садится на край, упав спиной на холодную стену. У него несколько минут, чтобы спуститься в столовую и занять место рядом с Бауэрсом и Криссом.

━━━ • ✙ • ━━━

      На завтрак блинчики с вишневым комковатым джемом — вкус сплошного и крупноватого сахара, а кислые зеленые яблоки как стоячая комом в горле желчь, на языке от них вяжет, а кожура застревает меж зубов и брекетов. Выслушав речь отца, Ники отставляет тарелку в сторону, пытаясь языком очистить рот — тщетнее занятия не существует, сидящие рядом с ним парни несут неясное, громко чавкают купленными йогуртами и хрустят спелыми сортовыми яблоками. Ники откидывается на спинку крепкого вычурного стула, закинув одну из ног на перекладине под столом. В столовой сгущается количество учеников, один за другим юноши покидают обширное помещение и отправляются на предстоящие уроки.       Запах смешанных продуктов тошноту подгоняет, Ники каждый раз до блевоты смотреть на сгустки еды в мусорных баках, которые перерабатывают и в контейнерах отправляют в приюты для бродячих собак. Они стойкие — глотают человечьи объедки и благодарят скулежом. По расписанию Ники благодарит Бога за дары щедрые, совесть грызет, что минутами позже вываливает с тарелки до крошек сгустки недоваренной еды. Дома так же: они с Ирохой готовят поочередно, поочередно и вываливают в пожелтевший унитаз в ванной комнате. Насильно вкус не ощущается, пластик цветастее будет.       В нем грехов столько, сколько и кругов в Адовом мире, Ники приписывает к себе и мелочи, судит за ошибочные шаги. Взгляд устремляется к столику, находящемуся через два похожих, где новенький парень сгребает в поднос шуршащие кусочки упаковочной бумаги, глаза его потерянные. Одноклассник заметно вздрагивает, оборачиваясь, и сталкивается с наблюдателем, у Ники в привычку входит беспричинно разглядывать.       — Я бы уже обосрался, если бы ты так на меня смотрел, Ник, — подмечает Крисс, проследив за зафиксированным взглядом парня. — Тот додик. Ну и убогий он, — шикает Виктор, кидая на поднос картонную коробку из-под апельсинового сока.       — Жрите быстрее, опоздаем, — Ники лишь шикает, раздражённо взглянув на друзей, и встаёт из-за массивного стола, ногой задвигая стул на место, а в руках держит поднос с объедками. — У вас минута.       В их компании Ники разучивается дышать, воздух не поступает в лёгкие, в них — запах старого формалина, разъедающий внутренности поочередно: слово — почки в жижу превращаются, целое предложение — двенадцатиперстная кишка перестает функционировать, бессмысленный диалог — у Ники отказывает истощенный желудок. Связь их губительна, появившемуся из союза любви и заботы отпрыску, нечего возиться с болотистыми отбросами, но Ники давно приравнялся к ним — с первого дня в Сент-Огастин. Наперекор католическим устоям идет: не тянет наверх, а наоборот, тонет в помоях. Не Божий он последователь, а сатанинский выродок, пытающийся без облика человеческого не остаться.       Он не воплощение зла, он воплощение грешника и низшего существа, молящегося для успокоения собственной души. Пока существует соблазн и сладострастие, Ники никогда не будет целиком веред Богу. Пролитых слез ничтожно мало, стояний на коленях — ещё меньше. Он должен гнить и разлагаться, а его глазные яблоки сжирать могильные черви. Ники, отсчитывая полочные плиты, бредёт до стойки с персоналом, пухлая женщина без дежурной улыбки отбирает тарелку и ложкой соскребает с неё ошмётки от блинов. Парней он ждет за дверьми, прижавшись спиной к темно-оранжевой стене, его бордовый пиджак марается в плечах побелкой. Бауэрс на выходе достает из кармана пачку с дешманскими сигаретами и толкает одну из плотных табачных палок за ухо.       — Пойдёмте покурим, — Ники обессиленно выдыхает, выбора у него нет, он тащится за парнями в туалет, в котором на днях избивали третьеклассника до временной потери сознания. — Кстати, Марш приехали, — невзначай говорит Генри, свернув в главный коридор.       У них судьба, прописанная не Богом, а сатанинской тварью, оставаться безнаказанными за нечеловечьи злодеяния. Ники их молчаливый покровитель, отца вынуждает глаза закрывать; ученики боятся не директора, а животности троицы, двое из которой живьём закопают. У Крисса треклятая агрессия, на памяти полтора года лежания в психиатрической лечебнице после суда за ножевые, а у Генри отец нечестный коп, берущий взятки за свободу. Ники не жилец в их компании, а белое пятно, проросшее плесенью.       В полузаброшенном туалете запах спекшейся крови и свежей ссанины стоит, как в свинячем загоне на фермерском участке, где животных рубят на кусочки и в грузовиках отправляют на продажу в мелкие мясные точки по всему Ларедо. Ники бывал в таком недалеко от дома с отцом, чтобы говяжье бедро купить для вечерних стейков. В непостные дни они злоупотребляют мясом и животными продуктами из-за растущих подростковых организмов, Уолтер пойдёт наперекор канонам, но не здоровью своих детей.       — Как же я хотел прошибить ему череп, — Крисс прислоняется затылком к холодной кафельной стене и со спокойствием выдыхает никотиновое пахучее облако, Ники прячется от них в единственной живой кабинке рядом с окном. — Кулаки чешутся.       — У него нехилое сотрясение. Нажалуется, и ты лишишься своей стипендии, придурок, — Генри выбирается стоит спиной к нему, справляя нужду в разбитый унитаз, в его зубах скрипучая сигарета дешёвой марки. — Ники, твой отец что-нибудь говорил? — Бауэрс застёгивает ширинку на смятых броках и, закрыв крышкой унитаз, садится на него.       — Нет, ему не жаловались, — утренний разговор не в счёт; Ники вынужденно покидает кабинку и отряхивает пиджак от пыли и катушек. — Я отчаливаю, — лишь говорит он и, в последний раз взглянув в замызганное зеркало у раковин, выходит, хлопнув хилой дверью.       В измененном расписании пять основных уроков, три из которых Ники отсидит и сбежит во двор, туда, где трясясь от ветра будет ждать его белолицая и хрупкая Ынче. Переведясь из средней школы Никсона почти два года назад, Ники не быстро привык к нововведениям. Отцовские правила иные, в них нет обязательств перескакивать из класса в класс, за опоздания не отчитывают — осекается каждое божье создание, следуя библейским канонам, они оторваны от обыднечества. Ники рвался в Сент-Огастин за строгостью, особыми правилами и манерностью, отец никогда не ставил вопроса о переводе в пансион — у детей свобода выбора, и Ники, не знавший, куда ему податься, чтобы убежать от расписанною судьбою жизни, в несчастный день поставил отца перед фактом.       Бегут от проблем слабаки, мягкотелые и психически неустойчивые — Ники один из них. Однажды поставив свои чувства превыше возможностей, он сгорел до плотных костей, от него остался лишь пепел, из которого состоит человечий облик сейчас. Чтобы слепить из себя неподвижную фигурку, он вскарабкался по заснеженной обрубками животных останков горе.       Его место в классе в конце, у запахнутого жалюзи окна, от которого несет осенней сыростью и плесенью, прорастающей в светлых стенах. Сент-Огастин не государственная школа, у нее нет фонда на содержание, а деньги отдавших своих детей на обучение родителей уходят лишь на их содержание. Последняя реконструкция здания была в девяностом году, во время строительства женского пансиона. Прошло чуть больше шестнадцати лет, из-за местонахождения рядом с заброшенной водонапорной башней, окруженной единственным не тронутым охотниками и местным управлением для новостроек лесом, территория школы обязуется гнить — сырость прет с разных сторон, зимой стены легко промерзают и впитывают влагу, а летом ссыхаются.       Перед переходом Ники в третий выпускной класс, отец планирует за лето отремонтировать школьные коридоры, перестроить заброшенную точку с бассейном и полем для спортивных игр. Родители не смеют жаловаться на условия жизни детей за года обучения — не на что, ведь Уолтер не позволяет раскрыть им глаза во всю ширь.       В кабинете душно, тёплый ветер влетает в класс из открытых форточек, парни едва виснут на стульях, сняв с себя тонкие пиджаки и расстегнув две первые пуговицы на рубашках. Приезжие не привыкают к засушливому климату, Ники живет в Ларедо с рождения, он легче переносит аномальную жару и не потеет из-за температуры. В городе, как в адовом котле, варятся те, кто искренне верит в свою безгреховность. У приоткрытой двери рядом с доской почёта висит миниатюрная иконка — каждую в школе отец покупал в храме на заказ, как и безграничные статуэтки.       Новые кондиционеры барахлят так, как будто неподалёку стоит будка старого охранника, болеющего острым бронхитом. Учитель под шесть футов ростом, идя к выключателям, стучит небольшими каблучками по скрипящим половицам и врубает, как спасение, потолочный грязный вентилятор. Ники ёжится, смена температуры бьёт по привыкшей к теплу коже, мальчишка, сидящий впереди него вздрагивает, натянув тонкий пиджак обратно на плечи. От отца Ники знает: Ким Сону местный, ни больше и ни меньше, чем он, живёт в засушливом Ларедо.       Только на втором уроке из-за взбудораженного палящего солнца, Ники, проследив за отчетливыми лучами, натыкается на полупустую сумку, из которой торчат потупленные края книги. В копну пожелтевших страниц вставлена закладка — простой листок бумаги, — она где-то по середине, Ники поджимает губы и возвращается к разглядыванию маркерной доски, учитель дописывает задание для самостоятельного решения. Стремление к поглощению информации от отца, в своё время отдавшегося на растерзание учебы, ради исполнения детской мечты. Но у Ники её нет, у него есть неопределенность, страх и невозможность двигаться навстречу будущему. Следующий год — год окончательного решения. Многие определяются с ВУЗ’ами, предметами для дополнительного тестирования перед поступлением на факультет. У него дорога в никуда — протоптанная дорожка из мусора и осколков разваленных стен в храм на заднем, отгороженном дворе пансиона.       На обеденном сорокаминутном перерыве он не идёт в столовую вместе с парнями, избегает их в холле, спрятавшись за широкую колонну в центре и дожидается рассасывания толпы учеников. Аппетит до того сбит, что в желудке булькает кипящая желчь, а выемка под рёбрами ноет от острой боли, Ники перетерпит жажду и смирится с непроизнесением обеденной молитвы, но от разговора с Ынче не откажется. Девчушка не ждет его с замиранием сердца, Ники знает, что она медленно трапезничает с подружками за широким столом, обсуждая накопившиеся за лето сплетни. У Ынче, родившейся единственным ребенком в любящей семье, сердце чистое, она воплощение безгреховности и милосердия. Она — неглубоко ушедшая в веру молодая дева, как богиня миролюбия.       Ей бы стоять у врат чистилища и оплакивать молодоумерших, но оплакивает она одного — Ники, несущего беды за собой, как величавую тень. Место, в котором они встречаются, — завалины за беловидным храмом, с видом на засыхающий лес и разрушающуюся по кирпичикам водонапорную башню. Их не беспокоят, человеческие носы не суются дальше огражденной территории. Но Ники не уверен, что нет никого, кто бы помимо них знает о потаённом месте, Бог научил его чуткости и безнаивности.       Ники, добравшись до завалин, отыскивает доску, из которой собирает хрупкую скамейку на несколько посиделок, — больше им времени на уединение не выпадет. Людей пугает вера и ощущение живого духа рядом, но Ники спокойно — он без страха разглядывает густющий лес, расколотый на несколько тропинок. В похожих ужасы снимают, именитая ферма Томаса Хьюитта, частью уходящая в темную зелень, где было найдено тридцать три изувеченных тела — орудие пыток, — старая бензопила с наточенными зубчиками. Ники импонирует телевизионная жестокость, больные на голову люди и безграничность кинематографии. На легендах о техасской жизни строится жанр американских ужасов и триллеров. Обезумевшие фермеры-людоеды, лихорадки в старых нежилых городках и нападок гниющего скота. Ники интересна история штата, в котором он родился. Техас сродни ковбойскому станищу с пятидесятых до семидесятых.       Уходить в себя — обыденность, сжирающая в Ники восприятие реальности. Временами он не на земле, а изучает пути к небесным вратам, его место между Чистилищем и Адом, там, где с замершим на пожизненно сердцем, будет ждать Беатриче, но не в отцовском добросердечном обличии, скорее в судьбоносным одеянии.       — Ники? — женский сипловатый голосок поблизости, обернувшись, он в трёх шагах: Ынче, махая на свое блеклое лицо ладонью, подходит к временной скамье. — Давно ты тут? — приезжим особенно жарко в нелюдной степи. Она из Хьюстона, как городская дива, среди деревенских.       — Минут десять-двадцать, — Ники стягивает с плеч тонкий пиджак и кладёт на лавку, туда, куда с благодарством присаживается Ынче, подправив длинную школьную юбку. — Тебе идут низкие хвосты. Морган ничего не сказала про крашенные волосы? — девушка позволяет касаться себя, а Ники нравится ухоженность её угольно-тёмных волос.       — Ещё она что-то скажет. Ей уже всё равно, старая истеричка, — выговаривается Ынче, хохотнув в ладони. Ники расслабленно улыбается, узнавая её, присланную с неба девчушку. — Карина мне рассказала, что у вас несколько новеньких, кто они? Симпатяшки? — придвинувшись ближе, их бедра соприкасаются друг с другом.       — Я не знаю всех! — рядом с ней Ники оживает, его эмоциональность отмирает. — Один новенький у меня в классе и два у Хисына с… да, у Хисына, — пышные губы Ынче разлепляются, она с неприлично приоткрытым ртом смотрит на парня и хлопает густыми мазутными ресницами. — Отец сказал, что он сын поставщиков, тоже отсюда. Больше я ничего не знаю, не спрашивал. Но… но мы с ним ходим на один факультатив по литературе.       — Мило, — лишь улыбается Ынче; у неё худые ноги украшены удлиненными белыми гольфами с красными бантами у резинок, которые еле-еле выглядывают из-под длинной юбки.       С ней и молчать спокойно, бездумно смотреть вдаль, огороженную лесом. Ники хотел бы прогуляться среди высоких деревьев, понаступать на обвалившиеся ветки и повстречать копошащихся в зелени грызунов. Ынче не составит ему компанию — она панически боится пауков-гигантов, свисающих с верхушек лесных застроек. Их и в здании много, но они боязливо скрываются от верещащих девчонок. Ынче негромко вздыхает, наклонившись вперёд и вытягивая стройные ноги, чтобы аккуратно расстегнуть ремешки на лаковых туфлях. Совершенно новая обувь натирает ухоженные пятки до кровяных выделений, впитывающихся в плотную ткань гольф или носочков с белыми рюшками. Ники не противится тому, что девушка, разувшись, кладёт ноги ему на колени, а лбом впечатывается в плечо.       Иногда ему кажется, что каждая девушка из Сент-Марии по-своему хрупкая, что Ынче и её облачность, что Ироха с беззаботностью, а от Карины исходит манерность и грация — кровь донельзя королевская. Накрыв розоватые коленки ладонями, Ники откидывается спиной на деревянные завалины, поднимается теплый пыльный ветер, сносящий опилки с протоптанных дорожек у заброшенной церкви.       — Карина сказала, что Крисс и Генри избили одноклассника Хисына в туалете, правда? — Ники, сдув с лица выбившиеся из челки волосы, неуверенно кивает. — Какие же они проблематики. Как ты с ними еще общаешься. Знаешь, если бы не ты, я бы могла быть на месте Даниэлль. Эти мысли не дают мне покоя… — шепчет Ынче, отдалившись от плеча, чтобы в зелёных глаза взглянуть.       — У меня нет выбора, Лиззи, — негромко говорит он, стыдясь слабости, в которой тонет изо дня в день. — Я боюсь… правда боюсь…       Перед ней он слаб — слаб, как брошенный в яму новорождённый ребёнок. Ынче — кладезь, с бульканьем принимающая в себя монетки с секретными надписями, в ней вода святая на донышке блестит из-за солнечных лучей. Бог тянется не к пустоте, а к носителям искренности. Ники вновь возвращается к лесу — он олицетворяет его жизнь, к которой не подобраться и которую легче бояться, чем принимать с ползучим зверьём.       — Выбор есть всегда, — спокойно отвечает Ынче, мягко улыбнувшись розоватыми губами. — И ты его делаешь неосознанно в пользу того, что навредит тебе. Слушай, — девушка дёргается, чтобы приблизиться, и обхватывает за мягкие щёки. — Ты же знаешь, что мы, люди, поддаемся желаниям, нам с детства рассказывают о Эдеме. Что если поддаваться не желанием, а зову сердца? Оно ведь чувствует… — ладонь соскальзывает со щеки и движется по направлению к крепкой груди, Ынче касается пальцами там, где бьется тревожное сердце.       — Это равносильно греху, Лиззи… — Ники перехватывает её ладонь, но не убирает, смотрит прямиков в загоревшиеся глаза. — Зову сердца следуют и убийцы, и педофилы: все!       — Мы не говорим об этом, дурак. Мы говорим о людях. Зачем нам тогда чувствовать? Зачем? Если бы это считалось грехом, мы бы не жили… Сам посуди: умирают быстрее те, кто был невинен, законопослушен и примерен, а знаешь почему? Потому что это не человеческий долг, ты должен жить в свое удовольствие. Даже посмотри на своего отца, — Ынче быстро облизывает пересохшие губы и ладонью ощущает тепло от волнения Ники. — Он просто понял это, когда у него появились вы с Рохой.       Дрожащие руки не спрятать и краснеющие глаза — тоже. Ники судорожно выдыхает, опустив взгляд в ноги, его потрепанные конверсы в пыли, хоть и купил перед учебой. В его владениях быстро портятся даже железные монетки для автоматов с напитками. Ынче, вжавшись ладонями в скамью, освобождает Ники от тяжести своего тела и осторожно наступает на чистую дощечку, подтягивая туфли за ремешки к лодыжкам.       — Мне кажется, мы очень сильно опаздываем, — начинает Ынче, хоть и времени не знает, у нее нет с собой точных часов. — Пойдём? — но Ники не встаёт, даже внимание не обращает.       — Давай прогуляем? Хоть раз воспользуемся нашими привилегиями, — предлагает он, схватив девушку за запястье, чтобы та осталась на скамье.       Ынче слушается, ей не хочется появляться на уроке по доктрине, не нравятся философские сказания о вере. А директриса, если узнает о прогуле, не озлобится, ведь примерная ученица проводила время с сыном Коулмана. С Ники они не виделись с начала каникул, и ей не хватало душевных разговоров, механический голос из домашнего телефона — другое. Они перекидывались лишь парой слов и быстро прощались, у Ынче дела с родителями, а Ники мешает Ироха. Хоть и любит её, но не доверяет, как совершенно не родной девчушки, с которой знаком по случайности после перевода из Никсона.       В Хьюстоне у Ынче нет друзей, только дети знакомых родителей, она видится с ними по выходным на вечерних встречах. А в Сент-Марии уже как два года две лучшие подруги и знакомые парни из Сент-Огастин. Для Ирохи и Карины она не открыта так, как перед Ники, для него она обнажена и вскрыта — прочные рёбра пробиты, а сердце бьется в крупных руках. Их связывают чуть больше, чем отношения.       — Я так хочу сбежать от всего… Родители хотят отправить меня учиться за границу, — рассказывает Ынче, сгребая длинную юбку, как в соломенную копну, и впервые смотрит вдаль, не привлекательную для неё. — Мне кажется, после выпуска я не буду собой. Где будет твоя Лиззи, как ты думаешь? — её тёмные глаза теперь впитывают в себя юношескую растерянность.       — Будешь таскать Криссу в тюрягу подачки, — Ники теряет серьёзность, а Ынче, толкнув его в плечо, смеётся. — Ну или всё настолько далеко зайдёт, что мы будем жить вместе.       — Не дай Бог! Нишимура, ты чудной, — Ынче выдыхает и с ногами забирается на скамью, наваливаясь на парня. — Увидишь, всё будет по-другому. Твои страдания окупятся.       Ей хочется верить, Ники изредка ловит себя на том, что благодаря словам Ынче живет. Она говорит так, будто бы передаёт Божьи сказания, эдакая земная посланница. Улыбнувшись, Ники впервые за сегодня смотрит в небо, заплывшее перистыми облаками, за которыми другой мир, — мир выполнивших свой человеческий долг. При разговорах с Ынче совесть внутренности не грызёт, и тело отдыхает от напряжения. Они на время переносятся в мир, не наполненный страданиями и преступностью. Придя в комнату вечером, Ники будет другим — разбитым, едва уничтоженным в щепки.       Говорить с Ынче — равносильно исповедаться перед священником в деревянной коробке с плотными стенами, но Ники и там, и там — вдвойне пытается искупиться перед Богом. Он молит о прощении больше сотни раз на дню, но спокойнее не становится. На каждое благое дело находится преступление.       — Знаешь что. Мне нужна будет помощь с математикой, ты же поможешь мне? — прежний тусклый настрой сменяет надежда, Ынче встает на колени, пачкая светлые гольфы, но всё равно складывает руки вместе и смотрит парню в глаза, едва не разрываясь от накатывающегося смеха. Он давит на нее изнутри, скачет в реберной коробке. — Ники, Ники, Ники, пожалуйста, — Ынче знает, что ей не откажут, но продолжает ползти к парню и пихать его локтями в бок.       — Дурная, — улыбнувшись, Ники встает с самодельной лавки, и та заваливается на доски, а вместе с ней и Ынче, жалостливо вскрикнув; парень не даёт ей пораниться, перехватывает под локти и держит. — Испугалась? — Ынче горделиво задирает голову. — Помогу я тебе, помогу.       Они смеряют время по солнцу, которое выжигает слизистую в глазах, — слишком яркое и дневное. Ынче, уложив голову на крепкие колени, тычет пальцем в небо, в перистые и бесформенные облака. Над ними другой мир, параллельная вселенная, в которой они являются теми, кого прячут в своих душах. Ники видит себя за белой дымчатой гущей, сидящим в окружении людей, и среди них есть нагретое для Ынче место.       Но вновь спустившись на землю, своё очертание он видит в тёмном непреступном лесу с диким зверьем. Взявшая его за руку Ынче морщится — Ники впивается в неё не нежно, а в полную мужскую силу, стискивая тонкую ладошку до хруста костяшек. Длинные пальцы сжимаются и разжимаются в попытках высвободиться, но Ники донельзя напуган самовнушенными видениями. Ынче зажмуривает ясные глаза и, приподняв голову, затылком бьет по бедру, чтобы привести парня в чувства. Ей страшно однажды увидеть Ники обезумевшим, скитающимся по больничной белой камере в отделении психиатрии. Но она верит, искренне верит в Божью снисходительность.       Не одни люди способны прощать, слова издавна и гроша не стоят, их ценность нулевая. Ники, как забравшемуся в дебри, нужна помощь, протянутая сверху рука. И тому Ники, скитающемуся по лесной гущи и видимому одними глазами, — тоже. Ынче не способна перенять на себя боль и страдания, но желает хотя бы чуточку, ведь облегчит жизнь близкому человеку. Когда-нибудь она взмолится, только не сейчас — стоять на холодному полу в испачканных гольфах девушка не посмеет.       Ладошка краснеет, на стыках фаланг припухлости, Ники, оклемавшись, с сочувствием смотрит в добрые глаза, но разрушается, как неустойчивая песочная башенка, и вжимается своим лбом в девичий, судорожно выдохнув. Ынче принимает его любым — убитым и непривычно живым, — таким, каким он может быть, если пожелает.       — Теперь нам точно нужно идти, за второй урок нас не простят, — улыбчиво произносит Ынче, вставая со скамьи, а Ники следом за ней. — Ну всё, с тебя математика. Объяснишь перед факультативом, какой ты, кстати, выбрал вторым? — шагает совсем рядом, нога в ногу.       — История религии, — Ынче цокает, отвернувшись от него. — Ну что?       — Ничего. Лучше бы на игры записался. У нас и так по два раза в неделю история, так еще и доктрина. Кошма-а-ар, — её сложно понять, но Ники старается. — Девочки опять тащат меня на хор. Но я не хочу петь каждое воскресенье… — они приближаются к ограждению, не столь много учеников проводят наступивший перерыв на улице.       — Мне нравится, как ты поешь. Зря отказываешься, — лишь произносит Ники, ведь их пути расходятся у поля для игр. Ынче оглядывается по сторонам и на прощание машет парню, убегая к крыльцу Сент-Марии. Её длинная юбка развивается на тёплом дневном ветру, а маленькие каблучки цокают по бетонной дорожке.

━━━ • ✙ • ━━━

      К вечеру сгущаются облака и небо тускнеет, а со стороны мрачного леса дует несильный ветер, развивающий тяжелое полотно американского флага на крыше учебного здания. Его меняют чаще, чем побитый гнилой кафель общем душе, свеж и красив — как дива младая. Если они, парни, — скрипящие ворота, то девушки из Сент-Марии — флаг с пятьюдесятью пятиглавыми белыми звёздами. На небольшом поле натянута высокая волейбольная сетка, по каждую сторону стоят по шестеро парней из разных классов, но Ники сидит на лавке для болельщиков со свистком, зажатым меж пальцев. Мистер Морган попросил вести счёт, пока он на совещании с остальными учителями.       Факультатив по истории религий отменен, учитель покинул территорию пансиона несколько часов назад, его молодая беременная жена лежит в городской больнице с осложнениями из-за будущих родов. Ники мельком знает историю мистера Бэйкера от отца, любящего обсуждать с сыном проблемы педагогов их заведения, с Ирохой не получается, её натура сплетническая, слухи вихрем разнесутся не только по женскому пансиону.       За команду красных играет Бауэрс, третий год ходящий на игры, а за жёлтых — Крисс; во время школьного матча их дружба перерастает в соперничество, за которым Ники наблюдает исподтишка, изредка выбираясь их разнимать. У них тайм-аут на несколько минут перед вторым заходом, парни разбегаются по территории, разминая уставшие мышцы, а Ники не слезает со второго яруса скамьи, рядом с ним тряпочная сумка со старой книжкой из библиотеки. Повесив свисток на груди, он листает пожелтевшие страницы до отогнутой, которую пометил как последнюю прочитанную. Совсем близко, за уличным рядом туалетов и моек, расположено поле для девичьих игр, оттуда доносятся голосистые визги и громкие недовольства. Из знакомых к спорту приближена одна Карина, которую Ники видел несколько минут назад в компании нелюдимого Хисына.       — Эй, Ник, кинь бутылку с водой, — у скамьи стоит Генри, вытирая грязным влажным полотенцем пот с широкой шеи. — Эта блядь тоже играет, — его бесцветные брови съезжаются на узкой переносице. Ники, с разочарованием запихнув книгу обратно в сумку, достаёт из-под лавки бутылку с холодной водой, набранной в питьевом фонтанчике, и кидает парню.       — Она тебе сдалась разве? — Генри, беспощадно обсасывая горлышко бутылки тонкими губами, вертит головой. — Оно и видно, — поморщившись, негромко говорит Ники.       — Чувак, она такая же клуша, как и её сестра. Тем более… фу, блять, — он недоговаривает, закручивает крышку на бутылке и кидает обратно в руки Ники. — Время вышло. Я порву очко этому Криссу, — а в глазах красное зарево.       На поле, чуть расходившись, выходят играющие. Их цветные футболки пропитаны вонючим потом, который Ники чует даже со скамьи. Первый свист — мяч у победившей желтой команды; Крисс очерчивает кроссовками круг в углу и подкидывает снаряд, отбивая. Из-за незаинтересованности взгляд мечется по территории пансиона, Ники цепляется за мелочи: за прячущихся за туалетами первогодок, пытающихся скурить пачку толстых сигарет; за пару девчонок, которые стоят на крыльце Сент-Марии и обсуждают неважное. По возгласам Генри он понимает: пора подавать свисток для подачи.       Учительское совещание длительное — около сорока минут, и Ники не надеется на скорый приход Моргана, жалеет, что не отказал в помощи, но и потом бы судил себя. У него безвыходное и отчаянное положение. Если факультатив отменен, ученик вправе заняться своими делами до ужина и отбоя, но Ники ведь сын директорский, лицо отцовское и показатель хорошей воспитанности. Губы ссохлись от бесконечных выдохов в старый облизанный физруком свисток, Ники жмурит глаза каждый раз, когда соприкасается с дряхлым пластиком.       С окна, выходящего на поле, виден широкий силуэт, отец наблюдает и, убедившись в порядке, опускает белые жалюзи, а Ники переводит взгляд на поле, над которым витает напряжение. Из-за сопернического негатива он против командных игр и в последний раз касался меча ещё обучаясь в Никсоне, когда физкультура была обязательна два раза в неделю. В Сент-Огастин он и по выходным изредка посещает соревнования, ссылаясь на плохое самочувствие, отец ему потакает, а друзья раздражаются ненадёжностью.       Девчачий визг приостанавливает игру, в руках Генри замирает слегка приплющенный кожаный мяч, к ним на территорию, пробегая по тропинке между туалетами и библиотекой, торопится Ироха в спортивной форме, а за ней высоковатая Карина, размахивая колоскоподобным хвостом по поясницу. Утренних поцарапанных туфель на худых ногах нет, их замена — тряпочные белые кроссовки на шнуровке. Местами попачканные и разношенные, Ироха неуклюже оббегает каменистую клумбу и машет брату.       — Нас отпустили пораньше, — девушка, запыхавшись, забирается на скамью, притесняя Ники на втором узком ярусе. — А вы тут играете, нам интересно! Скоро и Ынче придет, она переодевается. Рин, ну давай быстрей, а! — бубнит Ироха, подав подруге руку, чтобы та забралась к ним.       — Привет ещё раз, — у Карины уставший оскал, губы вовсе не стягиваются в доброй улыбке. На белоснежном лице видны прыщики, легкое высыпание от потовыделения, но внешне она не теряется. Броска на глаза аристократичными чертами, богато ухоженные светлые волосы и удлинённые вдвое ресницы.       Она свежа тем, что всевластна, Ники знает о ней чуть дольше, чем они представлены друг другу лично. Отпрыск из почитаемой англо-американской семьи, отправленный вдаль на обучение во благо сохранности семейных и религиозных ценностей. Карина, как зверушка, в родительских руках, она с детства наученная манерам и привыкшая к переездам из страны в страну, из города в город. Пока её родители временно в Лондоне, девушка вынуждена в одиночестве находится в небольшом потаённом городке. В шортах по середину бёдер её ноги видятся худыми, бесформенными, а сквозь футболку, прилипшую к телу, четко выражена тощая талия со впалыми тазовыми костями.       Карина, болезненно выдохнув, хватается за бок и наваливается на Ироху, пытающуюся высмотреть Ынче. Им не запрещают видеться, ведь дворы совмещены, но входить в здание — только с позволением директоров. В мире сплетен и обнаженных мерзопакостных крыс нет места для изувеченных звероподобных девиантов. Переступать порог девичьих секретов — равносильно переходу из зловонного Ада в потаённый Рай.       Не торопясь и не запыхаясь, из угла библиотеки выходит Ынче, переодетая в лёгкую толстовку и свободные штаны, которые она не редко носит вне занятий перед ужином. Игра всё ещё приостановлена, а девушки, завидев подругу, кричат и машут руками. До конца занятия не меньше двадцати минут, и учитель позволит задержаться, если воспитанники захотят продолжить гонять мяч. Карина протягивает худую длинную руку девушке, подтянув ко второму ярусу, и толкает бедром Ироху, чтобы она пододвинулась.       — Это всё, или кто-то ещё придёт? — перекатывая из руки в руку лёгкий мяч, недовольно спрашивает Бауэрс, желающий забрать победу в приостановленной игре.       — Бауэрс, закройся! — Ироха, прислонив ладони ко рту для лучшей передаваемости голоса, кричит и высовывает красноватый кончик языка. — Я видела, ты в прошлый раз продул, неудачник! — девушка забавится, вытягивает руку и показывает палец вниз.       Будучи единственной дочерью и младшим ребёнком, Ироха избалована и смела, выделается на фоне знакомых девушек. Она, прячась и за спиной брата, на равне общается с Бауэрсом и Криссом, которых сторонится большинство учеников. Парням приходится молчать и отбиваться словами, на других бы не осталось бледного участка кожи.       На лбу Генри вздуваются синеватые ветвеобразные венки, расползающиеся по подзагоревшей кожей. Мяч сплющивается меж напряженный мозолистых ладоней, свисток — бросок соперникам. Снаряд отскакивает от руки вместе с утробным рыком и впечатывается в желтую грязную футболку, соприкасаясь с оголившейся кожей живота. Темнокожий третьегодка, на пару дюймов выше Ники, хрустит челюстью, готовясь к нападкам капитана команды, но Крисс лишь сплевывает, подобрав мяч с поля. Подача красных, Генри не сдвигается с белой жирной однерки и ловит двумя руками снаряд.       У него оскал животного, который будоражит публику. В глазах Ирохи пламя, сжирающее отражения играющих, а Генри вспыхивает с броском — первые секунды, а последующие дергает соломенные волосы на пустой башке, вырывая единицы с корнями. Его мяч Крисс отбивает, пробороздя голыми коленями по асфальтированному полю, кровь хлещет, но снаряд возвращается к ведущей команде.       Волейбол — игра в рутину, требующая принимать и отбрасывать, и Ники не терпит постоянность, спорт для него — глыба, не дающая на дно уйти. Если он промахнется, то сойдет с прямой на кривую, получив мячом в легкие и задохнувшись от силы нанесенного удара. Ведя счёт, он мельком перебрасывается взглядом с Ынче, её рядом не хватает, но и привязать к ноге права не имеет. Она — воплощение свободы и милосердия, ей с Кариной и Ирохой по душе. Девушки кучкуются, как расцветшие полевые цветы, и меж собой перешёптываются. Ники не прерывает их разговоры и наблюдает за неинтересной игрой, облокотившись подбородком на согнутую ладонь.       — У вас же Морган ведёт? — Карина голову вбок наклоняет, её хвост колен касается. Ники лишь кивает, коснувшись губами свистка. — Тогда мы тут надолго, — улыбается девушка и падает затылком на плечо Ирохи.       — Рин, ты же с Хисыном ходила, где он? — спрашивает Ироха, мотив едва ли существует — она любопытничает.       Её молодая натура завистливая, у всех подружек парни имеются: лучшая вовсе брата ее охомутала, а Карина водится с себе подобным — сыном влиятельных людей. Ироха обидчиво приравнивает свою удачливость к жизням Генри и Крисса, у которых из личного — одни имена. Мала и глуповата — самый сок для четырнадцати полных лет. По выходным, заманивая брата смотреть мультфильмы, пока отец готовит, она смущена спрашивает, каково это — в отношениях состоять, наверное, приятно млеть от поцелуев и прикосновений. Она в голове сказки сочиняет и верно верит в них, лишая брата невинности и целомудрия.       И со всеми так, хоть и сердце её не занято никем — в нем пустота и сырость. Ники и взглядов сестринских не видит на парнях — она завидует и без предмета воздыхания. Ирохе и вправду цвести нужно до сладкой пыльцы в сердцевине, и пчелы вдохнут приторности со временем.       — Не знаю, в комнате, наверное? — мало задумчиво отвечает Карина, расчесывая пальцами густой соломенный хвост. — Мы с ним виделись несколько часов назад.       — Ты такая любопытная, Роха! Смотри игру, когда тебе ещё выпадет возможность поиздеваться над Генри? — Ынче болтовню бессмысленную прерывает, ей рядом с Ники сесть хочется, и с позволением девочек, она пробирается через них. — Какой счёт?       — У красных десять, жёлтые пока с семеркой, — Ники, ощутив спокойствие рядом с Ынче, двигается ближе, расслабленно улыбнувшись. — Как с математикой? — подав свисток, интересуется он.       — После твоих объяснений стало легче, — девушка с непотухающей благодарность в глазах улыбается, и с позволения укладывает голову на крепкое плечо.       — А где поцелуй вместе со «Спасибо»? Вы такие скучные, — Ироха не только их смущает, но и вводит в молчание Карину, захлопавшую длинными ресницами. — Да бросьте, я шучу! — отмазывается она, обиженно сложив руки на слегка выпуклой груди.       Ни лишнего стука сердца, затишье внутри. Ынче закрывает лицо распустившимися волосами и смеется, носом вжавшись в плечо, а Ники хмыкает — обид на младшую сестру не держит, ведь за речью Ироха никогда не следит. Слегка наклонившись, Ники касается губами влажноватого лба Ынче, насмешливо высунув язык — Ироху дразнит. Ей кажется, что брат лепет детский в действия воплощает. Но и него ради дальше не зайдёт — уже слишком.       Болтовня отвлекает — опыт имеется, пока они меж собой словами перебрасываются, счет игры в голове не вяжется. Но и командам не нужно, парни подозрительно затихают. Ники сперва на крыльцо заднего двора пансиона глядит: двери с ветром туда-сюда летают, а из них выбираются двое — новенький и третьегодка в просторных вещах, домашних, ведать. Желваки напрягаются, Ники языком резинку на брекетах оттягивает, они прочности лишились ещё пару часов назад — поменять забыл.       Невнимательность больше гроша стоит, её цена — человеческое здоровье. Ники грех было крутит головой из стороны в сторону и проветривать уставший мозг. Резко начавшаяся драка заставляет остолбенеть играющих и зрителей. Девушки вздрагивают вместе с трехъярусной скамьей, ближе прижимаясь к телам друг друга; Ынче вовсе пальцами впивается в ладонь Ники и зажмуривает глаза, боясь лицезреть побоище, обретающее за секунды алые оттенки. Парни дерутся на смерть, не уворачиваясь от ударов и утробно рыча, так, что противные звуки гуляют с ветром по территории двух пансионов.       Рядом стоящие и крупные игроки красной и желтой команд с мест не сдвигаются, обомлев и зажавшись. У них и права вмешиваться нет — Крисс или Генри череп в пепел сотрут, смазав асфальт розоватыми мозгами. Они победу не поделили в очередной раз, а Крисса раздражает несправедливость, ведь последний гол — за его команду. Разжав узловатые короткие пальцы, Генри мажет всей ладонью по лицу Виктора, пытаясь впиться ногтями в вытаращенные глазницы, и проткнуть их разом. Но сила их равна: что у того, что у того — безумство в зрачках цветет.       — Урод, криворукий, — у Крисса с губы свисает мутная капля слюны, смешанной со сгустками тёмной кровью. — Учись быть неудачником, — бровь рассечена, сшивать придется.       — Закройся, научись играть по правилам, ублюдок! — сипло отхаркивается Генри, впившись пальцами в незащищенную широкую шею, давя на связки и кадык.       Побоище привлекает сторонних наблюдателей: напуганных девиц, вышедших проветриться, и учеников мальчишечьего пансиона. Крупный темнокожий третьегодка с искрящимся страхом в глазах и с дрожащими конечностями подходит сзади к Генри, протолкнув меж подмышек руки, блокирует возможность биться, но ноги его болтыхаются, как погрязшие в болотистой тине. Крисс, почувствовав преимущество, атакует сопротивляющееся тело, вжимая крупные изувеченные кулаки в уязвимую зону напрягшегося живота. Брови вверх взлетают, вместе со слюной выходит и кровь, пачкая волейбольную форму.       На глазах у Ники истерит Ироха, глотая слёзы; живя в Сент-Марии, она не привыкла к кровопролитию, вовсе боится жестокости. Никто из наблюдателей не берется хватать обезумевшего Крисса, Ники девушки окружают, дрожащие и испуганные, вжимаясь в крепкое, но не приученное к защите тело. Из-за перегородки в виде уличных туалетов и закрытой библиотеки, с трудом передвигая длинными худыми ногами, выбегает Сонхун, растерянно смотря на поле. Ники пересекается с ним взглядом и поджимает припухшие саднящие губы; у выпускника силы есть, постаравшись, он и Крисса превзойдёт, но, по слухам, полученная в детстве травма губит его.       Крисс по животному загнанно оглядывается, сжимая разбитые и кровоточащие челюсти, его конечности обвисают, пульсируя в местах тяжёлых ударов. Мчащийся сквозь боязнь Сонхун, схоже со своим одноклассником, хватает Крисса под локти и сжимает, выбивая из лёгких горячий воздух. Ники со скамьи по разбитым синим губам считывает безостановочные угрозы и ругательства, а Сонхун, вслушиваясь в каждое и мелко внутри дрожа, внешне сохраняет спокойствие.       Вместе с ним бежал и Сону, но остановился, спрятавшись за углом библиотеки, и сейчас, утихомирив волнение, выходит и в его запыхавшемся темпе со стороны Сент-Огастин выбегает кучка учителей, прервавших совещание. Директор расталкивает их, пробираясь и через толпы учеников в центр побоища. Ники не видит на отце лица, но показательно прижимает к груди Ироху, перескочившую через Ынче к нему.       — Живо разошлись по комнатам! Девушки, вас это тоже касается, — Уолтер намеренным спокойствием давится, подбираясь к сцепившимся парням. — Бауэрс, Крисс! Вы жить нормально не можете, а? — воспитанники шумно рассасываются, заходя в здания под учительскими надзорами. — Спасибо, парни, отпускайте их и бегите на ужин.       С разрешением пустеет поле, Сонхун, натирая болящие мышцы, идёт к заднему крыльцу плечом к плечу с новеньким, опираясь на него, как на крепкую возвышенность. Играющие скрываются следом, на ходу стягивая потные цветастые футболки, но четверка, сидящая на скамье, не сдвигается. Ироха, тяжело дыша и с помощью поддержки брата, восстанавливает работу забившихся легких. Её правая ладонь сжимает подол футболки брата, а левая — греется на бедре Ынче.       — Сначала в медпункт, а после ужина ко мне в кабинет, поняли? — у него, как у героя, хватает терпения разнимать агрессивных и богохульных подростков, для Ники отец — предмет восхищения, настоящий преданник Святой Троицы. — Майкл, проследи за ними. Вы, девочки, идите в свой корпус. Элизабет, милая, проследи за Ирохой, — совестно просит директор, зная, девчушка не откажет — она близка с его детьми.       Смотря вслед уходящим подругам, Ники стоит рядом с замученным отцом, выслушивая его наставления: главное из них — живыми Генри с Криссом до комнаты к десяти сопроводить, после профилактической беседы в кабинете директора. В зеленых глазах усталость — разделить бы с ним всю боль, но Ники и свою ношу на плечи еле возносит. Отец по-доброму по каштановой макушке гладит, пальцами ощупывая родные нетронутые химией волосы — Ники у него один такой — сын и послушник, первое Божье благословение за помощь на земле простым людским душам.       — Спасибо, сынок, беги переодевайся, — Ники кивает, освобождаясь от отцовских касаний, и идет к крыльцу.       По любой просьбе, Ники, как штык, стоит в кабинете директора и если нужно — мчится выполнять порученное — проверить сохранность общего душа или отнести документы Миссис Морган в женский корпус. Коридоры опустевшие, ни звука лишнего, ученики на раздаче в столовой, дожидаются вечерних напутствий и короткой молитвенной речи. Ники, скинув с измученного тела, испачканные вещи, кидает их в кучу тех, что в скором времени нужно отнести в прачечную, и поверх надевает пахнущую порошком футболку и серые спортивные штаны с глубокими карманами.       Столики забиты, а их — он пуст: парни все еще прохлаждаются в медпункте, подойдут через минут двадцать, и Ники обязан ждать их, отец ведь попросил. Речь звучит и без двух опоздавших, губы нашептывают вечернюю молитву и пачкаются соусом от запеченной рыбы, которую Ники вынужденно глотает и сплевывает тонкие косточки на край прозрачной плоской тарелки. Крисс показывается на раздаче с перебинтованной рукой, там, где кровоточили костяшки, а Генри подтягивается с несколькими пластырями на лице. Они, подходя к столу через другие полупустые, ни слова друг другу не говорят, возводя из Ники крепкую стену.       — Он что-нибудь говорил? — ковыряясь в тарелке с рисом, спрашивает Генри, косо взглянув на недруга. — И ты молчать будешь? — у Ники на них терпения нет, поклялся грехи не тем покрывать; вилка из пальцев на стол срывается, тонкий стук разлетается по столовой. Время к восьми подходит — ужин завершается.       — Ещё раз, вы оба, подставите моего отца, я вырву вам яйца, ублюдки недоношенные, — Ники говорит сквозь зубы, смотря прямо — не на них. Парни его боятся, на словах кровь в венах застывает, хоть Ники и ни разу кулаки не оголял — драться вовсе не умеет, но преимущество в отцовских владениях. — Вас, сука, здесь покрывают, а вы, как звери, сдержаться даже друг на друге не можете, — схватив пластиковый поднос, он скидывает на него остатки ужина и выбирается из-за стола.       Вены на крепких руках вздуты и зудят, полтора года общения, Ники для них — покровитель, а они для него — ручные псы, которые на поводке в ногах путаются. Боятся огрести, но получали лишь словесно, запугивания — их в землю втаптывают. Если не Ники — последняя надежда, то у них судьбою гнить в тюрьме после полных восемнадцати, за содеянное: издевательства, избиения и вымогательства — года заключения суммируются. А Ники ведь знает: чуть свободы — они жизни сотни людей лишат.       Он сам обременяет себя несвободой, ограничивая в выборе, возможности в его желаниях, а них — нема. Ники оглядывает сидящих за столиком и выходит из столовой, бредя до лестницы. Пока они у отца, парень примет душ и успокоится, сон обещается быть выходящим из ряда вон. Видения распятья не покидают измученное естество, в загробном мире Ники примеряет роль Иисуса, казненного за нововведения и грехи человеческие.       Дубликат ключа от ванной комнаты для персонала хранится в нижнем ящике прикроватной тумбы, рядом с книгами, привезенными из дома среди них и злосчастная «Портрет Дориана Грея» с исписанными карандашом страницами. В воздухе запах старья, вся мебель кишит прогнившим опилом, Ники прикрывает ладонью рот и чихает. Задвинув хилый ящик, он, заснув ключ в карман, закидывает полотенце на плечо и захлопывает дверь в комнату, направляясь в ванную.

━━━ • ✙ • ━━━

      В коридоре потухают последние тусклые лампы за защитной железной решеткой, отбой наступает со звоном ручного колокола, который держит пухлая седовласая уборщица. Она, как хромая псина, оббегает комнаты, ворча на не спящих парней и вынуждая их вырубить свет, но женщина и взгляда не кидает на спальню Ники — лишь подбирает рядом с дверью пару скомканных бумажек. Её обход по второму этажу длится не больше десяти минут, уборщица, шмыгая сморщенным носом, взбирается по лестнице, а Ники, увидев лишь подол ее халата, аккуратно раскрывает дверь.       В его порядконарушении таится смысл: проводив провинившихся до комнат, после разговора с директором, Ники беспокоится о самочувствии отца. Он не молод и не стар — средний, но противный возраст, высасывающий последние силы. Будь их пансион совмещенного обучения, они бы с Ирохой вырывались из комнат по ночам и ухаживали за отцом, ведь любящей женщины у него нет. Стараясь не шоркать резиновыми тапочками, Ники спускается по лестнице на первый этаж и сворачивает в сторону выхода — следом после главного входа находится дверь в приемную.       Пара лёгких ударов — ответа не следует. Затаив дыхание, стуки сердца замедляются, Ники хватается за дверную ручку и тянет на себя, входя в отцовский кабинет. Его нет за массивным столом, тихое сопение доносится со стороны, за огромным полустеклянным шкафом на кожаном диване, скинув лаковые туфли с ног, спит отец. Чёрные густые ресницы подрагивают, и рука свисает, касаясь пальцами холодного грязного пола. Ники теряется, замерев у двери, но, пусть взгляд по кабинету, идет к шкафчикам. Отец в них вещи необходимые хранит: чашки, кружки, мягкий плед и небольшие подушки под голову и затекшие ноги.       В голове встревает мания ко сну, но Ники борется — у него впереди восемь часов возможностей, которых он панически боится. Вытянув сложенный плед из ящика и растянув в длину, Ники осторожно подходит к дивану и накрывает им отца. Мужчина морщится, почувствовав ворсистую ткань оголенной кожей лица и рук. Но вырвавшийся из его уст вздох — бессловная благодарность сыну.       В потемках души спокойствие млеет, обвивая дрожащие органы. Он старается не для себя, а для семьи, они — его благословение. Убедившись в отцовском крепком сне, Ники запирает дверь изнутри, захлопнув до щелчка, и медленно шагает до лестницы.