Исповедь перед распятием

━━━ • ✙ • ━━━

      Прачечная забита, в ней вонь хлорки и мужского стоячего пота, девушка лет двадцати пяти с виду, одетая в длинный белый халат и платок с несуразными рисунками — какой выдали после принятия на работу. Она заменяет ворчливую уборщицу, занимающую чуть ли не пять должностей, имеет привилегии с открытия школы — ей и до пенсии недалеко. Для Сону молодой персонал — необычен, место угнетает старостью и сыростью. Порой ему спать страшно — плесень сожрёт, проникнув под тонкую кожу; Сону вздрагивает, его плеча мокрый ком вещей касается, парень, которого он пару раз видел в коридорах, извиняется, ускользнув к выходу. Номер комнаты соответствует с номером для раздачи чистых вещей, у Сону брелок «24/2», а однёрка светится у соседа.       Протянув железный брелок прачке, в обмен он получает выстиранный и высохший комплект школьной формы на пластиковой вешалке и прозрачный многоразовый контейнер с повседневными вещами — на нем номерок блестит. Девушка дежурно улыбается, её губы синие и потрескавшиеся — как у болеющей старухи, — таких в Сент-Огастин с полдюжины. Сону выбирается из подвального помещения, теряясь в потемках широкого коридора — в нём мёртвый дух витает, созывая галлюцинации. В легких скрип, Сону задерживает дыхания, прижав влажноватые вещи к груди, он с закрытыми глазами преодолевает несколько ступеней, пошатнувшись на середине, мимо проходит несколько человек, так спокойно — недоступно для него.       На первом и втором этажах — пусто, в пятничный вечер пансион покидает не меньше половины учеников, разъезжаясь на выходные по семьям. Сону приравнен к сиротам, потерявшим родителей, вряд ли до наступления летних каникул он покинет территории Сент-Огастин. Ни мать, ни отец не звонили на рабочий телефон, не подзывали к трубке, соскучившись по ребёнку — кажется, крест на его имени лежит. Сонхун не запирал за соседом дверь, услышав шаги, он толкает её, помогая Сону войти.       — Вонище ещё хуже, чем в прошлую пятницу, — выдыхает Сону, скинув вещи на заправленную кровать.       В вечер перед выходными у них больше свободного времени: дополнительные по желанию, ужин без директорской речи и очищенное от половины персонала здание. Сону после уроков до полдника около часа сидел в общей библиотеке, в тишине читая книгу, ещё пару девушек сидели неподалеку и листали свежие журналы с мировыми сплетнями. Они с Сонхуном пересекались лишь в столовой, бессловно ковыряясь вилками в тарелках.       — Привыкай, ты не с девушками живешь, от этих вряд ли цветами пахнуть будет, — Сонхун усмехается, подложив под голову ладонь. — Кстати, приготовь спортивную форму, завтра игры.       — Что за хрень? — из рук футболка белая выскальзывает, срываясь на пыльный пол, Сону вслед за ней на колени падает и отчаянно обтряхивает.       — О, чувак, у нас каждую субботу несколько часов игры с Сент-Марией, на первой неделе не было, поле не подготовили, — Сону откидывает испачкавшуюся футболку к куче других стиранных вещей и садится на край кровати. — Ты думаешь, мы просто будем задницы на выходных прохлаждать? Кто остаётся, тот страдает. И тем более в старшей школе обязателен хотя бы один час физической культуры, — подробнее разъясняет Сонхун, забавляясь с перекошенного лица соседа. — Там почти всё одно и то же: забег, эстафета и прочая хрень. Можешь поныть, что тебе плохо, я так уже в середине года начинаю делать, прокатывает.       Мечтания о здоровом десятичасовом сне рассеиваются, Сону видит обучение в Сент-Огастин — колонией для несовершеннолетних беспредельщиков. У него нет выносливости, чтобы участвовать в спортивных играх — и медицинской справки о противопоказаниях — тоже. За звонком следует безостановочное потухание ламп в коридоре, через минут десять осмотр комнат. Сонхун с позволения бьет пальцами по выключателю и заваливается обратно на койку, повернувшись лицом к стене.       Вновь накатывают убеждения в очевидном — Сонхун не собеседник и не близкий человек, он не питает интереса к бездушным разговорам. Проверив, закрыт ли ящик с личными вещами, Сону накрывается прохладным одеялом. В свете наступающей неполной луны блестит надоконное распятье — чёрный невзрачный крест, под его тенью в ночи черти неугомонные пляшут.

━━━ • ✙ • ━━━

      Униженный и оскорблённый, брошенный меж Раем и Адом, комок испорченной человеческой кожи без крови и хрящей. В Чистилище нелюди, у богослужителей нет тёмных и порочных сторон — они не имеют права на ошибки. Во рту привкус крови, кошмары петлю вокруг шеи затягивают. Сону раскрывает глаза, его нечисть касается, липкие пальцы по плечу ведут, а душа оголена, пробив кожаный слой, её ощупать просто.       Родительские лица в пленке, раскрывающиеся их рты в немом крике, а он рвётся на помощь, главное — успеть, хоть и эдемовская яблоня путь преграждает. А ведь мать гадости шепчет и обессиленно отталкивает витиеватыми руками с затёртыми локтями. Отца терзают первым, разрывая на части, кости крошатся и торчат, на их обрубках клочки мяса — стервятник кишит в небе.       Нечисть, схватившая за плечо, — Сонхун, вставший со звонком, он тормошит Сону и бормочет под нос ругательства — напуган. Не каждый день он видит бьющихся в конвульсиях людей, Сону первый на его памяти. За дверью громыхающий топот, крики и звуки падения — в будничные дни тишина. Выходные в край отличаются, в них больше беспредела творится и менее бдительно следит за сохранностью учеников и здания персонал. Из трех охранников на смене один, учителей вовсе не сыскать, кроме мистера Моргана, проводящего игры по субботам, но столовая работает целиком, лишь поварихи подменяют друг друга.       Прежде глаза Сону не виделись цветастыми, в них гулял один смольный оттенок, но страх сжирает его; зрачки сужены до матовой точки с размером спичечной головки. Сонхун, сдавшись, не рассчитывает силы и бьет сжатой в кулак рукой по обнажившемуся плечу, и Сону реагирует — испуганно вжимается в холодную стену.       — И часто ты так? Ты меня пугаешь, чёрт, руки дрожат, — Сонхун потирает зудящие веки пальцами и, отодвинув скомканное одеяло к подушке, садится на освободившийся край.       — Нет, прости… Это случайность, просто кошмар, переволновался, — его загнанное дыхание доверия не внушает, но и верно — Сону лжёт, пальцами вжимаясь в твердый матрас. — Я успею в душ сходить? — сосед хмыкает, из них никто не успеет, теперь только вечером после потных игр.       — Собирайся, — коротко бросает Сонхун, вскочив с соседской кровати. Лёгкая дрожь в теле не прекращается, его бьёт озноб — априори впечатлителен.       В спальной части тихо, лишь звуки бьющей скрипучим потоком воды из умывальни доносятся до тонких барабанных перепонок. Сону, подтянув к коленям комканное одеяло, оглядывается — всё на местах: и кровать Сонхуна заправлена, и крест треклятый на стене висит, и дверь накрепко закрыта. В комнате прохлада студёная, как на северной части штата — в Далласе, где зимы заснеженные и морозные; Сону сползает с кровати на прохладный пол, соприкоснувшись с ним нагими ступнями — его гложет острая дрожь. Он лезет к среднему, второму по счёту ящику, и достаёт пару белых носков. Из умывальни выходит освежённый Сонхун, сушащий намокшую челку полотенцем для лица, от него лосьоном пахнет — терпким, щекочущим чувствительные рецепторы в носу.       Потерянность сбивает будничный ритм, созывая неаккуратность и некий страх, сопровождающийся боязнью ступить лишний раз. Сону сперва надевает чистую спортивную форму, идентичную с Сонхуном, разве что размеры разнятся, и скрывается за тонкой дверью туалетной комнаты, впившись дрожащими глазами в отражение в зеркале.       Вид его ужасает: бледная, местами воспаленная кожа со вкраплениями редких потерявших яркий цвет родинок; неприятная жидкая щетина на округлом подбородке, а мешки под измученными глазами синющие, на ощупь как набитые податливым силиконом. Зубная щетка травмирует пунцовые десна, Сону сплевывает пену с кровавыми неровными разводами, растекающимися по керамической раковине. Ему больно сглатывать и полоскать раздражённый рот — слизистая, как язвами кишащая, режущими вспышками отдает. Мятная паста, разбавленная холодной водой, капает на черные спортивные шорты с вышивкой розы крестовой на бедре.       — Сону, давай быстрее! — долбёжка по двери раздражает, Сону выругивается и полотенцем, смоченным водой, старательно оттирает пятно на шортах — тщетно.       — Выхожу уже, — он раскрывает дверь перед лицом оторопевшего Сонхуна и пристыжено тихо извиняется. Неприятно влажное полотенце для лица летит к кровати, но срывается вниз, упав на брошенные резиновые тапки. — Мы сильно опаздываем?       — Благодаря мне, мы не опаздываем, — Сонхун усмехается, выходя в опустелый широкий коридор, пропахший свежестью — окна настежь открыты.       Им не позволяют задерживаться на завтраке — время сокращают на несколько минут, и поварихи просят освободить столики, им к обеду совместному готовится. Как объясняет Сонхун: вынесут несколько пластиковых столиков и горячее по количеству оставшихся в пансионе на выходные. Термосумки с зеркальным дном для пломбира на палочках и прохладных коробочек сока — им предоставляют всё возможное для активного проведения мероприятий.       В первые игры остаётся чуть больше воспитанников, чем в последующие — большинство уезжает. Вместе с юношами выходят директор, приодевшись в свободную одежду, и мистер Морган в привычном спортивном костюме. Сону с Сонхуном дожидаются всех и прячутся за широкими спинами, лишь бы видимыми не быть. Ближе к середине, приглядевшись, Сону цепляется за высокую стройную фигуру в длинных спортивных штанах, застрявшую меж двух скомплектованных тел Генри и Крисса. Их по команде медленным шагом выводят к смежному полю, выстроив по двое человек в колоннах. Находясь на улице под палящим утренним солнцем, ноги от озноба не дрожат, и мурашки сглажены, в небе скопление перистых облаков, сооружающих собой видения для глаз человеческих — эдакие иллюзии мира всевышнего. Отчётливо башенки притупившиеся видны, сады пушистые и скважины глубокие. Сону плечом к плечу Сонхуна прижимается и выдыхает нагревшимся воздухом на вспотевшие ладони.       Слышен свист; уверенно шагая, к ним направляется колонна девушек, но говор их беспечен. Девичьи визги раздражают слух, Сону морщится и вглядывается в выровнявшуюся толпу, ему знакомых нет — пару раз видимые ранее, не узнаваемые сейчас. В центр под хлопки учеников двух школ выходят директора: элегантная женщина средних лет с объёмным пучком на белобрысой макушке и мистер Коулман, держащий сцепленные в замок руки за спиной.       — Приветствую вас, дорогие ученики Сент-Огастин и ученицы Сент-Марии, — директриса женского пансиона в знак приветствия кивает и прикрывает ладонью рот, тихо откашливаясь. — Я миссис Морган, директор пансиона благородных девиц Сент-Мария, многие уже знакомы со мной, — она заканчивает, кивнув мистеру Коулмену.       — Меня зовут мистер Коулмен, я являюсь директором юношеского пансиона Сент-Огастин, и с этого дня сезон субботних совестных игр объявляется открытым! — голос Коулмена громче и властнее, мужчина вынуждает без предупреждений выровняться и вслушиваться в речи. — Слово предоставляется учителю физической культуры при пансионе Сент-Огастин, мистеру Моргану, — к ним в центр поля под громкие аплодисменты учащихся выходит озвученный и тихо благодарит.       — Первые игры в этом году начнутся с разминки, следующим же будет проверка выносливости в виде эстафеты, в команде должно быть по шесть человек: трое юношей и трое девушек. Также сегодня будет проведен забег из команды участвует по одному выбранному человеку. Время перерыва полчаса. По окончанию перерыва вы должны вернуться за линии для отбора игры в волейбол, поняли? Поняли, — Мистер Морган подносит к губам старый пластиковый свисток и выдыхает в него. — Разойдитесь по полю на расстоянии вытянутой руки друг от друга.       В незнакомом и до сего дня не изученном месте тесно и душно, а тускловатое солнце — враг людской, вынуждающий истекать соками липкими. Скупо передвигая дрожащими ногами, Сону прячется за широкой вспотевшей спиной в легкой тени и расставляет руки в стороны, разминая затекшие кости. Разминкой руководит мистер Морган, выбрав в центр умелого ученика для демонстрации упражнений.       На локтях потёртости и матовый серый блеск, пальцы соприкасаются с носками кроссовок и обнаженные колени неприятно хрустят, за ними же — остро тянет, словно связки расходятся на красные обугленные нити. Сону присаживается на корточки, поджав губы, и натирает кожу, он спиной ощущает проницательный и настороженный взгляд. Позади девушка с массивными косами хмурит густые темные брови и разминает кисти рук, не отводя глаз — знакомо, но и она видима Сону не впервые — в точь она на трибунах сидела и слёзы лила из-за драки спонтанной. Звучит свист раздражающий, и ему приходится вскочить, разорвав немой контакт с девицей. Сонхун поворачивается к нему лицом и хмурится, осмотрев сверху донизу.       — Всё в порядке? — обеспокоенно спрашивает, удручённо всматриваясь в поддельно смиренную гримасу. — Сядь передохни, — Сонхун указывает на пустые трибуны, но Сону лишь вертит головой — не хочет сдаваться.       Его боль — застой в физической нагрузке. Сону не привыкший и не любитель — спорт вне жизненных интересов. Худоба есть, а мышцы — не нужны, эластичной кожи достаточно. Он, расслабившись, выполняет упражнения в полсилы и не сводит глаз с учителя, застрявшего в несостоявшемся круге с директорами. В центре стоящий парень завершает разминку последней десяткой приседаний и даёт отчёт Моргану, вернувшись в толпу подростков. Изнеможенные воспитанники валятся на очищенное поле, единицы добираются до стриженного зелёного газона. У них несколько минут на отдышку.       Сонхун тормошит за обвисшее плечо и легонько толкает в сторону свободного пространства, возле которого лишь каменная клумба и укатившийся из инвентаря волейбольный мяч. Гул разъедает слух — тонкие перепонки в ушах дырявит, Сону морщится и наваливается спиной на громадный обломанный камень, прикрывая слезящиеся в уголках глаза — солнце нещадно слизистую выжигает.       Губы ссыхаются, жажда их мучает, но Сону не притрагивается к предложенной Сонхуном бутылке с прохладной водой из питьевого фонтанчика. И причин существенных нет: скован чересчур — до ненормального. Он оборачивается, услышав девчачий тонкий визг, неподалеку от них, там, где пустуют трибуны, компания подселяется, во главе её — Ники, выглядящий незаинтересованно и потерянно.       — Я думал, такие как они не посещают подобные мероприятия, — Сону проговаривает мысли вслух, и Сонхун раскрывает глаза, чтобы понять, о чём речь толкуется.       — Ну, Ники, например, реально редко ходит, как и Ироха, эта та с косичками, — девушка словно с губ считывает и смотрит в их сторону, но не на Сонхуна, а на Сону, словно интерес жаждущий питает. — Эти двое, а им возвращаться некуда, поэтому выбора нет. Про остальных не знаю, — замолкает, не желая продолжать, хоть и наслышан о каждом.       Несколько жалких минут испепеляются на глазах в пахучий порох. Взбодренный голос Моргана вынуждает вскочить с колен и выпрямится на двух родных, вжавшись подошвой в сухую землю. Сону плетётся за очевидным сокомандником, прижимаясь к нему плечом и вглядываясь в высвеченный центр. Нехорошее он чует, но отмалчивается, не имея возможности сдаться и занять место на трибунах. Чувство лишнего человека не покидает с приезда — везде видится непривычное и невкусное для него. Люди другие — озлобленные и не принимающие нововведения, они повсюду, — Сону задыхается в их духоте.       Они толпятся на поле, как в маринаде, кожей соприкасаясь друг с другом. Сону рукой невольно дёргает и ощущает липкость тела позади стоящего высокого парня, который лишь издаёт гортанный хрип, и отворачивается. Морган прижимается губами к свистку и дует, скомандовав выровняться на месте. И теснота обдаёт со всех сторон: с боков и сзади.       — У вас пять минут, чтобы собрать себе команды из трех парней и трёх девушек, на старт, внимание, марш! — белый флажок, который он держит в руках, содрогается в воздухе, на поле начинается суета.       Ни шагу в сторону — Сону стоит на месте, осознавая, что замкнутость не позволит ему обзавестись командой по хотению, он не против числиться в кучке оставшихся. Сонхун испаряется на считанные секунды и появляется с компанией парня и девушки, держащихся за руки, явно не скрывающих плотские связи. У юноши на загоревшей шее цветущее фиолетовое пятно, перерастающее в крохотные язвы, — они расплываются, как корни ивового дерева. Обеденное солнце меркнет, тени опускаются на тела, на Сону отражается сразу двое — девушки, стремительно идущие к ним.       Рыжие короткие пряди едва скрывают бледные уши с дырками от серьг на мочках, у девицы длинные бесцветные ресницы и ясные глаза, принимающие цветастый мир. Она не как все, она выделяется уверенной расслабленной походкой, своими длинными мальчишечьими шортами и футболкой с потёртым драконом. Но её хрупкая рука держит другую — едва хрустальную и дрожащую. Плетущаяся позади — русоволосая худющая девчушка в коротких черных шортах, спрятанных под чересчур длинной белой футболкой. На вид — двойняшки, ведь слишком разные, но идентичные редкие черты видны: веснушки на бледных лицах, густые кудрявые волосы и невысокий рост.       — Эй, вы набрали команду? — обращается к Сону та, чьи волосы отливают огненно-рыжим на свете утреннего солнца.       — А… нам двоих не хватает, — мямлит в ответ и сжимает влажные ладони в кулаки. — Присоединитесь? — кивки: уверенный и взволнованный.       — Я Бэв, Беверли, типа, — рыжая дружелюбно протягивает худую ладошку, и Сону, растерявшись, недолго смотрит на неё и накрывает своею, неприлично влажною и сморщенною. — Это Дани, мы сёстры, если что, — у неё речь внятная и зрелая; девушка с густыми волосами скромно машет кистью руки и прячет её за спину, сцепив с другой.       — Сону… Будем знакомы? — неловко, давно он не пересекался в общении с девушками, но новые знакомые кажутся безобидными.       Баловство сестёр забавляет Сону: они оставшиеся несколько минут далеко не отходят, стоят рядом, и Беверли играет с волосами возмущающейся Дани. К ним возвращается Сонхун, поправляя задравшуюся спортивную футболку, увидев собравшуюся команду, он хмурится, но молчит. Со свистком приходится выстроится в ряд, и Сону оказывается в конце, прячась за хрупкой Даниэлль, что пытается согреться руками, её кожа в колючих мурашках, хоть ветра и нет — жара дотошная. Девчушка собирает густые волнистые волосы в пучок на макушке толстой бархатной резинкой и прячет ладошки за спиной. Морщинки на её пальцах молочные и влажные — кожа такова, на безымянном пальце серебряное колечко с чёрным камешком. Поддавшись невольному шагу, Даниэлль заваливается на Сону и издаёт тихий писк.       Рядом, в шаге от них останавливаются шестеро: неприятная компашка, созывающая лишь тревогу, для Сону она такова из-за наличия потенциальных головорезов, избивших на его глазах мирного парня. На одном уровне с ним девочка с массивными косами — Ироха, — её Сонхун так обозначил; она крутится на пятках кроссовок и толкает в спину впереди стоящего Ники, и парень лишь единожды оборачивается и по-доброму улыбается ей. Ироха расцветает, как молодая роза с мягкими шипами, она тянется к свету и смеётся — забавы возраста; на вид ей не больше пятнадцати, не созревшая ещё.       С писком она отталкивается ногами от горячей земли и запрыгивает к Ники на спину, обхватив тонкими ножками за торс. У них тёплые отношения, раз парень со смирением берёт её за запястья и выпрямляется. Сону гуляет по периметру воспоминаний, ощущая себя недалеким — они ведь и внешне схожи, вточь брат и сестра.       — Сону! — сдвинув намертво стоящую Даниэлль, вопит Беверли, созвав непрошенное внимание. На неё смотрит Ироха, вздрогнув на спине старшего брата, и кривится. — Ты хорошо бегаешь? — она, словно и не встретившись с отвращённым взглядом, берёт Сону за руки втягивает в образовавшийся круг.       — Я вообще не умею бегать, — признаётся он, опустив голову. — Там все дистанции одинаковые?       — Разные, ты можешь встать на самую короткую и с большей вероятностью ты будешь бежать против Нишимуры, — Сону невольно оглядывается, замерев на словах Сонхуна; Ники кажется ему недосягаемым и физически слаженным, явно тем, кто во многом выигрывает его. — Для нас они самая опасность. Я побегу с Криссом, Беверли… — заминка. — Ты с Генри, из сильных осталась Ироха, она в отличие от брата, спортивная. Даниэлль…? — Сонхун замирает на сжавшейся девчушкой и осматривает.       — Я не смогу… я буду с Ынче, ну, попытаюсь, — прорезается тонкий голос, Даниэлль поджимает губы и острым плечом ютится к боку сестры.       — Мы возьмём, — Сону вовсе забыл о наличии безликой парочки; высокий парень тянет руку за двоих. — С ними мы точно справимся, — возражений нет.       Свистков несколько: первый мистер Морган подаёт, чтобы обозначить окончание времени на сбор команды, второй же — ещё не звучит. Сону, оглянувшись на оставшуюся на старте Беверли, приостанавливается — они ведь не обсудили номера дистанций, и время уже закончилось. Самая короткая линия находится ближе к концу, рядом с трибунами, заполненными липовыми болельщиками; задумавшись, Сону неосторожно наступает на чей-то мягкий кроссовок и с испугом отскакивает, подняв голову: перед ним та активная девушка, на которую он по неволе засматривался. Её толстые косы лежат на хрупких плечах, Ироха хмурится и дует блестящие губы, с ног до головы рассматривая нового для неё человека.       От неё веет дружелюбием, кажется Сону, ещё заинтересованностью, ведь девушка настырно подходит впритык и заглядывает в глаза своими — переливающимися на свету с коричневого к зелёному. Её не волнует недовольство сокомандников, которые ждут уже на своих дистанциях.       — Ты Ким Сону, верно? — девичьи пухлые губы разлепляются со вторым свистком; Ироха удручённо оборачивается к учителю и цокает. — Я тебя немного иначе представляла, — торопливо выдаёт она, отступая от Сону. — Пора идти, ещё увидимся!       Смешанный осадок в груди зудит, Сону разворачивается и оглядывается, ища свободное место на их линии для бега. На старте так и стоит Беверли, а в конце, присев на корточки, ждёт команды Сонхун. Ещё пару человек пытаются определится, но Сону перегоняет их и встаёт на белую пятерку, накрыв лицо ладонями.       Все чуждо: от людей до традиций. В прошлой школе у него были лишь спортивные необязательные кружки, которые он ни разу не посетил за десять лет. Не лежит душа у спорта — отвергает его, но Сону не хочет разочаровывать новых знакомых, возможно, вскоре и друзей. Первым, кого он видит, является Даниэлль, спрятавшая руки за спину, девушка осторожно взглядом ведет вправо и Сону поворачивается. Его соперник, как и говорил Сонхун, Нишимура Ники.       — Удачи, — слышится совсем рядом, от низкого голоса моросит. Ники встаёт поодаль, но сохраняет расстояние одной вытянутой руки.       Переменившись с ноги на ногу, Сону отзеркаливает короткое «Удачи» на выдохе и кивает Даниэлль, вставшей в нижнюю позицию. Звучит третий, последний свисток, и стартующие напрягают ноги, преодолевая длинную дорогу. Беверли бежит стабильно, глядя четко вперед, в её правой руке небольшая цветная палка для передачи эстафеты, которую выдали за тридцать секунд до начала. Болельщики на скамье оживают и кричат имена фаворитов, но из-за смеси голосов ни одного не разобрать. На смену Беверли бежит девушка, чье имя Сону не знает, — не за чем оно ему.       С каждой секундой и стуком сердца эстафета все ближе и ближе к Сону, он напрягается всем неготовым телом и встает в низкий старт, вытянув дрожащую руку. Даниэлль и её соперница бегут наравне, глотая раскрытыми ртами дефицитный воздух. Девушки расходятся на середине — Дани вырывается вперёд, крепко сжимая худыми пальцами нагревшуюся палку. Сердце оседает под ребрами, и эстафета в руке Сону, он заминается и растерянно оглядывается, но звонкий крик Сонхуна с финиша пробуждает.       Ноги, как молодые побеги, путаются, но Сону с упорством передвигает ими и спиной ощущает нежеланное присутствие. Хоть и слева от него незнакомый парень пару секунд назад как пересёк линию нового старта. Ники отстаёт на шаг, но у их финиша догоняет и валится на асфальтированную горячую линию с высокого вздымающейся грудью. Гордость берет верх, Сону невольно улыбается и упирается ладонями в колени, из-под взмокшей чёлки наблюдая, как Сонхун широкими шагами пересекает финишную дистанцию третьим. Первым ни команда Генри, ни команда Беверли не приходят.       Им дают время на отдышку, и Сону подбирается к сидящей на траве Даниэлль, падая рядом. Девушка застенчиво улыбается, увидев его, и прикрывает голубые глаза. Но и минуты покоя им не дают, сбоку слышатся громкие недовольства и препирания. Сону различает голоса ругающихся Беверли и Сонхуна, направляющимся к ним.       — Бежать быстрее нужно, придурок! — вскрикивает Беверли, перегнав на шаг Сонхуна, девушка затормаживает напротив Сону и складывает руки на груди. — Вы чё расселись? Перерыв двадцать минут, скука смертная.       — Марш, прижми задницу и сиди молча, — рявкает Сонхун, раздражённо покосившись на сокомандницу. — Изверещалась вся, идиотка.       — Почему вы ругаетесь? — Сону хмурится, пропустив меж пальцев влажные травинки.       — Вымещаем друг на друге злость, — усмешка растворяется на губах девушки, и она, пнув небольшой камень носком кроссовки, садится рядом с Даниэлль под солнечное пекло.       На щеках Беверли веснушки оживляются — рыжеют и рыжеют, попав под власть палящего техасского солнца. В Ларедо не спадает плюсовая температура, а у жителей маленького города кожа привыкшая ко всем погодным условиям, и, смотря на Беверли, Сону кажется, что девушка не местная, скорее как и большинство — приезжая. У неё шелушение на вздёрнутом носе и подбородке, а руки в крапинку. Но кожа Даниэлль ухоженная, сияет нездоровым и неестественным блеском, пару веснушек на лице мало видны — слишком редкие и светлые.       В ноги летит голубая бугристая крышка — Сонхун неаккуратно открыл бутылку с холодной водой, и тянется за ней, завалившись на нагревшуюся траву. Сону наклоняется по инерции, неуклюже врезаясь лбом в затылок парня, и шипит от легкого сотрясения, а Даниэлль, испугавшись, взвизгивает. Она реагирует на столкновение ярко, садится на колени и протягивает ладонь к покрасневшему лбу Сону, надавливая двумя пальцами.       — Всё в порядке, — бормочет Сону, зажевав нижнюю припухшую губу. — Сонхун, ты как? — спрашивает он, повернувшись к парню, и наклоняет голову вбок. — Мы здорово врезались.       Растерев легкое покраснение ладонью, Сону выдыхает и утыкается носом в согнутые подрагивающие колени. Его физическая неготовность отзывается в нытьё слабых суставов и растяжении связок в голенях и стопах. Проносится свист, звонкостью напоминающий тот, которым гонят обленившейся скот на поле. Живя в фермерском районе, на границе, позволяющей производить техасский экспорт продуктов в Мексику, каждый день ровно в семь утра Сону слышал похожий — их сосед-пастух гонит разленившуюся животину на поле. Семидесятилетний дедушка старой закалки, держащий в семидесятых главное ранчо в Ларедо, которое снесли после смены правительства.       Но Сону не дома, он в учреждении, отдаленном от частных секторов. И свистит не сосед с десятью золотыми вставными зубами, а кто-то из компашки, остановившейся с противоположной стороны длинным трибун. Сумевшая расслабиться, Даниэлль напрягается, впившись короткими ноготками в жидкую подсохшую траву, напрягает челюсти. Поблескивающее кольцо срывается с основания пальца к последней фаланге и болтается. К ней пододвигается Беверли и обхватывает за дрожащую спину, склонившись к уху, и шепчет неразборчиво. Бледные губы Дани сжимаются в тонюсенькую полосу, надламываясь в уголке — некое подобие полуулыбки.       — Эй, Даниэлль, почему ты не смотришь на меня? — насмешливый крик; прежде голоса Генри и Виктора для Сону казались одинаковыми: грубыми и хриплыми. — Тупая сука, — но Генри отчётливее, он прыскает и тянет губы в диком оскале.       — За словами следи, уёбок, — Беверли, почувствовав останавливающую её ладонь сестры, отбрасывает хрупкую руку и подрывается с травы.       — Бев… Беверли, сядь! — напугавшись, вскрикивает Даниэлль, пытаясь словить болтающуюся руку сестры, чтобы ухватиться за неё. — Они не стоят того…       В глазах Беверли страх красочен, девушка свирепо смотрит на Буэрса, сжав тонкие пальцы в кулаки. Напрягается и Сонхун, стиснув зубы до скрипа; Сону теряется среди сокомандников, оглядывает каждого поочередно и борется с приступом настигнувшей его паники. Насмешки окружают, они считываются с лиц приставшей к ним компании: у девушек улыбки всевластные; у Крисса, забравшегося на скамью, губы разведены в оскале и у Ники — что-то смешанное и неприятное.       Школьная иерархия существует издавна, и в ней Сону тонет, как низший слой. Но для Бога нет избранных, перед ним равны все: и простолюдины, и убийцы, и послушники. Сону привык существовать среди отродья серой массы, в которой на лицо нет различимых. И смотря на двух сестер, он не понимает их места — то ли середина, то ли отстающий конец.       Беверли намеренно не слышит сестринские мольбы остановиться, неконтролируемо движется вперед, навстречу к возбужденному Генри Буэрсу и останавливается в двух шагах от него, сложив тонкие веснушчатые руки на маленькой твердой груди. Сону зажмуривает глаза и прячется коленях, не по силам ему оказывать помощь. Он всегда остается в стороне, наблюдая и трясясь — насилие порождает бесчеловечность. За линией поля на обратной стороне стоят смотрители: мистер Морган и директора, но им не интересны забавы подростков. Генри свистит вновь, протолкнув пальцы в рот, издевается над вздыбившейся Беверли, он носком потертой кроссовки пинает пёстрый камень. Девушка прикусывает щеку изнутри и выдыхает, сдаваясь; Даниэлль её за руку на траву тянет и прижимается подбородком к плечу, а Генри, сплюнув вязкую зеленоватую слюну, шепотом выругивается и разворачивается к сокомандникам.       Как говорит Сонхун, времени на расслабиться у них остается чуть меньше десяти минут, и Сону вскакивает на ватные ноги. Ему в спину смотрит Беверли, но молчит, продолжив успокаивать сестру. Школьный двор не изучен Сону, всё, кроме беседки, незнакомо ему; идя лишь по интуиции, он заворачивает за кирпичное шаткое здание, разделяющее два пансиона. Женский и мужской уличные туалеты соединены в тонкой перегородке. Сону бредёт до умывальников, стоящих напротив пустых закрытых кабинок, и затормаживает, раскручивая железный нагревшийся кран — над ним нет потолка, стены освещает дневное солнце.       Грязное зеркало отражает лишь замученность и белесость кожи лица. На месте удара на лбу лениво цветет синева — наутро обретет неровную цветастость. Сону шипит, надавив пальцами на припухлость, и суёт ладони под холодную проточную воду. Он виском прижимается к потрескавшейся кафельной плите и, вцепившись зубами в отмеревшую корочку на губах, прикрывает глаза. Шаги позади бесшумны, Сону не слышит ни одного, но уловив совсем рядом скрип крана, вздрагивает.       В двух шагах от него, вжавшись бёдрами в керамическую мойку, стоит Ники. Его взгляд — подобие того, каким изображают сатанинские острые глаза в гуще темноты. Сону пробирает слабая волна колющих мурашек, которые дырявят тонкий слой кожи.       — Можешь не смотреть на меня так? — негромко просит Сону, прикладывая накалившуюся холодом руку к покрасневшему лбу.       — Как «так»? — кончик его губ надламывается в кривой полуулыбке. На белоснежных зубах сверкают железячки, которые приманивают непрошенные взгляды, и один из них принадлежит Сону.       Губы смыкаются, пропуская лишь мычание; Сону поворачивается к зеркалу и полощет лицо брызгами проточной воды, смывая липкую испарину под темной густой челкой. Он не оглядывается, в надежде, что Ники уйдёт так же тихо, как пришёл. Футболка пропитывается влагой — Сону вытирает её белой тканью лицо и вздыхает. В полузаброшенном и кирпичном туалете нет счетчика времени: ни часов, ни их обломков — одни непристойные рисунки стойкими маркерами на потрескавшихся кафельных стенах. Проморгавшись, Сону в зеркале видит не одно отражение, а два: Ники возвышается над ним, во ртутном стекле ловя пуганный взгляд.       — Марш не лучшая компания для тебя, — Ники надавливает костлявой ладонью на плечо, и Сону, поддавшись, разворачивается и больно врезается бёдрами в твёрдую мойку.       — Почему? — невольно спрашивает, хоть и желал огрызнуться; Ники отступает, напоровшись пятками кед на отломленный кусок плитки.       — Придёт время, и узнаешь, — отзывается уже у не закрывающейся скрипящей двери. — Осталось меньше минуты, поторопись.       Но предупреждения для Сону остаются пустым звуком, он больше не видит в отражении отчетливый силуэт и выдыхает. Ники не первый человек, который кажется ему странным. В Сент-Огастин их большинство: парни с факультатива по литературе и спортсмены, — Сону тревожно находиться с ними в одном помещении. Но родители лишили его выбора, оставив на попечение Господу Богу. Сону обязуется быть послушником старших и святых. Он мечтает закрыть глаза и очутиться на краю обрыва — в последнем дне обучения.       В туалете стены как тюремные, на них не хватает выцарапанных десяти палок, означающих, прожитые дни заключения. Сону отталкивается от мойки и, боясь высоко поднимать ноги, мельтешит до совмещенного выхода. С ним одновременно покидают женскую уборную две девушки с заплетенными пшеничными патлами, их взгляд пронзающий, и у одной глаза искристо-зеленые. Мотнув головой, Сону теряет девиц из виду, и ко свистку подходит к трибунам, выискивая сокомандников.       Беверли стоит у линии старта, а за ней — Сонхун, превосходя по росту на полторы головы. Даниэлль невидно, Сону замечает её уже подходя к полю: девушка прячется в тени, образовавшейся от Сонхуна.       — Сону выпадает, — бормочет Сонхун, прижав указательный палец к груди. — Даниэлль тоже. На камень-ножницы-бумага? — рядом с ними Сону не видит безликой парочки и ведёт тонкой бровью.       — Ты оригинален, Пак, — Беверли усмехается, протянув сжатую в кулак ладонь. — Раз… два три… Камень! — вскрикивает она, не расслабляя пальцы.       — Ножницы, удачи, — похлопав девушку по плечу, Сонхун разворачивается и манит неучаствующих ладонью к трибунам, которые кишат взбудораженными и незаинтересованными подростками.       На третьем ряду с девичьей стороны пустуют три места, Даниэлль, заприметив возможность сесть, легонько дергает Сону за подол влажноватой футболки и, удостоверившись во внимании, тычет пальцем в воздухе на безлюдный ряд. Сону занимает место с краю, облокотившись на деревянную спинку и запрокинув голову. Солнце сядет ближе к вечеру, когда игры подойдут к концу. Дома он бывал на улице по несколько часов в день, разгребая отцовское поле: сорняки в кучу сбрасывал, рыхлил землю и закрывал-открывал парники — и всё до прихода родителя с вечерней службы. В Сент-Огастин остывать на свету непривычно и болезненно, кожу печет, и Сону ощущает на теле всю мощь техасского солнца, которое огревает целиком лишь небольшие городки. В таких, как Хьюстон и Сан-Антонио, климат терпимый и стабильный: слабые дожди и тёплые ветерки.       Отцовские владения велики: поле огибает четверть фермерского района. И поставка фруктов осуществляется не только в учебные учреждения, но и в столичные крупные города, а раз в год — и в Мексику через муниципалитет Герреро. Сону не раз видел, как перед его отцом отсчитывали стодолларовые зелёные бумажки толстые и широкоплечие мужики-водители грузовиков. В бедро упирается острая оголённая коленка, Даниэлль испуганно извиняется и двигается на середину, не мешая ни Сону, ни Сонхуну.       Забег начинается с высокого старта: Беверли Марш разминает тонкие запястья и ступни и занимает линию. С ней бегут ещё несколько человек — и никого из них Сону поименно не знает. Морган дует в липкий обслюнявленный свисток и опускает стартовый флаг. Трибуны дребезжат, девушки из Сент-Марии верещат, выкрикивая имена бегущих, всех, кроме Беверли, и Сону оглядывается. Дани скованно сминает футболку на дрожащих коленках и кусает губы, наблюдая за сестрой сквозь толщу густых волос.       — Беверли, ты сможешь! — Сону, привстав, выкрикивает слова поддержки и видит, как мельком оборачивается Беверли и благодарно разводит губы в улыбке.       Они толком не знакомы, лишь жалкий час, но сестры — одни из немногих, кто решился пойти на контакт. И Сону всё равно: был ли у них выбор или не было. Он чувствует некое отречение подростков от них и слова Ники отчетливо помнит, но человечность в нем бултыхает, как излишки воды. И общение Сонхуна и Беверли странные, наталкивающие на подозрение. У Сону перед глазами маячит всё тот же первый день, день заселения, когда он случайно застал парня в неловком положении. Разлепив обомлевшие губы, он смотрит то на Сонхуна, то на подбегающую и вырвавшуюся к старту Беверли.       Натянутая красная лента развязывается и срывается к ногам, а Беверли, осознав победу, валится на траву за асфальтированным полем и выдыхает. Прибежавшие на секунды позже участники разочарованно кряхтят и проходят мимо Моргана к трибунам. Победительнице жмут руку и дают возможность взять дополнительную порцию мороженого для сокомандников. Но Сону отказывается от протянутого пломбира и просит отдать кому-нибудь.       — Десять минут перерыва — и выстраиваемся в ряд по росту, не в зависимости от того, мальчик вы или девочка. Будет отбор для игры в волейбол, у кого есть противопоказания немедленно сообщите мне или мистеру Коулману и миссис Морган, — физрук держит в руках планшет со списком учеников, присутствующих на мероприятии, и расписание перерывов между играми.       — У меня так-то пожизненное противопоказание, — возмущённо цокает Сонхун, спрыгивая с лавки с тающим пломбиром в руках. И Беверли удручённо бьёт его по плечу ладонью. — Сучка.       — За отсутствие мозгов справки не выписывают, — она язвительно улыбается и сигает к Даниэлль, спрятавшись за ней. — Надеюсь, мы не будем с тобой в одной команде. С неудачниками не играю.       — Марш, ты же знаешь, что я утру тебе нос с первым броском, — они всей компанией оккупируют свободную беседку на территории Сент-Огастин, и Беверли запрыгивает на ступень, спотыкаясь об неё. — Лохушка.       — Может, хватит ругаться? — Даниэлль подаёт робкий голос, и Беверли, сжалившись над сестрой, закидывает руку на её плечо и ведёт пальцами по губам в знаке молчания. — А н… нам и вправду нужно быть в разных командах? Пр… просто я помню, что Морган выбирает по счёту от одного до шести, — Сону задумывается, оглядев присутствующих: не одного его слова Даниэлль затрагивают.       Для Сону выигрышный вариант — сыграть больного и отпроситься с волейбола у Коулмана, используя авторитетность родителей. Но, познакомившись с новыми людьми, он не может отказаться от возможности скрепить общение доверительности. Сону не знает, как дальше сложатся обстоятельства и будут ли у него временные друзья или знакомые. Приехав в Сент-Огастин, он мечтал сгнить в стенах комнаты в общежития, но осознавая губительность будущего пытается выплыть из пессимистичности. Сону не зависим от общения с людьми — он просто понимает, что без них не справится в чужом месте.       — Предлагаешь встать под одинаковыми номерами? — Даниэлль кивает, разломив разбухшую палочку от мороженого. — Где вообще Лаурен и Марк? Они нас бросили? — Сону слышит имена бывших сокомандников впервые из уст Сонхуна и хмурится.       — Ну команда нужна была только на эстафете, что им с нами ещё делать? Короче, я за то, чтобы надеяться на судьбу и молиться, чтобы не быть в одной команде с Сонхуном и с кем-нибудь из шавок, — Беверли смакует на языке сказанное и кривится, а Сону понимает: шавки — компания сына директора.       — Ну-ну, — парирует Сонхун, поднимаясь с лавки-дощечки и выглядывает из беседки: все уже собираются возле поля. — Пойдемте.       Сону, размяв до больного хруста пальцы, вскакивает с лавки и покидает беседку последним, прячась за силуэтом крохотной Дани, которая, увидев его, лишь улыбнулась и продолжила путь. Должно быть, она расстроилась решению сестры и держится от нее подальше, не имея желания говорить. И Сону прихоти Беверли не рад — не хочется ему быть в команде с незнакомцами. Но и противится не смеет, лишь выстраивается в ряду по росту ближе к концу и скованно оглядывается.       Есть парни и ниже его, но Сону стоит рядом с высокой длинноногой блондинкой, явно ростом с шесть полных футов, а с другой сторы — Даниэлль. Морган проходится глазами по строю и просит некоторых поменяться местами, и удовлетворенно кивает, держа указательный палец под подбородком.       — Рассчитайтесь от одного до шести, первые остаются на месте, остальные в зависимости от номера делают шаги: первый — один, шестой — шесть, — Морган отходит к директорам, вернувшимся с переговоров, и наблюдает.       Очередь Сону все ближе и ближе, он сглатывает, когда над ухом слышит третий номер, и тихо произносит «четвёртый», прикрывая глаза. Закончив счет, последняя девушка кивает учителю и встает в строй. Морган выкрикивает громкое «разойтись», и Сону на шатких ногах делает четыре шага вперёд и оглядывается — шестеро: две девушки и трое парней, стоят с ним в одной линии. Беверли и Сонхун оказываются в одной команде под номером два и отчаянно стонут, обернувшись друг к другу.       В линии с ним никого из бывшей команды, но Сону видит скачущую на месте Ироху и Ники в начале. Он был уверен, что Коулман встрянет во второй или первой группе, но ошибся — выше Ники есть ещё пару человек, — и все юноши.       — Шесть команд и трое оставшихся, разберемся в конце. Первая и вторая команда остаются на поле, остальные занимайте зрительские места, — распоряжается Морган, разбавляя речь свистком, и ждёт собранности. — Марк, натяни сетку, давай-давай, шустрее.       Не решившись присоединиться к Бев и Сонхуну, Сону в одиночестве забирается на скамью и накрывает лицо ладонями, потирая уставшие слипающиеся глаза. Спортивный день уматывает его, и завтра не выходной — по правилам школы с утра они идут в храм на святую мессу и репетицию хора. Сону поднимает глаза к небу, облака сгущаются и создают иллюзию потустороннего мира, который вводит в панику. А за спиной темный лес — Сону не зачарован им, смотрит мельком и отворачивается. В отчем доме тоже растительности не сгрести: за участком охотничья степь и обломки старого ранчо. Иногда Сону видится чудное — силуэты черные и глаза светящиеся, как отражение очей Девы Марии с иконы.       Старые дощечки скрипят, Сону вздрагивает и видит директорскую дочь, занявшую лавку с конца. Девочка машет тонюсенькими пальчиками и двигается, натянув белую футболку на колени.       — Мы в одной команде! Ты хорошо играешь? — Ироха вытягивает блестящие губы трубочкой и пристально разглядывает парня.       — Роха! Хватит лезть ко всем, — девочка оборачивается на замечание и дуется, сложив руки на груди. — Не будь такой настырной.       — Бла-бла-бла, зануда, Ники, — старший брат выглядывает из-за её спины и хмурится, присев рядом. — Нам нужны сильные игроки, а в тебе кроме роста нет ничего, — обиженно парирует Ироха, вытянув на спинку первого ряда ноги. — Бауэрса нет, Крисса нет, Карины нет! Мы одиночки несчастные, лучше бы домой поехали.       Измученный вздох парня Сону слышит на расстоянии и невольно улыбается. Ему не знакомы отношения старших с младшими — в семье один-одинёшенек, и родители никогда не горели желанием завести ещё детей. Разница в возрасте между мистером Коулманом и отцом Сону около десяти лет, и различия в воспитании очевидны. Ироха громкая и общительная, кажется, ещё и избалованная, но Сону близко не знаком с ней, а Ники — малоразговорчивый и вниманием не обделен.       — Я плохо играю, — негромко признается Сону, и вздрагивает, словив два одинаково тяжёлых взгляда. — Вы можете заменить меня кем-то из оставшихся, чтобы не рисковать, — Ироха хлопает ресницами и взмахивает ладонью.       — Да брось, не переживай об этом, Ники тоже играть не умеет, будете стоять сзади и молиться не пропустить мяч, если пропущу его я, — кичится девочка и задирает подбородок.       — Не говори так, — Ники сутулится. — Подбирай слова, — его сестра осекается.       — Богохульничество, не стоит использовать такие слова несерьёзно, — Сону отвечает заместо Ники, информируя замолчавшую Ироху.       Глаза девчушки округляются, а в блестящих зрачках, как в зеркале, отражается всё живое: техасская духота и игра первых двух команд. Ироха, сломившись от замечания, поджимает липкие губы и с выдохом поворачивается лицом к полю, создав ощущение, что она вовсе никого и не слышала. Детский и обиженный поступок, но Сону понимает её и, невольно переглянувшись с Ники, присоединяется к просмотру игры. Сонхуна ставят под натянутую сетку, как одного из высоких, а Беверли прячется за ним. Команды разыгрывают мяч с помощью жребий, и первая вытягивает длинную тростинку — подача за ними.        В Реймонде Сону не был любителем просмотра игр и посещения дополнительных уроков физической культуры, если и оставался, то для помощи учителям и тихого чтения в школьной библиотеке. Но наблюдать за знакомыми людьми — интересно, особенно за их стремлением победить. С друзьями из прошлой школы Сону общался только после уроков и во время перемен, иногда встречался с подругой на выходных, когда ее родители позволяли. И Сону осознает, что скучает лишь по свободе, а не людям, которые его окружали — в них нет особенностей и притягательности. Большинство фанатики Господа Бога и матери его пресвятой, родители противились общению с кем-то другим: с соседскими детьми атеистов и мусульман — не для их сына компания.       Счет ведёт учитель, и победа остаётся за первой командой: у них большинство игроков — спортсмены. Сонхун, увидев Сону, плетется к скамье и вытирает потное лицо подолом грязной белой футболки. И Ники, и Ироха уже на полпути к полю, занимают позиции и разговаривают с учителем, но Сону мешает подняться страх пасть перед всеми, как униженное и жалостливое существо.       — Не ссы, если мячом в лицо попадут, сможешь сесть на лавку, — Сонхун подбадривает и слабо бьёт кулаком в плечо, сгоняя со скамьи. — Будем командой неудачников, — улыбается, и представление Сону о его нелюдимости рассеиваются.       Не друзья, но поддержка существенная и искренняя. Сону кивает и нехотя спрыгивает с трибун, торопливо мельтеша к центру поля, где в круг собрана его команда. Ироха стоит на виду у всех, она активно размахивает худыми ручонками и объясняет играющим стратегию, которую Сону не улавливает. Его отправляют в третий ряд, говоря сосредоточиться на мяче.       За игрой следит и мистер Коулман, расположившись на вынесенной из подвала четырехместной лавке. Его увлечённость — его дети, и Ироха улавливает отцовские взгляды, сияя и улыбаясь. Мяч в ее руках перекатывается, девочка смело шагает за линию подачи и по свистку отбивает снаряд ребром ладони. Соперники разбегаются по полю, как рассыпавшаяся гречневая крупа, высокая девушка с собранными в хвост темными патлами, подпрыгивает, но промахивается. Позади неё — подстраховка, — один из одноклассников Сону отбивает мяч, перебрасывая через упругую сетку.       Ироха верещит, сорвавшись с конца поля, и бежит, падая на колени, чтобы отбить мяч. Она играет одна, остальные же — наблюдают и размахивают слабыми руками. Мяч соприкасается с пыльными вытянутыми ладошками, но летит назад — к Сону, замершему на белой третьей линии. Девичьи визги не прекращаются: Ироха, изогнувшись, как бескостлявая змеюка, закрывает глаза растопыренными пальцами и мирится с проигрышем.       — Сону! — запоздалый крик, Сону валится спиной на асфальтированное поле, содрав молочную кожу на выступающих позвонках.       Белая взмокшая футболка впитывает редкие капли крови, стекающиеся к отбитому копчику. Сону не чувствует хрящей в носу — они как в щепки раскрошились. И перед глазами пыль, он солнца не видит, одни лишь тени, мельтешащиеся над ним. Сону различает в темноте костлявую руку и хватается за неё, отлипая от асфальта и сгибаясь пополам. Из носа хлыщет свежая кровь, стекая по верхней опухшей губе, он кончиком языка слизывает капли и давится всей жидкостью, скопившейся у него во рту.       Зрачки сужены — две мутные точки. Перед ним возвышается нечистое: что-то большое и светящееся. Сону промаргивается один раз, другой, — тщетно. Он хватается за голову и склоняется, вжимаясь носом в дрожащие колени. Боль прознает: если нос не сломан, то разбит.       — Эй, Сону! Сон-у-у! — он вздрагивает, подняв глаза, и сталкивается с морщинистым лицом директора. — Запрокинь голову, — Коулман помогает, осторожно надавив крупными пальцами на болящий лоб.       — Пап, я за медиком, — Сону различает голос Ники из всех смешавшихся и вновь опускает голову, сощуренными глазами провожая фантомный силуэт.       — Сону, — его треплют за плечо. — У тебя есть проблемы с переносицей или дыханием?       — Н… нет, всё в порядке, — бормочет Сону, ухватившись за мозолистую ладонь директора.       Его поднимают на ноги и обхватывают за плечи; обернувшись, Сону видит сосредоточенного на нем Сонхуна. Он подбежал недавно — минуты две назад, и принялся помогать. Сону боится толп людей, плещущих эмоциями: и страхом, и взволнованностью, и любопытством. Но оказавшись в вынужденном положении, он мирится и дрожит, как брошенная псина. Его волочат к скамье двое — ещё и Беверли подоспевает. Девушка встаёт со спины и давит на плечи, разминая их, пока директор и прибежавший впопыхах медик, как стервятники, кружат рядом.       Игра на поле продолжает, но с заменой двух человек — Ники держит бутылку холодной воды в руках и ждёт указаний. Сону рассматривает пальцы на руках, а на них — мелкие ссадины и камни, впившиеся в кожу. Толстый медик с едва расстегивающимися пуговицами на длинном халате разматывает вату и катает из неё клубки.       — У него в карте нет никаких конкретных заболеваний, но прописаны случаи понижения гемоглобина. Мистер Коулман, родителям звонить будем? — мужчина с секунду думает, поджав губы, и оглядывается. — Понял. Есть, кто отведёт его в комнату? Я через час приду проверить.       — Сонхун, останься с ним; тебе нужна помощь Майкла? — Ники заминается, сжав в ладони полную бутылку, и Сонхун, смерив парня настороженностью, вертит головой. — Сын, возвращайся к остальным и скажи, что это последняя игра и пусть после неё возвращаются по комнатам. Сонхун, мальчик мой, как что — сразу беги либо ко мне, либо в медпункт.       Беверли, оставшаяся невидимой ни директором, ни медиком, помогает Сонхуну поднять легкую тушу и убегает к трибунам. Всю тяжелую дорогу до комнаты на втором этажа Сону толком не говорит, разъясняется жестами, зажав между зубов язык — стыдно. Ему невыносимо переживать казусы: кажется, будто бы весь мир насмешками давится. Из-за Сону собралась толкучка, из-за Сону игры закончатся на час раньше. Добравшись до двадцать четвёртой комнаты на ватных ногах, Сону отлипает от соседа и валится на заправленную кровать. Кости ноют, и он переворачивается на живот, мазнув кончиком раздробленного носа по белой наволочке.       — Дерьмо, — изнеможенно стонет Сону, вскочив с постели.       — Ты переоденься хотя бы, бедолага, — Сонхун усмехается и стягивает с себя потную футболку, кидая её на изголовье кровати. — Спас жизнь большей части пансиона своим фееричным падением.       — Придурок, — бросает Сону, подавившись подкравшимся смехом. Он, зажмурив глаза, стягивает с покалеченного тела вещи, толкая их в ящик с грязным бельём. — Сильно стрёмно было? Я видел, как подскочили все Коулманы.       — Ну я тоже испугался, ты молчал всё время и пытался будто бы что-то разглядеть. Слушай, тебя инсульт ночью не схватит? — Сонхун на секунду прячется за дверью туалета и выглядывает из-за неё.       — Если мистер Коулман опять так же наклонится, то да, — он вспоминает лицо, которое до боли напомнила нечто страшное и греховное — директор не был похож на святость.       Сменив заляпанную и кровью, и пылью футболку на спальную рубашку — одну-единственную, Сону не застегивает пуговицы, он с тихим шипением проводит по рёбрам пальцами. Костлявые — вточь рыбёшка, ещё и впалые местами. Сонхун молча закрывает дверь туалета и, не смея разглядывать соседа, пробирается к кровати, стягивая с неё узорчатое покрывало. Им в тишине хорошо, а говор за день осточертел — всюду орут и пыхтят: то девушки на улице, то старые уборщицы.       Ужин через полтора часа, и Сонхун, изголодавшись, идет в столовую за сэндвичами с курицей и шоколадным молоком. Он не задерживается, в столовой небольшая очередь из нескольких парней, остальные — шастают по жилым этажам и улице. А Сону с шепотом молитв под нос перебирает вещи, согнувшись пополам, как дряхлый диван, ему не страшно одному, но стыдно перед днём светлым. Сону верует в Господа по родительским прихотям, с детства всякое мерещится, и о девиантности не думает — грех сотворит.       А крест треклятый-то висит над окном, и Сону боится ночью глаза раскрывать. Дно ящика трещит, вещи валятся в последний — где книга прячется и грязные футболки. Он выдыхается и валится истерзанной асфальтом спиной на тонкий ковёр, и в комнату вваливается Сонхун с полиэтиленовым бесцветным пакетом.       — Скоро Дойл придёт, подумает, что тебе мячом мозги прошибло, — откашливается Сонхун, посмотрев на парня сверху; он ставит пакет на низкую тумбу и вытаскивает две картонные коробки с пухлыми сэндвичами. — Они должны быть вкусными. Встань с пола, спину застудишь, там кондиционер же.       Сону морщится, но встаёт, схватившись за протянутую тонкую ладонь. У него деньги хранятся в спальных вещах — толстый кошелёк с несколькими зелёными бумажками и кучей железных монет. Он протягивает Сонхуну доллар, но сосед морщится и отмахивается, сказав, чтобы Сону в следующий раз платил, — им легче будет.       Сэндвич на вкус — пыль, мясо в нём безвкусное, у Сону желваки сводит, но он вгрызается в хлеб и глотает. У еды для него нет цвета, когда органы скручивает в стрессе. Внешне он не жилец, весь бледный и ссохшийся. В день ест понемногу и от воды отказывается, медленно привыкает к смененной обстановке. Глаза мозолят бесцветные стены и потертая мебель, ещё и крест, весящий в комнате, как спасение Троебожия.       — Это… — начинает Сону, проглатывая непрожёванные куски хлеба. — Когда отходил на перерыве в туалет, столкнулся с Ники, — Сонхун отрывается от пластиковой короткой трубочки и хмурит густые заросшие брови. — Почему они так относятся к Беверли и Дани? Он мне такой: «Марш — не лучшая компания».       — Не слушай никого из них, это бред, — отмахивается Сонхун, заглотнув вместе с молоком крупицы жжёного воздуха. — Я бы не стал слушать человека, который общается с малолетними убийцами. Бауэрс попал в пансион из-за того, что чуть не задушил маленького ребенка, — кусок в горло залетает, и Сону давится, впихивая в рот пожёванную трубочку. — У него отец шериф этого округа, поэтому по малолетке не закрыли. Сюда редко попадают по собственному желанию.       По глазам видно: Сонхуна не вынудили, но причина есть, и громоздкая; они не близки, Сону не заставит исповедаться перед ним. Придёт время, и Сонхун позволит покопаться в его прошлом. Еда вкуснее в молчании, парни не перебрасываются словами, лишь жуют и сёрпают теплым шоколадным молоком. К приходу медика, Сону разваливается на кровати, подложив под отбитый копчик свёрток из покрывала. Его с ног до головы осматривают и оставляют блистер с безрецептурным обезболивающим. Мистер Дойл просит Сонхуна принести ужин соседу в комнату — он договорился с поварихами около получаса назад, но Сону отказывается, смахивая на сбитый аппетит, снимая с Сонхуна обязанности ухаживания.       Впервые за пару недель Сону спит без искажённых снов, накрывшись тонким одеялом. Его не морозит и не штормит из стороны в сторону. Перед закрытыми векам не маячат измученные родители. Усталость сожрала, начав с обнажённых ступней и закончив приоткрытой макушкой.

━━━ • ✙ • ━━━

      Отец на еженедельную святую мессу ходит в утро субботы, в соседнюю уютную церквушку, которой по вечерам прислуживает. Сону в ней был, разглядывал узорчатые стены, будучи десятилетним мальчишкой. Его мать за крохотную ручонку держала и слушала священное писание, а следом и молилась, как прокажённая. Сону никогда не нравилось убранство храмов — страшно и настораживающие. И в дрожь бросало всегда, когда мать на несколько шагов от него отходила, чтобы со священником поговорить. Одежда богослужителей странная, особенно безликих монахинь, бродящих по участку туда-сюда. Облачение их, как у подружек сатаны, — все в чёрной ткани и с громоздкими крестами на шее, вточь ошейниками.       Месса в Сент-Огастин по воскресеньям, в Божий выходной, она проходит в небольшом местном храме Святого Августина, разделяющем территории пансионов. В него ходят местные через главные двери, исповедаются и молятся. Сону и монахинь, и священников видел, расхаживающих за каменными тюряжными вратами. Его страх — столкнуться с ними глубокой ночью через тонкое оконное стекло.       К половине двенадцатого на крыльце собираются девушки и юноши из хора, а к нулям на циферблате — остальные. Сону стоит рядом с Сонхуном, разглаживая на рубашке складки дрожащими пальцами. Не готов он вновь окунаться в принужденность, слова отца в голове всплывают о долге перед Богом. Мистер Коулман и миссис Морган запускают воспитанников по очереди: кому-то поправляют вороты, кому-то волосы. Но Сону не трогают и отправляют вслед за Сонхуном. Деревянные лавки скрипят под весом пришедших. Они с Сонхуном занимают предпоследний ряд, и отыскавшие их в толпе сестры Марш устраиваются рядом.       Месса начинается со звоном позолоченного колокола. Священник выходит на кафедру, еле перебирая ногами под толстым слоем одеяния. Сону опускает глаза в пол, на лаковые туфли и не вслушивается в обезличенные слова. Но рядом сидящий Сонхун сосредоточен, как и девушки, хоть и напряженность Даниэлль ощущается из-за соприкосновения бедер. Впереди песнопения — хор из молодых послушников, Сону в нем видит девушку, часто ходящую с Ники нога в ногу. Молодые голоса звучат красиво и четко на фоне старого духового органа. Но Сону не нравится, он давится в тревоге и ссутулится на лавке, зажмурив слезящиеся глаза. Ему многое внушали: Бог не любит то, сё, и Бог не поощеряет таких как он — переполненных греховностью. Поможет одна лишь многочасовая и искренняя исповедь перед божьим посланником. Но Сону во сне себя задушит, главное — наедине не тухнуть со святыми.       По окончании многим предлагают присоединиться к хору Сестры Дороти, которая робко стоит рядом с учениками и хвалит за проделанную работу. Но Сону отвращает — он срывается к выходу и крутится у рамки, дожидаясь Сонхуна, разговорившегося со священником. У них есть время на получение советов или ответов на вопросы. Сону, пытаясь развидеть муть, вертит головой и впечатывается во что-то мягкое или в кого-то. Подняв глаза, он видит те самые, ярко-зелёные очи, и замирает, а Ники хмыкает и скрывается из виду.       — Сону, дорогой, ты как себя чувствуешь? — на смену Ники приходит его отец, заслоняя свет. — Я не стал сообщать твоим родителям, если посчитаешь нужным, то я дам тебе им позвонить, — мужчина по-доброму улыбается и треплет морщинистыми пальцами причесанные волосы на макушке.       — Спасибо, мистер Коулман, не стоит лишний раз отвлекать их от своих дел, — хрипит Сону, вжавшись покарябанной спиной в колонну. — И извините за предоставленные мною неудобства.       — Что ты, сынок, не стоит извиняться за такое. Если возникнут какие-нибудь проблемы или просто нужно будет поговорить, двери моего кабинета всегда открыты. У вас, парней, сейчас такой возраст, когда нужна опора ближнего, — лёгкие сдавливает, Сону прикусывает щёку изнутри и растерянно кивает. Не часто его заботой обдают, от которой ни душно и ни дурно.       Коулман учтиво извиняется за короткий разговор и отходит, втершись в компанию позвавших его наблюдателей. Сону потерянно оглядывается, увидев Сонхуна, направляющегося к нему, и выдыхает скопившийся в легких жженный воздух. Рядом с соседом спокойно — Сонхун не оберегает, но помогает. Им разрешают покинуть храм и подождать остальных снаружи, рядом со ступеньками. Там и остальные: Беверли остервенело оглядывается и прячется от глаз людских. Её жест настораживает, но Сону не тычет в неё пальцами и не бежит следом. Девушка появляется спустя пару минут, обтряхивая бледные ладони об рубашку, которая завязана на ее бедрах.       — Ну ты совсем охренела курить за храмом, — Сонхун складывает руки на груди и давит на Беверли осуждением, которое она не воспринимает всерьёз.       — Я видела, как Сестра Дороти там курила, решила показать, что не одна она такая грешная, — устало усмехается Беверли. — К тому же тебе какая разница?       — Ты права: никакой, — они замолкают, смерив друг друга раздраженными взглядами.       Сону не вклинивается в их разговоры, предпочитая молчать в стороне. Беверли забирают на пару минут раньше: Даниэлль из храма выходит и обхватывает за локоть, попрощавшись с парнями. А Коулман воспитанников собирает в кучу и пересчитывает. После мессы у них про запас всё то время, что остаётся до отбоя.