Ёлочный сок

***

Мы будем жить с тобой Мы не сломаемся Пусть ветер перемен Дует с постоянством «Личное пространство» — Би-2

      Ко всему человек может приспособиться: к голодным студенческим будням, к суровым сибирским зимам, к бедности и к прочим трудностям. Рано или поздно даже самый трусливый и стеснительный человек, дрожащей от вида собственной тени, привыкает к некомфортным для себя условиям.       А вот у Лёвы его «поздно» так и не настаёт.       Ему пятьдесят с хвостиком, на сцене он скачет чуть ли не с четырнадцати лет, а по-прежнему боится выступать. Нет, не совсем так. Он дрожит не из-за самого факта огромного внимания к своей персона, а из-за того, что может ошибиться. Как? Например, поскользнуться на собственных слюнях и с позорным грохотом (пусть он и утонет в шуме толпы) упасть на зад. А ещё Лёва вполне может пропеть мимо нот, не попасть в них и испортит звучание, подвести группу, втоптать её репутацию в грязь и испортит общее будущее (плевать, что на концертах все допускают ошибки, самокритика слишком сильна).       Слишком много опасностей.       Слишком большая вероятность заруинить всё.       Пусть и никогда концерт не оборачивался кошмаром во плоти по вине Лёвы, он всё равно свято уверен — рано или поздно произойдёт нечто такое, что фанаты (даже самые преданные) засмеют, а ребята из группы отвернутся. Никому не нужен проблемный человек, портящий всё, к чему прикасается.       Наверное, потому с годами страх перед выступления не прекратился, не завял, не растворился в пучине времени, а прилип к Лёве банным листом, который, кажется, возможно отодрать лишь вместе с кожей.       Это невыносимо.       Лёва старается убедить себя в том, что он не боится ошибиться, а просто тревожится из-за этого. Тревожность и волнение звучат получше и не так глупо, как страх. По крайней мере, так считает Лёва.       Ему за пятьдесят, седина уже окрасила его виски, морщины разрослись по лицу, а спина стала болеть всё чаще, а тревожность (страх) так и не сумела зачахнуть, продолжила устраивать пытки в самые ответственные моменты.       Люди по-разному реагируют на стрессовые ситуации. Оно и понятно — каждая личность по-своему уникальна, вот и отражение разное. Но Лёве не повезло попасть в группу тех, кого от стресса тянет неумолимо опустошать желудок даже если в нём нет ни крошки и плещется вода со вчера. Организм всё равно выворачивает внутренности наружу и подталкивает пасть на колени перед унитазом.       А ведь и способы бороться с тревогой разные.       Каждый человек обычно использует один из четырёх.       Когда люди нервничают, они делают разные вещи, чтобы успокоиться. Одни выпивают пару рюмок «для храбрости». Вторые выкуривают пачку за пачкой, отравляя лёгкие и повышая вероятность схлопотать рак лёгких. Третьи тоннами глотают успокоительные, стремительно превращаясь в оживших овощей, имеющих мало общего с человеческим родом. Четвёртые покупают всякие игрушки антистрессы и бесконечно их мнут, пока те не сломаются под натиском страха.       Лёва перепробовал всё это из этого.       Ему ничего не помогло.       С алкоголем перед концертами пришлось завязать в силу возраста. Сигареты стали зависимостью, а не спасением. Успокоительные лишали возможности красиво петь и отдавать всего себя концерту. А игрушки антистрессы слишком быстро и часто ломались, чем ещё больше раздражали.       Но у Лёвы остаётся пятый способ успокоится.       Он никому не известен и не доступен.       К нему может прикоснуться лишь Лёва.       И только он.       Лёву мутит от тревожности перед выступлением, он не может найти себе место, постоянно ёрзает и тяжело вздыхает, когда чествует, как на диван рядом с ним опускается чьё-то крупное тело и ставит на журнальный столик два бумажных стаканчика с ароматным чаем (пакетики и чайник есть в гримёрке).       Крупное тело, гордо носящее имя Макс, подаёт голос:       — Не дрожи, выпей лучше.       — Не могу, ты же знаешь: меня стошнит.       — А я сделаю так, чтобы тебя не тошнило, ты же знаешь.       Макс мягко, чуть по-доброму насмешливо улыбается, и почему-то Лёва с огромной лёгкостью верит ему. Уже в следующие несколько минут в руках оказывается стаканчик с горячим чаем, пахнущим ягодами. Не самый приятный аромат, он отдаёт химозой и пылью, будто коробку долго не открывали.       Снова Макс нарушает молчание, по-хозяйски приобнимая рукой Лёву за плечи, чуть прижимая его к себе:       — Чисто зелёного не было, только это.       — Срок годности истёк?       — А я не знаю, пей давай, а то ничего за весь день не съел.       — Ты же знаешь, что я от волнения не могу есть.       — Знаю, а ещё знаю, что ты грохнешься в обморок и посадишь себе желудок, если не выпьешь хотя бы чая с сахаром.       И Лёва не спорит, глотает чай, ощущая, как жидкость обжигает горло, а приятный сладкий привкус тонким слоем ложится на всю поверхность языка, начиная от кончика и заканчивая «корешком». Однако дешевизна этих пакетиков всё же отдаёт неприятной химозой, от которой так и хочется кривиться.       — Ты так нос морщишь, будто я отравить тебя пытаюсь.       — А кто тебя знает?       — Лёвчик, при всей моей любви к тебя, я бы не стал тратить на такого деда, как ты, яд. Ты сам скоро окочуришься.       Шутка беззлобная, пусть и со стороны может показаться иначе. Макс не хочет обидеть, он умело отвлекает Лёву от переживаний и тошноты. И исправно работает уже не первый год. Макс — эдакий волшебник.       Лёва, на мгновение позабыв о страхе, смеётся, чуть мотая головой и ярко улыбаясь. Ему нравится поддержка Макса. Она ненавязчивая, немного мягкая и всегда помогающая. Она будто бы принимает в свои объятия, прижимает к себе и отгоняет любые переживания и страхи прочь, до следующего концерта.       — Успокоился?       — Немного.       Лёва откладывает стакан с химозным чаем и чуть ли не ложится на Макса, прикрывая глаза и позволяя себе немного нежности.       Всё же Макс — лучший способ успокоиться.

***