В раскатах грома пряталась любовь

      Люмин просунула в скважину ключ, поскрипела им, по привычке прижала дверь так, чтоб внутри он смог провернуться… — Ох, точно. Крыша!..       В проходе, сияя блестящими боками, стояли тазы и ведра, с потолка в которые задорно капала вода. Дождь давно закончился, и сквозь щели струилось тёплое, почти что такое же жидкое солнышко. Люмин услышала, как запрыгала по черепице мелкая сойка и просунулась где-то в щель перекрытий. — Кое-кто обещал, что поможет с крышей, — постучала она пальцем по пыльному косяку двери, всё ещё не заходя внутрь. Сяо тут не было, но она всё равно не стала входить. — А деньги ещё остались? — спросила Паймон, увлечённо листая трофей, доставшийся от Чайлда. — Можем кого-нибудь нанять.       Люмин задумалась, стоит ли, а потом с улыбкой покачала головой. — Хочешь понять, каков человек в быту — сделай с ним ремонт… Справимся сами. — Да по нему и так всё понятно, — хихикнула Паймон, припомнив, кто руководил восстановлением бюро. — Идём, сплетницы, — негромко произнёс Сяо за спиной. — Черепица ждёт. Люмин обернулась на голубой вихрь, а потом почувствовала, как ноги отрывает от земли.

***

      Они успели обсудить всё с самого начала — и свои чувства, и чужие. Было в этом что-то поначалу нелепое — вспоминать, как сходились на ваших глазах другие и признаваться в этом обоюдном подозрении, что теперь, кажется, ты больше и лучше разбираешься в людях. Люмин с точностью не могла сказать, чем Сяо впечатлил её, но путь, который он выбрал — тернистый и непростой, — путь сдержанного, осторожного хождения по своим ощущениям, исследование их, а ещё попытка избежать крайностей и категоричности заставили её трепетать.       Что же было в этом особенного? Кое-что казалось ей восхитительным. Не только уникальный набор его качеств и не только возможность увидеть, как он становится эмоционально зрелым будучи уже зрелым. Особенным было то, какой особенной казалась ему она. То, как из всех возможных источников знаний он предпочёл её. Именно так и должен был выглядеть её некогда простой, но такой сложный план: пусть другие увидят в тебе Бога. Ты сам себе Бог, и ты знаешь, в чëм, но стоит другим про это прознать, как твоё влияние больше не твоё, а их — и это им решать, что тебе под силу, а что нет.       Сяо всегда был ищущим правды. И однажды его внутренний моральный компас перестал колебаться: стрелка, притянутая чем-то сильным, остановила бег и замерла на ней — на Люмин. Он быстро вспомнил, сколько лжи увидел за жизнь, но вспомнил и предсказание от кое-кого… Не очень-то торжественное, не слишком определённое — как и все предсказания, зато подозрительно правдивое, как будто ничто на свете не помешает ему случиться.       А раз должен вопреки всему полюбить… он и полюбил, упрямый, уверенный, что звёздная лгунья расскажет ему правду. И как-то так вышло, что теперь он стучал молотком по гостиничной крыше, а звёздная лгунья запихивала под черепицу соломенный джут, хотя какое-то не такое уж далёкое время назад собиралась запрыгнуть в портал и навсегда попрощаться с Тейватом. — Если я когда-нибудь проснусь с ножом у горла… — Этого не будет — ответил Сяо добродушно, отложив молоток. — Раньше ты сказал бы, что обязательно будет, — посмотрела она с ехидством. — Я не знал, какая ты. — Какая? — Рассудительная, — помедлив, ответил он. — Какое приятное слово… Особенно когда на самом деле ты считаешь меня несносной и взбалмошной. — Что? Неправда! Я не… — Тебе не обязательно это говорить вслух, это и так понятно. — Послушай… — Я не обижаюсь, просто… Это так странно. Ты вроде как считаешь меня слишком наивной, и в то же время… — Сложно сказать, как я на самом деле к тебе отношусь, — чуть нахмурился он и отвернулся.       Люмин погладила взглядом его прямой высокий лоб, и ей стало чуточку грустно, что морщинка между бровей так и осталась на нём, даже когда Сяо повернулся обратно, привлечённый её касанием. — Боготворишь, не меньше. — хихикнула, но с тайной жалостью. — Это потому что ты… — Я — тебе, ты — мне, так?       Он нервно кивнул, почувствовав, как быстро и просто Люмин перебила его. Он ещё толком не успел обдумать, что скажет, но ей это и не потребовалось. — Как ты это делаешь? Догадываешься о том, что у других на уме. — Всего лишь глупо льщу. Говорю, что другие хотят услышать… Иногда даже не задумываюсь, зачем. А что? Хочешь, чтобы объяснила что-нибудь?       Он растерялся, не сумев ответить, потом покачал головой, намекая, что на свои вопросы ответы будет искать сам. Она не стала настаивать, и они помолчали странной тишиной без взглядов и слов. — О чем ты думаешь сейчас? — О Паймон, — признался он. — Как долго она ждала тебя? — Думаешь, сопровождать меня — еë цель? — понимающе улыбнулась. — Может быть. Я нашёл свою, — посмотрел он на неё.       Она попыталась не раскраснеться, но не смогла. Он был по-прежнему хмур, но теперь добродушие вернулось и косвенно проявилось мягким согревающим огнём. — До того, как я встретила тебя… Знаешь, я бы осталась и ради неё. — Только ради неë? У тебя повсюду друзья, — хмыкнул он, заглянув ей в лицо с выражающим сомнение прищуром. — Она не такая, как они, — Люмин покачала головой, чуть прикрыв глаза от его явной проницательности, сквозящей во взгляде.       Она ведь действительно побаивалась его, хоть и владела каждой его частью — по его собственному желанию. За загадочной улыбкой можно было спрятать очень многое, но врать, смотря, как нежны и пытливы, как теплы и понимающи эти глаза, в которых человеческого оказалось больше, чем в людях извне… Врать тому, чья любовь читалась и без клятв… Она давно смотрела на него и видела в нём совершенное спокойствие перед каждым решением — молчаливое принятие ещё не случившегося будущего. Теперь врать было нельзя.       Ему врать было нельзя. — На самом деле, я бы забрала её с собой, — улыбнулась она со вздохом, обличающим правду. — Да, я бы ушла… Но предложила бы и ей. — Она ждёт этого… как я ждал.       Он посмотрел на Паймон чуть поодаль: она уговаривала сороку отдать колокольчик, на пропажу которого с утра нажаловалась Верр. Сорока отдавать не хотела и водила клювом с ним влево-вправо. — Ещё нагуляемся по другим мирам, — нахмурилась Люмин, смотря, как угрожающе близко сорока к Паймон. — Кажется, сейчас кто-то получит… — Думаешь? — фыркнул Сяо, пряча улыбку, — спорим, что нет? — На что спорим?       Пока он пытался придумать, стараясь не засмеяться, Паймон уже схватилась за хвост и дёрнула перья. Сорока возмущённо крякнула и выронила колокольчик, который Паймон тут же поймала, ловко поднырнув под ветку. — Ладно, ты был прав, — поморщилась от смеха Люмин. — Смотри дальше.       Сорока выпятила грудь и мелкими боковыми прыжками двинулась отобрать колокольчик обратно, но снова потерпела поражение — клюв резко сжали, а в лоб прилетел щелбан. Паймон же отряхнула руки и победно поплыла с трофеем вниз, минуя скрипучие перила и толстые доски. — А мне говорила, что совсем не боевая, — проводила её взглядом Люмин, не переставая смеяться.       Сяо улыбнулся краем губ и спрыгнул со ската крыши, свистнув и подняв руку. — Ты куда? — Тоже с ней потолкую.       Люмин повернулась, изумлëнная, и замерла, смотря, как с округи слетаются птицы: около сотни крыльев больших и малых захлопали о ветви и крыши, а сорока и вовсе села ему на руку. — Нечего было красть, — мягко, но строго ответил ей Сяо в ответ на возмущенное стрекотание, — и не вздумай клеваться.       Он стряхнул с плеча воробьев и соек, и все птицы вокруг тут же снялись с места редкой чёрной тучей. — Ты понимаешь животных?! — забегала Люмин глазами: то на улетающие галочки крыльев, то на его спину. — Только птиц, — вернулся он к перилам, где она села, тайно довольный тем, что припрятал от неё этот секрет, а теперь заслуженно получающий восхищение. — О чём они говорят? — Галдят в основном, — пожал он плечом, — но бывает и что-нибудь интересное. — Что же может быть интересно Охотнику на демонов?       Он наклонился к ней, серьёзный, уже предвкушая блеск её лукавой улыбки. — Именно от них я узнаю, что «та красивая двуногая вернулась в гнездо». — Такая уж красивая? — с озорством ответила она, разрешая себя обнять. — Думаешь, у птиц другие вкусы? — он нахмурился и оценивающе обвёл её глазами, рассчитывая заинтриговать. — Что ж, ты права. Они судят по… уюту гнезда. — Интересно… И как они это определили? — Из любопытства они иногда заглядывают в твоё окно… а барахла у тебя немерено. — Вот как? — тихо рассмеялась она, прижимая к себе за плечи. — Я бы запретил им подсматривать, — шепнул он ей в шею, чувствуя, как ей щекотно от его волос и ресниц, — но уж очень ценные сведения. — Следишь за мной, значит? — ревниво прищурилась. — Там, где могу, предпочитаю сам, — не стал отрицать и посерьёзнел, — но если ты не хочешь… — Так куда спокойнее, — мягко возразила она, — не прекращай. Мне всегда нравилось. — Что именно? — Связь между нами… Особенная. — Так ли? — чуть недоверчиво отстранился Сяо, в общем и целом не ожидая услышать продолжение, но она подмигнула по-доброму и заговорила снова. — Конечно. Я много слышала клятв любви, защиты и верности, но в твоём случае… — Скажи уже прямо. — Да ничего. Разве не выглядит особенным, что древний дух обещает услышать зов, где бы он ни был? — Ты куда древнее, — улыбнулся он… — но и тебя можно удивить простым разговором с птицами. — Вообще-то я слышала, что адепты понимают животных. От Шень Хэ. — Неудивительно. Хранитель Облаков скорее поговорит с ними, чем с людьми, — поморщился он. — Ты когда-то был такой же, — фыркнула Люмин. — Был, — согласился он. — Пока ты не пришла. — Ага, — послышалось ехидство, — единственная и неповторимая, что научила не ворчать, когда с тобой здороваются? — Смейся сколько хочешь, но некоторые вещи без тебя я бы даже не заметил. — Какие, например? — Жучиные бои. — Да ну тебя, — рассмеялась она, — я вообще-то серьёзно. — А если серьёзно, — он обернулся, уже успев отойти на шаг, чтоб убедиться, что она шагает следом, — пусть не единственная, но… Я помню Гуй Чжун. — Сравниваешь меня с ней? — Не так. Скорее, нас и их. Некоторые вещи казались мне слишком сложными, чтоб объяснить их себе, и я просто соглашался с ними. Что-то вроде… принял как данность, наверное. Она замечала, что я не доверяю ей и терплю её близость с господином, но не журила за дерзость. — Особые привилегии на него? — Верно, но тоже не совсем. Она развлекала его, как смертные, и это совсем не вязалось в голове с её… — Божественной сутью? — Ага. Нельзя богам строить из себя людей, как-то так. Следует вести себя по статусу, потому что так требуют правила. — А теперь ты понял, что всё можно? — улыбнулась она его уже не суровому лицу. — «Всё», конечно, нельзя, но многое от людей попробовать точно стоит, — сказал он, впрочем, довольно серьёзно, чтобы ей расхотелось поддевать дальше и вспоминать произошедшее не так давно. — Будь ты человеком, я бы, наверное, не обратила слишком много внимания, — хихикнула Люмин. — Нет, не подумай, я люблю тебя не за твои корни. Хотя и за них тоже. Ты как будто не принадлежишь никакому из своих кругов. Но то, как ты старательно соблюдаешь правила каждого, заинтересовало моментально. — То есть, я понравился тебе только за исполнительность? — чуть обиделся он, но так чтоб понятно что не очень-то серьёзно. — За то, что хочешь приобщиться к чему-то, чего не понимаешь до конца, — ответила она задумчиво, и он тут же понял, что именно это и хотел услышать. — Может и так. Давно хотел попросить… Научи меня всему человеческому… и не только. — Ты отлично учишься сам, — фыркнула она, — не шучу. На это очень приятно смотреть. — Спасибо, наверное, — смутился он, краснея. — Расскажи ещё про Гуй Чжун. Кое-что я слышала уже, но ты точно расскажешь лучше. — Она собирала баллисту, даже не прикасаясь к ней, — негромко сказал он. — За это Хранитель Облаков её презирала. — За что? — удивилась Люмин. — Будто бы недостаточно старается. Для неë изобретения были только творениями ума, которые ей ничего не стоили, — ещё тише ответил Сяо. — Сложно принять, что она в самом деле создавала удивительные вещи только ради развлечения. — В то время, как цапля изо всех сил пыталась прославиться стараниями? — «Цапля»? — изогнул он бровь, то ли журя за фамильярность, то ли веселясь с иронии. — Ей такого не говори. Глаза выклюет. — Боюсь-боюсь, — показала Люмин язык. — И как Шень Хэ её выносит? — Хватит сплетничать, — сложил он на груди руки, на самом деле тоже не понимающий, как. — Не лишай женщину редкого удовольствия, — сухо ответила она, но тут же рассмеялась. — Расскажи ещё что-нибудь. — Помню у Гуй Чжун на рукавах… звёздное небо, — почти шёпотом произнёс он и вдруг замолчал.       Люмин спрятала улыбку, ожидая, когда он продолжит, но он только побледнел, а потом сказал лишь три слова: — Она предсказала всё.       Люмин нахмурилась, чувствуя, как скользка дорожка этого разговора. Её любопытство стихло, но осталось чувство незаконченности, будто бы что-то они друг другу не расскажут. Будто бы Сяо хочет достать со дна души какую-то тайну, которую осознал только сейчас, и которую не мог раньше доверить никому. А ей не захотелось породить у него чувство сожаления, когда мысли доверяешь другому, но они так и остаются непонятыми. Она не была уверена, что поймёт, если он продолжит. — И свою смерть… И даже тебя, — вдруг произнёс он, возвращая пустому взгляду жизнь.       Сяо был обязан чувствовать мотивы: насквозь видеть намерения каждого, кто приближается к лорду. Но понимать женщину? Позволить женщине стать господину ближе прочих, отдать ей привилегию быть рядом? Тогда сдержать собственничество помог только сам лорд. Он попросил не как слугу, а как равного себе: «Давай присмотримся к ней вместе? Она чужда, не так ли, но и влечёт к себе не меньше.» И он позволил ей стать Мораксу частью сердца, смирился вдруг, что с кем-то есть узы ближе, есть слабее… И только такое же глубокое смятение в господине примирило их окончательно: лорд словно сам не знал, как к ней относиться. И всё же, однажды Сяо назвал её госпожой, а она посмеялась звонко, как колокольчик, но своих прав до конца не признала. — Сяо? Какое скромное имя он выбрал для тебя, — обратилась Гуй Чжун к нему, несшему дозор на ветвях. — Ты сам так захотел?       Сяо помотал головой с ноткой презрения, не желая обсуждать с кем-то кроме Моракса тайну своего имени. В конце концов, имена ценность несут, только если присвоены кем-то извне. Желать называться по-своему место имеет быть только среди незнакомцев. Как акт представления кому-то, кто не знает о тебе ничего. В иерархии же… — Вы знаете моё настоящее имя, — холодно ответил он, не желая дозволять ей самовольно стирать между ними границы. — Знаю, — мягко вздохнула Гуй Чжун, — но зачем мне тревожить твоё прошлое? — Он рассказал вам? — разозлился он, уже чувствуя себя преданным. — Нет, — так же мягко сказала она, — кое-что я знаю и так.       Он вздернул нос, не желая ей верить, но она с совершенной доверчивостью повернулась спиной, и Сяо посмотрел, как качается её узорная шпилька, почти что касаясь голых плеч. Она была так хрупка и тонка… в самом деле, как лёгкая пыль. — Откуда? — сдерживая гнев, спросил он, уже коря себя за слишком многословное общение. — Если не боишься, я покажу, — улыбнулась она из-за плеча. — Иди сюда.       Он колебался недолго, быстро вспомнив, что не должен приближаться сверх того, что дозволяют приличия, и остался сидеть на дереве, сохраняя невозмутимый вид. Гуй Чжун лишь хихикнула с каким-то тихим свистом, понимая, что не вынудит его спуститься… Но ей всё же хотелось получить капельку его доверия.       Сяо умышленно отвернулся, но быстро поймал себя на любопытстве, когда её белые лёгкие одежды вдруг мигнули космической синевой. Он в первый раз увидел её руки: без единого изъяна, словно бы длина пальцев и ширина запястий были кем-то математически выверены до золотого эталона. Она оправила рукава, и из них засыпались звезды, зашевелились, задвигались прямо на ткани. — Оттуда ты ничего не увидишь, младший из пяти, — снова позвала она, — не бойся. Иди сюда.       Сяо спрыгнул, приблизился, и эти безупречные пальцы тут же коснулись его, отняв непокорность и внушив какой-то робкий стыд. — Смотри, — накинула она ему на руку ткань рукава, — вот ты. А вот остальные четверо. Это — твой господин, и россыпь звёзд под ним — это россыпь его будущих побед. — Вы видите будущее? — нескромно спросил Сяо, разглядывая созвездия на подвижной, шёлковой под пальцами синеве. — Вижу — вряд ли. Скорее, просчитываю, — заглянула она ему в тёмное с оттенком недоверия лицо.       Он промолчал, решив, что Моракс считает её сильным союзником и лишь по этой причине держит подле. Он ещё многого не знал. — Зачем вы показали мне это? — снова укорив себя за излишнюю доверчивость, отстранился он. — Разве тебе неинтересно? — посмеялась она, — просто так. Потому что это ты, и ты имеешь право знать обо всём, что связано с тобой.       Сяо вздрогнул, должно быть, впервые услышав о том, на что имеет право — услышал от кого-то, кто знал многие тайны этого мира. Дальше она и вовсе отняла его сознание, погрузив в состояние, схожее с дрейфом, когда рукав заколыхался и зажил своей жизнью. В какой-то миг его созвездие пересекла комета, и то, как золотой хвост её ледяной пыли отразился на жёлтой радужке век, окутало Гуй Чжун светлой печалью. — Что это, госпожа? — Сяо почти потребовал ответа. — Это что-то важное? — Я погибну раньше, чем узнаю, — просто и прямо сказала она, и Сяо вздрогнул, боясь то ли её гнева, то ли того, как неосторожно разбередил нечто запретное, — нет, не волнуйся. Оно не злое. Оно… своенравное.       Он думал, она расскажет больше, но Гуй Чжун решила не обещать ему великой любви, пока он с трудом осознаёт, что есть привязанность в целом. Оставить незрелый, неокрепший ум в торжественном неведении показалось ей куда более справедливым, чем внушить надежду, но вместе с тем и муку в ожидании счастья.       И лишь сейчас Сяо понимал, что яркая комета, которую он держал за руку — за руку хоть и с изъянами, но внушающую ровно те же восхитительные мысли о чём-то совершенном, действительно была своенравна. Лишь это слово могло описать её. — Можешь не говорить, — вывел из воспоминаний голос Люмин.       Сяо вздрогнул и осознал себя здесь и сейчас. Его вдруг позабавила собственная глупость и излишняя осторожность перед чем-то неизвестным. — Иногда кто-то из адептов ругал её за грязные пятки, — вдруг вспомнил он, снова ощутив от близости Люмин прилив веселья. — Ходить босиком непрактично, — без иронии согласилась она, уставившись на свои ботинки. Их давно следовало привести в порядок.