Ёлочный сок

***

Пьянство, курение, всякое умышленное одурманивание — это страх перед истиной. Лев Николаевич Толстой

      Шагая по тонкому канату, натянутому через огромную пропасть, артист испытывает страх, несмотря на годы подготовки. Они в подобные моменты, кажется, пропадают. У артиста руки дрожат от страха, а улыбка всё равно сияет на лице. Артист обязан улыбаться, ведь зрители должны верить в то, что никакого страха нет. А он пожирает и душит, шепча о скорой смерти.       Дрессировщик рано или поздно падёт перед диким зверем. Это может произойти, как в метафорическом смысле, так и в реальном. Дрессировщик может устать от бесконечной борьбы по укрощению зверя, от того страха, что невольно преследует. Ну не может человек не бояться умереть, когда напротив него стоит дикий зверь. Животные же иногда перестают слушаться, и тогда дрессировщик падёт буквально. Не выживет он, и все страхи воплотятся в жизнь.       Каскадёр живёт риском, но любой трюк способен стать последним. Каскадёры много учатся, практикуются, но идеала никогда не достигнут. Липкий страх всё равно продолжит преследовать, кусая за шею и наступая на пятки. От него чисто физически невозможно укрыться.       Любой человек может привыкнуть к самым опасным вещам, но бояться их не прекратит. Это заложено на подсознательном уровне. Все люди трусливы, просто некоторые скрывают это чуть лучше других.       Лёва не ходит над пропастью, не работает со львами и не жонглирует огненными факелами. У него вполне мирная и безопасная жизнь, которой можно только позавидовать. Лёве повезло с группой, коллегами и знакомыми, а ещё с любимым человеком. Все трудности как таковые позади. Больше нет разваливающегося Советского союза, потерянности в Израиле и отъезда Шуры в Австралию. Всё хорошо, нет, всё просто идеально! Вот прям лучше не бывает.       Но Лёва боится всё равно. После каждого выступления он ощущает, как из него выжали все соки и забрали душу. Её возвращают быстро, но назвать состояние хорошим язык не повернётся. Всё плохо, очень и очень плохо. Ощущение, словно душу растоптали, изрезали и подожгли. А потом грубо, наспех зашили, сказав, будто это спасёт ситуацию. Помогает только внешне, но не внутренне.       Страшно. Лёва закрывается в ванной и подолгу смотрит в одну точку в попытках перестать дрожать, как осиновый лист. Противные мурашки бегут по спине, проникают глубоко под кожу и заставляют кости чесаться. Лёва пытается умерить зуд, но в итоге просто расчёсывает рёбра в кровь. Перед сном Лёва врёт Шуре, что раны на боку появились из-за неудачного падения. Шура верит, а правда так и остаётся вместе с Лёвой на его измученной, изрезанной душе.       Перед выступлениями голос в голове упорно твердит, что нужно бежать и спасать свою шкуру, пока её не разодрали в клочья. Лёва выступает далеко не первый год, но всё равно по-прежнему боится и волнуется. Вот до тошноты страшно выходить на публику, чьи взгляды пожирают. Тут слабо помогает любовь к выступлениям. Лёва забывает обо всём лишь к середине концерта, а в конце ему хочется кричать от ужаса: вокруг преступно много чужих посторонних глаз. Они ищут за что можно зацепиться, чтобы осудить и унизить, выставив жалким.       Исполняя очередную песню, Лёва убеждается в своей неидеальности. На его месте должен стоять тот, кто заслужил всю славу, крики фанатов и деньги. Лёва просто случайно попал на сцену, случайно переехал к Шуре в Австралию, случайно не сошёл с ума от этой мучительной разлуки.       В рот не лезет любая еда, она вызывает лишь тошноту и мысли: «Ты не заслуживаешь есть». Действительно, пища добывается таким огромным трудом, а Лёва тратит её на такую мелочь — на себя. Шура придерживается иного мнения и чуть ли не силой принуждает есть. Он манипулирует и давит на чувства жалости. Лёва злится, но раз за разом продолжает есть, игнорируя тошноту. Он и пытается не припоминать Шуре, кто сбежал в другую страну много лет назад. Наверное, именно это так сильно подкосило Лёву, из-за чего он до сих пор не может спокойно радоваться.       Шура постоянно спрашивает про самочувствие, и Лёва улыбается ему, обнимает, ласково целует в щёку и врёт. И Шура верит, потому его Лёва не может лгать ему. Между ними абсолютное доверие и место лжи просто нет. Наверное, из-за этого Шура в некотором роде «ослеп» и перестал замечать тревожные звоночки. Он слишком привык к тому, что Лёва нервничает, не ест перед концертами, курит и не спит ночами. Это стало некой рутиной, к которой рано или поздно привыкаешь.       Лёва ненавидит себя за неблагодарность. Шура столько всего для него делает, а он не может нормально отплатить. Все старания кажутся какой-то мелочью по сравнению с тем, что делает Шура. Он дарит самые лучшие подарки, его объятия самые тёплые, а слова самые ласковые. А у Лёвы всё остановилось на отметке «нормально» и никак не планирует развиваться.       Дом вроде бы родной, но какой-то некомфортный. Шура давно пустил «корни» в квартире, а Лёва всё не может. У него это банально не получается. Раз за разом их обрубает чёртов страх и проклятая паранойя. Лёве всё время кажется, что как только он привыкнет к дому, пустит «корни», Шура сразу же сбежит в другую страну, вот без объяснений, как было много лет назад. От этой бесконечной паранойи Лёва безумно сильно устал. Он не хочет больше просыпаться с мыслями о своей никчёмности. Она преследует всю жизнь и отказывается отпускать.       Выплёскивать эмоции в стихи не получается. Сперва пишется текст, и только после приходят мысли о смысле. Его перестали искать все участники группы, включая Шуру. Он по-прежнему восхищается каждой строкой. А Лёва чувствует себя инвалидом — у каждого поэта в текстах есть собственные переживания — а у него ничего подобного. Он не знает, как всё передать словами, да и действиями не получается. Было бы немного проще, существуй формула, по которой удалось бы донести до разума, что происходит. Но ничего такого нет, нужно разбираться со своими «демонами» самостоятельно. Лёва безумно устал биться с ними.       У Лёвы самая идеальная жизнь, какую только можно себе вообразить. Любой мечтает оказаться на его месте. А он с каждым днём всё больше и больше теряет вкус и яркость к существованию. Вокруг каждая вещь, каждый человек медленно тускнеет. Сам Лёва давно потерял свой цвет. Зеркало показывает чёрно-белого человека с фактически мёртвыми глазами. А вот Шурины по-прежнему горят, но Лёва не любит, нет, искренне ненавидит смотреть в них. Там он видит причину всех бед и несчастий — себя. Именно из-за него Шура так часто нервничает, один разбирается с вопросами организации и трясётся по пустякам. По вине Лёвы Шура уехал в Австралию много лет назад. Тут только Лёва замешан, а не какая-то там жажда перемен.       Аккуратными, робкими движениями дрожащих от нервов и усталости рук Лёва пытается заплести волосы Шуры в простенькую косу. Раньше, в молодости, это успокаивало и прогоняло все дурные мысли. Теперь же ничего не выходит. Нет, коса выглядит очень даже хорошо, а вот мысли напоминают собой огромный клубок ядовитых змей, готовых накинуться и укусить в любую секунду. Лёве плохо, а сказать об этом прямо не позволяет совесть. Она вопит, что Шура и так задёрганный, нельзя беспокоить его лишний раз. Лучше уж потерпеть.       — У тебя с каждым разом получается всё лучше, Лёвчик, — говорит Шура, смотря в зеркало. — Ты даже волосы ни разу не запутал. А то я как вспомню, что с моими волосами раньше было…       Что-то резко щёлкает в голове Лёвы щёлкает. Он резко обнимает Шуру со спины и утыкается в того носом. Тепло не похоже на то, что было раньше. Оно больше не окутывает с головой и не забирает в свои объятия. Только слегка обволакивает, но противного холода не прогоняет. Плохо по-прежнему. Шура больше не может прогнать это чувство. Тут вина только Лёвы, не способного бороться с внутренними «бесами» самостоятельно и живущего тем днём, когда Шура уехал в Австралию. Нужно отпустить и жить дальше, но у Лёвы не получается.       Он слышит голос своего самого любимого человека, будто через огромную толщу воды. Лёва готов биться в истерике из-за этого. Он теряет последнюю связь с реальностью и единственную причину, по которой улыбается по-настоящему. Попытки отогнать от себя противные мысли ни к чему не приводят. Пустота поглощает, а в сердце что-то так болезненно щемит. Страшно, вот до безумия. Но что-то сделать с этим невозможно. Шанс был упущен.       Лёва обнимает Шуру только крепче, прижимая того к себе, как мягкую игрушку. Но серость и холод остаются. Ничего уже их не прогонит. Необходимо просто смириться и уйти, чтобы больше никому не отравлять жизнь.       А Шура всё продолжает что-то рассказывать. Кажется, он спрашивает про новые стихи. Их нет, но Лёва клянётся, что обязательно напишет, ведь он смог поймать «вдохновение за хвост».       В этот же вечер Лёва впервые в жизни переносит всё, что накопилось на бумагу. Тягучая боль, тоска, ярость, грусть и отчаяние выливаются в единый текст. В нём впервые за долгие годы Лёва описывает себя и то, что его гложет, разъедая спокойствие и умение держаться на плаву.       По окончании работы Лёва чувствует, как из него выжали все соки и снова высосали душу. Только на этот раз она не возвращается. Теперь её не удастся увидеть даже в самом паршивом виде.       Лёва показывает стихи Шуре, и последний не видит подтекста и только хвалит, а потом думает над записью. Она мало волнует Лёву, он кивает в ответ на каждое слово, понимая, что даже любимый человек не смог ничего понять. Но разве можно его за это винить? Он и так отдал половину жизни Лёве.       Во время записи он отдаёт всего себя процессу. Слёзы невольно текут по щекам, и их удаётся скрыть, сказав, что свет так падает. И от этих слёз Лёве нисколько не плохо, наоборот, приходит облегчение. Лёва знает, видит выход и решение своих проблем, а для этого нужно сделать всего один шаг.       После записи проходит ровно три дня, восемь часов и пятнадцать минут. Лёва отправляет Шуре последнюю смс-ку и просит прощения за всё, что успел натворить. На всплывающие сообщения Лёва не отвечает. Они все останутся где-то здесь, а Лёва уже будет в другом месте.       Лёва стоит на краю и понимает, что его больше ничего не держит, а «корней» в квартире он так и не смог пустить.       Через минут Лёва шагает вниз.

***