Исповедь перед распятием

━━━ • ✙ • ━━━

      Наступивший Сочельник приносит с собою краски в небольшой домик, в обыденности занятый только одним человеком — скучающей матерью. Она очевидно страдает, возвращаясь поздним вечером с работы в пустеющую обитель. На родине у нее было все: любящий муж и здоровые дети. Но отныне Союн видит свою семью только раз в год — на рождественские выходные, когда супруг отпрашивается на работе, а старшая дочь уходит на каникулы в спортивной школе.       Разделение семьи не принесло счастья никому из них. Мать живет надеждой, что когда-нибудь их очаг воссоединится, дети оторваны друг от друга — нить их родственной связи обезображена, но отец неправильно свеж. С каждым годом Сонхун встречает его все более молодым. По застольным разговорам ясно, что родному человеку наскучила семейная жизнь. Все стали до щемящей боли в груди чужими.       Пока руки опущены в холодную воду — нужно перемыть овощи на гарнир, — Сонхун наблюдает за матерью, стоящей возле плиты. Приезд старшего ребенка и супруга не сделал ее счастливее; хоть и в глазах других людей Союн всесильна и горда, то в кругу семьи она бесхребетна. Ее пепельно-блондинистые волосы на теплом свету домашней лампы видятся тонкими и седыми. Союн стареет в одиночестве, цвет ее кожи некрасиво зеленеет. Мать для Сонхуна, как показатель неудавшейся семейной жизни. Может когда-то все и было хорошо между ними с отцом, но не сейчас.       — Сынок, домывай картошку с перцем и отдавай Сохен, — заметив, что Сонхун засмотрелся в ее сторону, Союн слабо улыбается. — Ох, уже вечереет. Нам бы поторопиться всем, — спохватывается женщина.       — Ты как всегда, мам, — Сохен, почти вточь уродившаяся с таким же лицом как у брата, невесело хмыкает, сдув с лица черную прядку волос. — Папа еще даже елку не привез. Представляю, какие сейчас пробки, Сочельник все же. У нас обычно поспокойнее.       Хоть и лицом они схожи, что зачастую подобает разнояйцевым близнецам, в поведении они разнятся. Когда Сонхун спокойный и вовлеченный, Сохен — особенно вспыльчивая, ей близка беспорядочность. С последней встречи в сестринском лице что-то изменилось, и Сонхун вглядывается, пытаясь понять — все-таки больше года прошло. Она ростом вытянулась, в талии сузилась, а ее до сего дня маленькие груди обрели объем, похожий на тот, что носит мать.       Взгляд у нее повзрослел — понимает Сонхун, на мгновение уловив блеклость в самой сердцевине глаз. Но сестра быстро отворачивается и накрывает лицо растянутым рукавом домашнего кардигана. Они давно не близки.       — Все-таки как же я рада видеть вас вместе, — воодушевленно щебечет мать, пока полоскает в холодной воде руки. — Так выросли… Взрослые уже такие. Еще немного и покинете меня насовсем.       — Перестань, мам, — Сохён никогда не понимала проблемы матери, отдалившись от нее слишком рано. В отличие от Сонхуна она не видит, что творится с Союн в полном одиночестве.       Будучи начитанным и вовлеченным, Сонхун способен внимать те вещи, что скрываются под слоем обыденной пыли. Его мать — человек привыкший к любви и детям, неспеша сходит с ума; с каждым подаренным Богом днем на ее белокурой голове проклевываются уродливые седые волосинки. Союн следит за собой, как младая девица, но старость на лице остается прежней — морщинистой.                    Вскоре возвращается отец, затаскивая на плече живую елку, купленную на предновогодней ярмарке. Такие в Ларедо проводятся на въезде в скромный городишко: в ряд выстраиваются шатры и палатки, на витринах которых стынут горячие вкусности и мерзнут самодельные игрушки по тридцать центов за каждую. Сонхуна отправляют на чердак за коробкой с украшениями, пока старшая сестра и отец ставят елку, обкидывая ведро с промерзшей землей старыми тряпками. Мать гремит посудой на кухне.       Время — оно не то; в детстве, когда им с Сохен было лет по семь, Сочельник ощущался иначе. В их доме проносился звонкий смех, мать пропадала на кухне не одна, а с отцом, тогда любящим ее. И выглядели все свежо — молодо.       Возвращаясь в гостиную, Сонхун отрывками зрит детство: то, как они с Сохен бегали друг за другом, пытаясь выхватить хрустальную игрушку; то, как родители ругали из-за баловство и следом целовали в лбы. Конец всему приятному настал еще тогда — после падения.       Уже за большим кухонным столом, перенесенным отцом и Сонхуном, сидит воссоединенная семья, которую разделяют не только приготовленные с обожанием блюда. Между ними пропасть длиною во время. Они накладывают кушанья в тишине, но пред трапезой Сонхун, под стать тому, что верен Богу, шепотом и никому не мешая, бормочет благодарственную молитву. Для семьи его пристрастия чужды, но не осуждаемы. Ведь Сонхун добровольцем подался в Сент-Огастин. На него недолго смотрит Сохен, вовсе не привыкшая к традициям братского верования.       — Союн рассказывала, что у вас в школе несчастье случилось, — отец, хлебнув апельсинового сока, алкоголь он не чтит, перебивает тишину. — Совсем что ли за детьми не следят? У тебя там все нормально? Недоброжелателей нет?       — Будто тебя и вправду это волнует, — несдержанно отвечает Сонхун; ласка, покрывающая безучастность, ему не симпатична.       — Придурок! — голос Сохен визгом влетает в уши, и Сонхун морщится. — Веди себя хоть за столом нормально!       Прежде красивое и расслабленное лицо Сохен искажается в недовольстве. Девушка привстает на стуле, облокотившись ладонями на край стола. Они с Сонхуном перестали понимать друг друга давно — с момента рассоединения. Сестра с рождения была отцовской дочуркой, ластилась к нему и задабривала, питая большую симпатию к нему, нежели чем к матери. Взрослея рядом, Сонхун наблюдал, как она молчала, стоя рядом с матерью, но когда возвращался с работы отец — избалованно верещала. Они не похожи — и никогда не были.       Рядом сидящая мать, смыкая боязливо губы, дрожащею рукой обхватывает ладонь сына под столом. И Сонхун чувствует какую-никакую поддержку родного человека. Хоть Союн и не показывает разную материнскую любовь, но Сонхун — ее единственный ребенок.       — Тише-тише, дорогая, — вымученно улыбается женщина, поглаживая сыновью руку под столом. — Он не специально, — Союн успокаивает девушку мягкой просьбой.       — Ну мам… — Сохен поглядывает на родителей поочередно, но и так заметен потухающий блеск в глазах, когда в зрачках отражается лицо матери.       — Лучше расскажи, как у тебя дела? Как дела у тебя с твоей девчонкой, давно мне фотографий не высылала, — мать подпирает впалую бледную щеку костлявой ладонью и блаженно улыбается, поглядывая на смутившуюся Сохён.       Куринная кость камнем в горле встает, и Сонхун прижимает ладонь к груди, сжав ткань рубашки. В его глазных яблоках зрачки сливаются с радужкой — пропадают. Сохен лишь кидает короткий взгляд на брата и улыбается Союн, криво — в отцовскую породу, — но красиво, как мать. Молчание больно бьет под дых, Сонхун жадно глотает апельсиновый сок из им же заляпанного маслом стакана.       В их семье никогда не было принято говорить о интимном — любви. Они с Сохён с детства страшились симпатий, ведь карьера важнее. Но теперь семьи две: в одной чувства обыденность, в другой — запредельность. Сонхун скрипит челюстями, зависть гложет изнутри, он никогда не говорил матери о том, что тоже умеет зависеть.       Сохён всегда была такой: беспечной и самовольной. Сонхун с малых лет знал о ее пристрастиях, а теперь наслышаны и родители. Он думал, что единственный, кому сестра открылась, верил, что причина — возможное непринятие сексуальности родными людьми, которые прежде придерживались консервативных устоев.       — Мы немного повздорили с Синью… — начинает сестра; видно, как дрожат ее розовые губы. — Её родители против нашего общения.       — Милая! — вздыхает мать, прикрыв ладонью раскрывшийся рот.       Сонхун — он всегда желал быть похожим на сестру, хотя бы во снах — в лживых представлениях. Но им никогда не стать одним целым. Господь распорядился так: младший ребенок выживает, а старший — забирает любовь и зверски обходится с нею.

━━━ • ✙ • ━━━

      Родители передали свитер, темно-красный — вязанный такой, теплый и пахнет домом. Выпечкой, которую мать готовит лишь в Сочельник. При виде него Сону не издал ни звука, выхватил пакет из рук охранника, не поблагодарив. Сначала скрутило органы, сердце кишками обвязало, но немного погодя надел, укутавшись в нем по нос.       В комнате одиноко, без Сонхуна тошно и страшно. И Сону не знает: вернется ли тот вообще или, как остальные, покинет Сент-Огастин навсегда, в связи с последними ужасающими событиями. Коридоры пансиона опустели, поздним вечером ходить по ним стало еще страшнее. Говорят уже не иконки, а все: стены, как гниющий желудок, сужаются, окна — пропускают множественные силуэты.       Но Рождество Христово состоялось. Хор величественно пел голосами молодых девиц и юношей. Пуганные воспитанники набивали рты слабосоленой безвкусной едой после завершающей третьей мессы в полдень. И дома было такое, родители заставляли не спать сутки, ведь встретить год — обязанность прихожан.       Родившись в такое время, ведомое по-своему, на плечи налегает обязанность также следовать всему, что навязывают близ стоящие люди.       В храме, в который их завели в полночь, свет озарял лишь потолки, изрисованные фресками. Сколько Сону не пытался смотреть на ноги, глаза возвращались к верху — к Святой Деве Марии, убаюкивающей младенца. Вспоминая богослуженческую ночь, во взгляде тлеет моросящий ужас. Везде ему виделась тень упокоенной подруги. Беверли, как лунный проблеск, скользила по стенам и пряталась за узкой спиною скорбящей сестры.       Помнит Сону, она еще гуляла вокруг них — больной компашки. Беверли смеялась и оббегала хмурых некрасивых парней, непозволительно смеющихся, как фермерские свиньи. Сама улыбаясь, девица гладила и шелковистые патлы Ирохи, которая играючи пихала брата локтем в ребра. Беверли и к Ынче, поющей в хоре, пристраивалась, но уже по-иному — с комично искривленным лицом.       Словно она — тень. В памяти Сону Беверли навсегда останется живой, пусть его и загрызут заживо больные бредни. Несколько месяцев подарили Сону все: радости, разочарования и неистовые боли. Он благодарен Господу Богу за принесенное на ладонях счастие.       В богослуженческий день Беверли оберегала их, укутывая в моросящие объятия. Сону точно видел, как она ласкала узкие сестринские плечи и перебирала потускневшие волосы.       Собираясь на вечерний факультатив, оставшийся единственным в расписании, Сону не раз обходит комнату, которая после отъезда Сонхуна ничем не изменилась. Он не перекладывал вещи, не убирался — пыли нет. От бездействия за все дни только сам Сону слоем воняющей плесени покрылся. Не ожидал ведь, что привяжется к некогда незнакомому человеку и не сможет находится без него на людях. Сонхун стал своеобразной опорой — ангелом-хранителем в осязаемом обличии.       Дышать тяжело, ноздри проедены смешавшимися запахами сырости и гнили. Сону накидывает подаренный родителями то ли алого, то ли кроваво-красного цвета свитер поверх рубашки и с записной книжкой в руках выходит из комнаты. Того гулкого говора нет — настораживающе, но он торопливым шагом добирается до крутой лестницы. Ступенька за ступенькой, словно Сону попал в бескрайний омут, выход из которого только на поверхности. Он спускается с полным слюнями ртом от того, что нервно задерживал дыхание и облизывал языком раздраженное нёбо.       На первом этаже еще тише, по вечерам все прячутся в комнатах и отдыхают, а учителя разъезжаются по домам. Порой Сону видит старую ворчащую уборщицу с дряхлой прогнившей тряпкой в руках и ведром с водой, которую она меняет крайне редко — когда запах подгоняет рвоту.       Чаще, чем ворчащую старуху, Сону видит охранника, неопрятного мужчину, чья жизнь кончилась здесь, в Сент-Огастин. С утра до ночи он сидит в будке, напоминающей охотничий домик в глухом лесу. Его легко надурить: пара слов — и двери открыты. Но Сону не пытался, нечего ему на улице делать, много гнету.       Следуя за тенью по пустому коридору первого этажа, Сону не раз оглядывается, страшно ему — отвратительно страшно. Очередной шаг его преследуется никем. У двери в обезличенный кабинет гарью пахнет, знакомой жженностью. Сону выдыхает и дергает запотевшую ручку; он входит, не видя ничего, кроме темноты под слоем кожи на глазах. И по сторонам не оглядывается, как остолбеневший на месте топчется.       — Она еще не пришла, — тот, кого слышать Сону не желал, говорит совсем не вовлечено, бесстрастно листая пожелтевшие страницы книги. — Привет?       Слова в глотке камнем застревают, и Сону молчит, давясь кислыми слюнями. Он прижимает язык к нёбу, так и шагает вперед — к столу: во внимание не берет то, что весь кабинет заставлен коробками с книгами, скрепленными друг с другом бечёвкой. Помимо них со стен сняты и портреты, которые за собой оставили следы на грязной побелке. На учительском столе тяжелая кожаная сумка и большая коробка из-под зимних сапог. Сону ослеплен; он садится на скрипящий стул и зарывается в руках.       — Отец сказал, что в этом кабинете будет ремонт, но миссис Кэмпбелл почему-то не сообщила, — незачем объясняет Ники, захлопнув пыльную книгу; Сону сжимает челюсти.       Ворот свитера душит, шерстяные нити вьются вокруг шеи. Сону выдыхает в рукав и прикрывает опухшие глаза, надеясь потеряться в тишине. В кабинете пахнет снегом, прохлада от которого сочится из открытой деревянной форточки. Зима цветет не как годами ранее, она иная — впитавшая в себя горечи и радости всего народа. Сону поднимает голову, смотря на украшенную тонким слоем снега улицу; окна выходят на беседку, которую с приходом зимы заставили железными стульями, осенью стоящими возле спортивного поля.       Беседка память хранит, приятно-неприятную. В ней они все собирались на перерывах и перед отбоем, обсуждали всякое: тогда Сону и наслушался о плохом, об ужасах, творящихся за стенами пансионов. Помнит, как дрожа Даниэлль рассказывала о приставаниях и издевательствах, а Беверли вслух вымаливала расплату за содеянное. Один Сонхун недовольствовал, говорил, что не людям решать, кого жизни лишать. Чуть дальше, возле библиотеки Ники глотку рвал, призывал не водится с порочными нечистыми сестрами. Ничего толком не объяснял, лишь жалко просил. Но его мольбы не имеют цену для Сону, особенно после случившегося в души. Низший необдуманный поступок, им Ники показал, что сам стоит гроши.       — Мальчики, что вы здесь… Ох, я не предупреждала же! — врывается в кабинет миссис Кэмпбелл, продавливая тонкими каблуками прогнивающий линолеум; она держит в руках толстую папку с распечатанными листами.       — Все в порядке. Я пришел, чтобы если что ребятам сказать о небольшом переезде, но никто, кроме Сону все равно не появился, — Ники поднимается из-за стола, задев бедром одну из коробок, и шикает.       — Раз вы только вдвоем… поможете перенести коробки в бывшую химическую лабораторию? Там еще летом все убрали и занесли столы, — учительница неловко улыбается; она двигает коробку на столе в сторону и выдыхает. — Простите, что так получилось.       — Где лаборатория находится? — негромко спрашивает Сону, поднявшись. Миссис Кэмпбелл спохватывается и обеспокоенно смотрит на воспитанника.       — Мальчик мой, не температуришь? — женщина подходит ближе, собирается приложить ладонь ко лбу, но Сону невольно уклоняется — поддается противоречивым чувствам. — Хорошо, хорошо, Ники покажет, я тоже потихоньку понесу.       Неудобно. Все пересечения с Ники ощущаются подстроенными, как некая сценка, продуманная кем-то. Сону не хочет окончательно разочаровываться в человеке, все же его растили понимающим и умеющим прощать. Он бесшумно поднимает одну из тяжелых коробок и направляется к выходу, не дожидаясь парня, застрявшего в разговоре с учителем. Та ему руками во все стороны показывает, по-родительски улыбается и отправляет вслед за Сону с несколькими стопками старых книг, некоторые из которых расходятся на нитки в корешке. Пыль шлейфом тянется за ним, запах дряхлости щекочет ноздри.       — Сону, подожди, пожалуйста… — в глухом коридоре тихая просьба Ники обретает громкость. — Вместе пойдем, — он несколькими широкими шагами добирается до Сону, спрятавшего лицо за высокой коробкой.       В последние дни по-особенному тяжелые Сону так и не обращался к Господу, не молился, как тогда — в сезон пожаров, — надеясь на родительское благополучие. Он почти отрекся, мысли злые потерял, хотя порой винит во всех проблемах Всевышнего. Тот же видит страдания, но ничем не помогает, лишь насмехается.       Ники, догнавший его, прижимается плечом к плечу и пропускает неловкий смешок, отодвигаясь. Прикосновение ощущается животным укусом, которое парализует все естество. Сону выдыхает сквозь зубы: он боится осечься о свои же слова, если попытается заговорить. Мысли отнюдь не хорошие — от них в липкий жар кидает. Прикусив чуть синеватую губу, Сону крепче обхватывает коробку и затормаживает со скрипом подошвы форменных туфель, вслед за ним замирает Ники — так, что книга из скрепленной стопки валится на пол.       — Как ты? — юноша не наклоняется за упавшей книгой, он подходит к Сону и обеспокоенно ласкает скривившееся лицо глазами. — Все хорошо? Тебе плохо? Сону? — догадавшись, что ни один вопрос не будет поощрен ответом, Ники неловко склоняет голову вбок; связанные меж собой книги разом валятся на холодный пол, напряженная челюсть дрожит.       Ни звука помимо. Ники опускается на колени рядом и впивается отросшими тонкими ногами в кожаную обложку книги, оставляя полукруглые, подобные отсеченному нимбу следы. Сону не смотрит назад, упрямо шагает вперед, словно в ушах нет напрягшихся перепонок. В ином раскладе, он бы постарался помочь и подождал бы, но Ники воспаляет в нем каждую подрагивающую жилку. И шаги его, верно звучащие за спиной, раздражают; слезы мелкими крупицами скапливаются в уголках глаз. Сону пытается проглотить огромный желчный ком, вылезший из глотки в пасть, но тот бесщадно продолжает проедать язык.       — Ты… обижен на меня… — шепотом начинает Ники, догнавши парня у двери в лабораторную. — Я просто хочу понять, почему ты со мной не разговариваешь… Из-за… Из-за того отсоса в душевой? — в голове у Сону не вяжется, почему несколько нахваленный всеми Ники, мыслит узко и озабочено.       В воспоминаниях все: от непристойностях, вытворенных ими не так давно, до заплаканных вымученных глаз Даниэлль, которая посыпала могилу своей сестры землей и рыдала остатками слез. Отвратительная смесь мыслей душит, как упитанный удав, и Сону поворачивается, решаясь посмотреть на ненавистное лицо. Не может — слезы пеленят взгляд. Рыдания вырываются наружу тихим всхлипом, уродующим уставшее лицо. Не в первый раз Ники выводит его на эмоции совершенно нежеланно.       — Я ни черта не понимаю, Сону! — голос дрогает, и Ники зажмуривает глаза, боясь открывать, ведь чужие слезы для него уничтожительны. — Сону, пожалуйста… Я хочу, блять, понять!       Вместо уставшего лица, с подрагивающими венками на сморщенном лбу, Сону видит ее — красивую, с рыжеватыми волосами подругу. Глаза путает, словно прежде они были одинаковыми. В зеленых радужках нет святых черт — в них нет ничего, что бы успокоило Сону и позволило довериться. Слезы выжигают солью красные следы на щеках; зуд мнимо отвлекает от мыслей о том, что они могут быть чем-то схожи. Видение расплывается, и Сону хватается взмокшей ладонью за ручку, едва удерживая тяжелую коробку в другой; дверь распахивается с режущим скрипом пред лицом Ники. Но парень не смеет шагать вслед за Сону, обмякает на месте — так и не услышал ни слова; голос его забылся в голове.       Решает бросить книги у двери, дать время отдохнуть — и уходит, теряя под ногами землю. Сону оставляет коробку на столе и падает на пол, прижимая к себе дрожащие колени. Его бьет в истерике, которую выплеснуть он не имеет возможности — стены слышат все. Стянув сухие губы в тонкую полоску, Сону вжимает лоб в острые колени и сдержанно, но глубоко дышит.       — Ублюдок… тупая мразь… — шипит он сквозь щели меж сжатых зубов и ногтями карябает шершавую ткань брюк. — Ебучий уебок… — Сону выплескивает слезы на колени, кожа которых чувствует соль ярко и покалывающе.       Боль гложет по косточке; он поясницей, прижатой к стене, чувствует холод за окном. А Беверли гниет в нем, укутавшись такой же промерзшей землей, как единственной надеждой на тепло. Рядом ведь нет вечно теплого тела излюбленной сестры. Сону давится всхлипом потому и кашляет в кулак, обросший синевой вен. Он может только предполагать и ненавидеть, но не смеет плеваться обвинениями.       — Гребаный Иисус… Ебаное божество, если вы существуете, то почему это все происходит со мной? — а внутри сердце сжимается, с детства запугивали и благодарность Богу вбивали если не словами, то кожаным ремнем. — Сону, спокойно…       Схватившись ослабшей рукой за стоящую рядом парту, Сону одним рывком поднимается, отряхивая себя сзади от застоявшейся пыли на дощетчатом полу. В голове мусор, на лице — подсохшие дорожки слез, подобные ножевым шрамам. Ники оставил его в покое, не дергал дверную ручку и не топтался за стенкой. Он сам выглядел не живо — по-страшному устало, из него сочилось изнеможение. И Сону неправильно считает: заслужил страданий и по более, чем те, которые отражаются на его лице морщинами и бледностью. Им не о чем говорить без истерик, криков и драки.

━━━ • ✙ • ━━━

      Пробуждение наступает сильно раньше, чем мог позволить себе Сону. Холод щекочет обнажившиеся во сне коленки; тоненькие струйки мороза оглаживают живот под родительским свитером. Сону сбрасывает одеяло на пол и обнимает ноги, сощуренными глазами ища часы. Он натыкается на невысокий узкий в плечах силуэт и зрачки в его глазах сужаются, а сердце больно ударяет в грудину. Со дня похорон Беверли не отпускает, не желает пропадать из памяти, потому и издевается над ним. Сону уверен: Даниэлль страдает не меньше, за нее страх сильнее — вдруг в одночасье не выдержит смотреть на очертания усопшей сестры. Он громко вбирает ноздрями промерзший воздух и трет ладонями глаза до мазутных пятен под веками.       Силуэт растворяется в воздухе, как сизый дым. Время — еще нет шести утра. В выходные дни им не позволяют сильных излишек в отдыхе, завтраки всегда по расписанию. Сону поддевает пальцем одеяло с пола и накрывается целиком, чувствуя прохладу кожей. Так и засыпает: с устрашающим видением, острой болью в голове и боязнью разлеплять веки.       Его будит смесь голосов, кружащих по комнате, и тихий топот на противоположной стороне комнаты. Сону спихивает нагревшееся одеяло в ноги и с прищуром смотрит в широкую мужскую спину, пытаясь зацепиться за знакомые черты. Сонхун поворачивается к нему лицом и сочувствующе кивает — все же разбудили своим приездом. Его мать входит в комнату с небольшим картонным пакетом, цокая маленькими каблучками.       — Ох, милый! Мы тебя разбудили! — дивится Союн; в ее лице не заметны изменения, разве что сам Сону не особо запомнил женщину. — Наверное, мне уже пора. Сын, ты же сам справишься с вещами? — она ставит пакет на заправленную кровать и подходит к парню, кладя руки на плечи.       Видно, что страшится за дитя; оставлять свое чадо в месте, где стены кровью облиты — неправильно. Союн слабо улыбается и дергает Сонхуна за щеку, оттягивая ее в подобии полуулыбки. Тот хмыкает, отодвигает мать от себя, но все равно любяще улыбается. Сону не смотрит в их сторону, он пытается удержать тепло под одеялом. В груди скрежет — скучат тоже по родительской ласке. Мать у него добрая и нежная — раньше таковой точно была. Союн одаривает бледную щеку сына прощальным поцелуем и подходит к кровати, забирая маленькую кожаную сумку. Она машет костлявой ладонью Сону и выходит из комнаты, оставляя стоячий запах спиртовых духов.       — Ты как, Сону? — начинает Сонхун, прокашливаясь в ладонь, и садится на заправленную койку; его отчего-то напуганные глаза смотрят сквозь Сону, на побеленную стену.       — Сколько времени? — парень спрашивает скорее, чтобы перебить, нежели из-за необходимости. Он скидывает остатки одеяла на пол и поднимается. — Скоро завтрак, я пропущу… Мне надо к Беве… к Даниэлль, — больно осекшись, Сону сдирает зубами кожицу с сухих губ.       Язык онемел, как и воспалилось нёбо; молчание понесло за собой неприятные последствия. Он почти ни с кем не говорил, не ел и не встречался взглядами, в них нет сочувствия. Смерть Беверли осталась бесследной, скорбят двое: он и бедная сестра, оставшаяся одна, без родителей и защиты.       Сону наспех, трясущимися руками, натягивает мятые брюки, обувает туфли без носков и накидывает на футболку куртку, которая неприятно обволакивает прохладой. Сонхун лишь смотрит ему в спину и возвращается к раскладыванию привезенных вещей. В коридоре еще прохладней, мимо проходят воспитанники, чьи лица Сону видит расплавленно, местами некрасиво. Сталкивается с кем-то и без извинений бежит вниз по лестнице; он теряется в толпе изголодавшихся парней, врастая ногами в деревянный пол, пока бесформенная масса не растворяется. На пути к выходу во двор Сону останавливает пропахший сигаретным дымом охранник.       — Парень, время завтрака, ты куда собрался? — мужчина хрипит, почесывая седую бороду. — Живо в столовую, — но Сону не слышит его, дергая за железную ручку двери.       — Выпустите, — он нелепо грубит, поддавшись смешавшимся чувствам: внутри борется страх перед взрослым и боязнь не успеть к Даниэлль.       — Тебе нужно в столовую, иди, — настаивает охранник, расставив дряхлые руки по бокам.       — Мне мистер Коулман разрешил! — не врет, продолжая дергать ручку; теплые пальцы липнут к обмершему металлу. — Пустите.       — Иди, это будет у тебя на совести, если ты меня обманул, — охранник хмыкает и открывает двери одним из ключей в большой ключнице.       Запах морозной свежести ударяет в нос, заправив куртку, Сону идет по протоптанной тропинке к Сент-Марии; его не ждут, навряд ли девушкам понравится вторжение на их красиво-грязную территорию. Но сердце в тревоге бьется, метаясь из угла в угол в грудной клетке. Даниэлль не ест, отказывается пить и не посещает занятия, загнивая на пожелтевших от грязи простынях, Беверли потихоньку забирает ее, приходя во снах и появляясь тенью на свету луны в середине комнаты. Сону знает: Даниэлль страшно, невыносимо находится одной в опустевшей комнате, потерявшей голос.       Идя по слякоти к пансиону, он смотрит под ноги стеклянными воспалившимися глазами; неужели, людская жизнь зависит от ближнего своего… Сону не теряет мысли о том, что в смерти подруги виноваты они, изверги и посланники из адова мира. Нельзя нелюдей называть божьими детьми. Сону перестает верить в тех, кто по словам родителей подарил им его; не может жизнесоздатель так издеваться над столь прекрасных людях. Беверли не была хороша собой, имела осязаемые изъяны, но сердце у нее большое, чувственное.       Сону останавливается там, где часто ловил Беверли с зажатой меж пальцев сигаретой. Оттуда видна и беседка, в которой они скрывались от палящего техасского солнца, ведь Ларедо больше всего одарена им. Нос щекочет знакомый запах ментола, и Сону испуганно поворачивает голову, замечая сгорбленный невысокий силуэт под навесом. Легкие стягиваются, дыхание замирает. Он как во сне идет по мутной тропе в бездну, не различая виды по сторонам. Неужели снова мерещится. В голове вата, которая неприятно сминается в комок.       — Беверли? — недоверчиво, но возбужденно окликает Сону, прищурившись.       — Сону… — видение растворяется в воздухе, тонкий голос бьет под дых.        Под навесом стоит Даниэлль, некрасиво сгорбившись. Ее сальная кожа и грязные темные волосы блестят на промелькнувшем свету утреннего темного неба. Она стоит в пожелтевшей ночнушке, скрывающей худые ноги до колен, пальто на ней незапахнуто. Меж пальцев тлеет тонкая сигарета; Сону опускает глаза на слякоть и выглядывающую желтую траву, по ней раскиданы бычки и почерневшие спички. Даниэлль подносит к синим губам сигарету и давится горелым дымом, но глотает его, отравляя легкие. На щеках застывшие слезы, а сами глаза краснющие с лопнувшими капиллярами. Она выглядит страшно, будучи до костей исхудавшей за минувшие после похорон дни, побледневшей с поредевшими волосами. Девушке не дают покоя и не оказывают помощи. Любящие родители бы отправили на лечение, но вокруг только равнодушные учителя, поящие ее валерьянкой.       — Если я буду курить… Может меня тоже убьют? Может я тогда встречусь с Беви? — улыбаясь с бычком во рту, бормочет Даниэлль. — Я скурила уже десять… Беверли много курила, когда нервничала. Мне не нравилось, как пахли ее губы и волосы после этого… — Даниэлль пусто смотрит на Сону, в ее глазах зияют черные дыры увеличившихся зрачков.       — Ты давно здесь? — несмело спрашивает Сону, подходя ближе.       — Открой рот, — девушка вместо ответа дрожащими руками прижимает к сухим мужским губам взмокший фильтр сигареты. — Ей нравилось, — Сону давится гарью и сплевывает густую слюну на траву, прижимая руки к засаднившему горлу. — На нас кто-то смотрит!       Ее рука застывает в воздухе, указывая на окно, не закрытое жалюзи. Сону боязливо поворачивает голову, видя перед глазами только очертание страшной улыбки Даниэлль. Ее позабавило. Смех комом встал в ушах. Сону встряхивает головой и видит в окне черный силуэт, чье тело понемногу приобретает цвета. На них смотрит Ники, пристально и бездушно. Он опускает жалюзи, а Сону медленно поворачивается к Даниэлль, вздрагивая из-за ее застывшей гримасы с улыбкой.       — Моя Беви его ненавидела с самого начала… Он Сатана, его воплощение. Он проник в мир людей и притворяется верным Богу… А Бог наивный и несправедливый. Убил Беви и оставил в живых ее мучителя… Они издевались над ней… Мучили, а Беви была хорошей… — Даниэлль сипит, смыкая губы в кривую линию. Она говорит все то, что копилось в ней. Выплескивает воду, не переживая о чувствах Сону.       — Тебе нужно пойти в комнату, — трясясь от холода, просит Сону и рассматривает легко одетую Даниэлль, чье тело не ощущает спада температуры. — Я провожу тебя, пойдем, — он наверняка поднимает глаза к окну, из которого за ними наблюдали.       Ники скрылся, оставив за стеклом грязный бежевый цвет жалюзей и ощущение неприятной слежки. Сону несмело отбирает сигарету, бросает под ноги и затаптывает, а Даниэлль хватает под острый локоть. Сквозь тонкую ткань чувствуется ее остывшее тело. Ни какого тепла в ней не осталось. Сону бережно доводит девушку до крыльца, вытащив из кармана ментоловую пачку. Ей не нравится, но она молчит, не двигаясь.       — Мне страшно… Мне страшно находится в комнате одной… — шепчет Даниэлль и срывается с места, цепляясь за шею Сону, как за крону тонкого дерева. Ее отросшие ногти впиваются в тонкую кожу, передавливая нити синих вен. — Мне кажется, что она спит со мной… ест… наблюдает, как я живу, — девушку страшно трясет.       Их оберегают, будучи на небе, в царстве мертвых. Раньше — безликие ангелы-хранители, ныне — Беверли, превратившаяся в бесцветный воздух. Сону сам мучается, видя в темноте очертания, но верит — больные представления. Девушки больше нет, но память рисует ее силуэт. Ему хочется знать, видит ли ее Сонхун, страдает ли также или спокойно живет. Беверли должна преследовать мучителей, измываясь над ними и доводя до сумасшествия.       Бледные пальцы Даниэлль размякают, она отпускает Сону, пусто улыбнувшись на прощание. Парень смотрит ей вслед и замечает, как та похрамывает, еле держась на тощих ногах. Ужасно испортилась телом, потеряла красоту и привлекательность. Она остается похожей на сестру, но только уже на ту, которая обездушено теснится прахом в деревянной коробке.

━━━ • ✙ • ━━━

      День подходит к завершению, небо давно сгустилось, раскидав по синему полотну звезды. Завтра на уроки, уже через пять часов — Сонхун смотрит на часы. Он бесшумно поднимается с постели, дождался пока сосед уснет крепким сном, хотя даже если проснется, то подумает, что Сонхун ушел в туалет. На ногах шлепки, противно прилипающие к скрипящим половым дощечкам. В коридоре по-мертвому тихо, луна тускло освещает дорогу к одиночной комнате. Сонхун убежден, что ночь бессонная. Они не договаривались, давно разошлись, еще с середины осени. Парень одичал, оголодал, как животное, лишенное удовольствия.       Дома у матери его брала дрожь, воспоминания всплывали во снах. Он не думал об умершей подруге, если таковой Сонхун ее считал. Иногда вспоминал, когда мать заикалась о том, что не хочет возвращать его в Сент-Огастин. Она не раз говорила: пансион должны закрыть хотя бы на пару лет. Гибель девушки не разнеслась по новостным каналам и газетам, ее как будто не существовало. Пропала бесследно. Сонхуна нагнетали материнские переживания, раздражали отцовские безынтересные вопросы и просто голос недовольной сестры. С одной матерью сосуществовать было проще, к остальным он не привык, сестра и отец душили его своим навязчивым присутствием. Их место в другой стране, в чужой семье.       Перед дверью парня бьет ощущение предвкушения. Истома растекается по нутру, как вязкий женный сахар. Он не стучит, зная, что разбудит посторонних, открывает дверь и тенью проскальзывает через небольшую щель. Ничего не изменилось, комната по-прежнему пуста, на тумбе раскиданы книги, а кровать аккуратно заправлена. Ники словно и не ложится на нее, не спит вовсе и призраком шатается по комнате. Он сгорбившись сидит на подоконнике, а сгорблен, потому что листает страницы потрепанной библии.       — Сожжении Содома и Гоморры было предупреждением… Он даже не старался помочь спастись от грехопадения, потому что считал, что спасения от такого греха не существует. Людей не карают за убийство, их сжигают за извращения. Иисус никогда не любил таких, как я, не собирался прощать… Они называют это «омерзительными делами», — высказавшись вновь о том, что тревожит, Ники захлопывает книгу, оставляя ее лежать на подоконнике.       — Ники… тебя нужно приписать к лику Святых, — измученно выдыхает Сонхун и осторожно присаживается на кровать. — Ты не принимаешь правду. Толкуешь истину как ложь. Ты придерживаешься православных устоев, будучи послушником католической церкви. Наша конфессия более продвинутая, более человечная, но из-за того, что поздняя, то корнями уходит в православие, где каждый неровный шаг равен греху. Когда ты придешь к тому, что все придуманное тобой обман самого себя, то перечитав заветы, поймешь их истинную суть, — он говорит подобное не впервые, уже заученно и механически. Сонхун знает ответы на все пущенные в воздух вопросы. Ему стоило несколько годов жизни изучение заветов.       — Меня ненавидели за это в Никсоне, и здесь будут ненавидеть! — нервно вскрикивает он, дрожащими руками отталкиваясь от скрипящего подоконника.       — Ты сам себя ненавидел, никто даже не знал. Ты доведешь себя до сумасшествия, Ники. Хватит вести себя как ребенок. Ты либо сойдешь с ума такими темпами, либо убьешь себя. Самоубийство больший грех. Бог не любит тех, кто лишает кого-то жизни, — Ники замирает, слыша как гулко и испуганно сердце отбивает в самих перепонках. Он сглатывает кислый ком. — Ты как робот повторяешь одно и то же. Я прихожу к тебе, чтобы нам обоим было легче, но ты нагружаешь не только себя, но и меня. Ты пытаешься добиться того, чтобы я тоже считал, что все это грех? Да у меня ебаная сестра лесбиянка и родители это принимают! Твой отец тоже не отказывается от тебя, потому что он знает, что в этом нет ничего плохого! — не выдержав молчания в ответ, Сонхун поднимается с кровати и подходит к парню, опустив тяжелые руки на плечи.       — Ты просто пытаешься быть как своя сестра… Ты завидуешь тому, что она представляет из себя хоть что-то, — желчно выплевывает Ники, схватив парня за грудки.       — Ублюдок… следи за словами! — Сонхун грубо толкает его на кровать, впечатывая спиной в холодную стену. — Ты ничего не знаешь обо мне, чтобы так говорить. Даже если твой отец тебе что-то рассказывает, это только малость из моей жизни.       Треморные пальцы тянутся к резинке пижамных однотонных штанов, чей цвет не различим от черного в темноте. Теплая рука неприятно касается вялой плоти, ведя вверх-вниз, подгоняя горячую кровь к твердому концу. Сонхун несдержанно выдыхает, прислонившись лбом к стене, тело обдает резким липким жаром. Его нутро истощилось, изголодалось по касаниям. Ники двигает рукой грубо, спешно и бесчувственно. Хватка Сонхуна ослабевает, и парень меняет их местами, чтобы устроится между ног.       Сначала ведет напрягшимся языком, затем слюнявит, растирая разбухшими подушечками пальцев вязкость. Ники вбирает в рот глубоко, заталкивая член в глотку до резанной боли. Он давится слюнями и поднимает глаза на Сонхуна, но лица не видит, то размыто, хотя черты вырисовываются чужие: мягкие и малость зарумяненные. Ему перестало быть приятным времяпровождение с Сонхуном, с осени их отношения треснули, расщепились. Секс потерял вкус и хоть какую-то чувственность.       Ники мерещится Сону, обмякший и покрасневший. Глазные яблоки утопают в тонком слое слез. Он откашливается, облизывая распухшие губы, которые цепляются за расшатавшиеся брекеты. Язык щекочет резинка — слетевший кружок лигатуры. Ники сплевывает слизь вместе с резинкой и поднимается с колен, обездушено смотря на растекшегося по кровати парня.       — Я отсосал Сону, — бросает Ники в пустоту, вытирая рот и ведя большим по нижней губе. — В душе. Когда служебный сломался. Он сопротивлялся.       — Мне стоит уйти, — парень дрожащими руками натягивает штаны, резинка больно впивается в кожу.       Внутри ком, пускающий корни в самое сердце. На языке вязко, а в глазах влажно. Сонхун прикрывает рот ладонью и закрывает за собой дверь, оставляя гул в ушах от бесшумного хлопка. Непонимание того, что бушует за грудной клеткой, тошнотой выходит из него. Назвали пародией на сестру, приравняли к Иуде, обесчестили. Сонхун жмется спиной к стене, скатываясь по ней на грязный пол, шлепки разлетаются по сторонам. За окном ночь — никто не выйдет, потому что незачем, на улицу не пускают, душевые закрыты. Сонхун знает, что он один в глухом коридоре — позволяет себе тихо шуметь. Все скопившиеся в глазах слезы испаряются, ему не хочется рыдать. Боль другая — неопределенная, отдаленно напоминающая предательскую.       За стеной Ники, но его не слышно, хоть перегородка тонкая, как бумажный лист. Сонхун прислоняется головой, фокусируя взгляд на полной луне. Шуршание эхом раздается по коридору, и парень подскакивает на ноги, судорожно стряхивая со штанов пыль. Он не узнает по тени, но когда же она заливается цветами, то перед ним возникает малознакомый ему Хисын. Одноклассник, не друг и не враг, но Сонхун наслышан, что тот всевнимающий.       — Забавно, вы перестали быть осторожными, — его голос рассекает стрекочущую тишину.       — Мог бы просто пройти мимо, — Сонхун огрызается, сжимая руки в кулаки. Хисын безвредный, но неприятный, хоть обычно и молчит, предпочитая тишину вместе болтовни. — Тебе это все равно ничего не дает.       — Верно, — кивает он, и Сонхун замечает бутылку воды у него в руках, видно ходил в питьевому фонтанчику. — Спокойной ночи, завтра лабораторная, надеюсь ты готов, — и уходит, скрывшись в темноте, где спрятана дверь от его комнаты.       На душе неспокойно: то Ники черти что творит, то Хисын, прежде с которым они не общались, настораживает. По словам Ники, тот не проговорится, ему незачем сплетни разносить, они рождаются по другому. Сонхун призраком идет по этажу, еле перебирая ногам, которые трясутся.       В комнате тишина, сосед непробуден, повернут лицом к стене. Его сопение пущено в тупик. Сонхун прячется в уборной, включает кран и мочит лицо холодной проточной водой, смывая липкий пот с покрасневшей кожи. Первая же ночь в Сент-Огастин вымотала, высосала силы из естества. Выключив шипящий кран, он прислушивается к тихому сопению, питая к нему неприятные чувства сродни неприязни и зависти.

━━━ • ✙ • ━━━

      Влажная футболка липнет к покрасневшей коже, ногти карябают шею и живот под тканью. Учитель ходит из одного угла кабинета в другой, выглядывая списывающих. Она как коршун парит подле парт и кладет руку на учебник Сонхуна, привлекая его внимание, и следом извиняется. Время выходит, женщина собирает листы, складывая их в грязно-желтую папку с потрепанной наклейкой, которую наверняка прицепил ее ребенок, с придыханием ждущий дома поздно вечером. Сонхун прикладывается лбом к парте, вдыхая пресный запах плесени. Сзади сидит Хисын, как будто бы дышащий в спину, но он незаинтересованно смотрит в окно, вдаль, где лес покрыт мраком и плешивым слоем снега.       Столкнувшись с ним наутро в дверном проеме кабинета, Сонхун отвернул голову так, словно не боится той власти, которая бесполезно лежит у одноклассника в руках. Хисын не пользуется оружием: ему не нравится знать все. Он не пускает сплетен, не рассказывает Карине, понимая, что девушка не устоит перед соблазном растрепать подружкам запретное. Редко, когда он делится чьими-то секретами, если считает, что те недостаточно потаённые.       — Можно выйти? — голос Сонхуна дрожит, тело отдается тяжелому тремору.       — Беги, не задерживайся, у нас еще новая тема, — объясняет учитель, сжимая пальцами белый мел, чтобы начать писать на доске.       В коридоре тоже душно или Сонхун слишком вымотан внутренним сгустком желеобразной тревоги. Страх окутывает, как бы он не хотел — боязнь поглощает. Молитва медом по языку растекается, жаркие слова о просьбе уберечь от злодеяний. Сонхун действует необдуманно, также несется в заброшенный туалет, еле перебирая выгнувшимися назад ногами. Косточки ноют, но обида вопит и сосет околосердечную кровь. Из прихотей он никогда не просит благословения, обходится благодарностью за врученное так — божьим снисхождением.       Ночь металлическим пластом мозг придавливает, заставляет по-враждебному стиснуть зубы и идти вперед. Сонхун стороной обходит шавок, но ныне сдержаться не может, оттого и сквозь страх и неприязнь открывает скрипучую дверь в туалет. Он точно знает: парни прогуливают доктрину, обходятся без нее и религиозного образования, в целом, без любого учения, которое лишь забивает голову дерьмом.       Крисс сидит на корточках, на треснувшем кафельном полу, и перебрасывает из руки в руку нож-бабочку; Бауэрса нет, или Сонхун не видит. Но слетевшая с петель дверь в кабинку наваливается на обмазанную засохшими кровью, мочой и землей дверь: Генри выходит, пальцами теребя разошедшуюся молнию на джинсах, из ширинки торчит мятая рубашка. Тот хмыкает и поворачивается лицом к выходу.       — Бессмертный что ли чувак, — Крисс со звуком запылившееся рухляти поднимается на ноги и застывает в дверном проеме. — Че приперся, уебок? Донести на нас хочешь?       — У меня есть одна информация… — голос Сонхуна тухнет, дрожь выгрызает дыру в естестве; он видит уставившиеся на него голодные взгляды и неуверенно, но в эйфории продолжает…