Ёлочный сок

***

Худший способ скучать по человеку — это быть с ним и понимать, что он никогда не будет твоим. Габриэль Гарсиа Маркес

      Одеяло тёплое, а кости изнутри мёрзнут, пока сердце болезненно отбивает удар за ударом, удар за ударом… Каждое «подёргивание» подобно пытке, острой, затрагивающей все нервные окончания, от чего дышать невыносимо сложно. Тело будто наполнили свинцом, кости сломали, а мышцы перемололи в труху.       Но остроты нет.       Есть только тягучая, как ртуть, боль.       Отчасти она заслужена: не стоило позволять чувствам выливаться на волю, не стоило открывать рта, не стоило строить пустые замки, хрупкие, как карточный домик, не стоило его показывать окружающим, не стоило верить, будто право голоса существует. Его не было, он должен был быть сорван ещё в тот момент, когда бунтарская натура, внезапно проснувшийся максимализм вырвались наружу потоком острых изречений. Тогда, в те бессовестные минуты, любовь (или же то была ненормальная одержимость, принудившая скитаться годами следом за человеком чуть ли не по всему земному шару) вырвалась наружу, просочилась через кожу и превратилась в поток бессвязных слов-признанный в высших чувствах, запретных и мерзких в своей сути.       Дышать тяжело. Кажется, изо рта текут не слюни, смешанные с остатками рвоты, а кровь, вызванная повреждением внутренних органов, разрывом мягких тканей или ещё чем-то похожим. Этого физически не могло произойти: никто не бил, хоты стоило наносить удары ломом, чтобы кости треснули и проткнули кожу и иные мягкие ткани.       Дверь скрипит.       Поворачиваться на звук нет сил и желания. Какая разница? Всё равно придётся столкнуться с мрачным, вымученным до глубины души взглядом, узреть, как губы сжимаются в полоску, как со рта срывается тяжёлый вздох.       — Лёв, ты планируешь выходить? — Голос режет, пусть и звучит мягко.       Лёва не отвечает, пускает на подушку слюни, вдыхая смрад рвоты и, кажется, собственной мочи. Наверняка это она. Лёва не поднимался с постели уже… День? Два? Неважно. Он просто не смог себя заставить оторваться от простынь и сделать хотя бы несколько шагов. Он предпочёл ходить под себя и бессмысленно сгорать от приступа ненависти.       — Ты опять ничего не помнишь? — Слышатся шорохи домашних тапочек, облизывание губ и усталое дыхание.       Лёва не понимает, о чём идёт речь, но и вникать не может. Слишком плохо. Слишком тяжело. Грань между безумием, сладким, как сон, и реальностью стирается. Возможно, Шуры даже нет в комнате. Он не мог остаться рядом после признания.       Не мог.       — Мы с тобой вместе уже двадцать лет, — он опускается на корточки рядом. — А у тебя опять приступ, и ты не помнишь ничего.       Лёва закрывает глаза, открывает и больше не видит перед собой Шурика.       Только гниющее тело напротив своей постели.

***