Ёлочный сок

***

I'm going back to 505

If it's a seven-hour flight or a 45-minute drive

In my imagination, you're waiting lying on your side

With your hands between your thighs

«505» — Arctic Monkeys

      Ничего не получится.       Шура приходит к этому выводу неожиданно, когда не спит ночью, выходит на балкон покурить и понимает, то случайно схватил пачку, принадлежавшую Лёве. Он из Израиля привёз, кажется, головой запах сигарет, тяжёлых, вонючих, пробирающих до костей. Их дым, будто в лёгких оседал и вытеснял из головы любые тревожные мысли. Лёва курит эти сигареты постоянно, говорит, что они напоминают ему о «хороших временах». Шуре это могло бы льстить, если бы он не помнил, что никогда с Лёвой вместе не брал настолько тяжёлые сигареты. Это означало, что Лёва возвращался к «хорошим временам», проведённым в Израиле без Шуры. Тот знает — на ревность не имеет права, он сам уехал, строил буйную жизнь в Израиле. Странно было бы, если бы Лёва не нашёл никого близкого на службе в армии. О ней он ничего не рассказывает, только улыбается странно, качает головой и смотрит побитым, тоскливым взглядом в пустоту, мимо собеседников.       Но за своими сигаретами Шура не возвращается. Отчасти потому что хочет понять Лёву, почему он так присасывается именно к этой фирме и не принимает других. Не может причина крыться в одних воспоминаниях. Раньше Лёва жил одним моментом, не придавался ностальгии и не хватался за прошлое. Правда, несколько лет назад он и не был в горячих точках, не связывался плотно с войной, не видел смерти товарищей собственными глазами, не получал никаких ранений и не лежал в фронтовом госпитале без посетителей. Об этом Лёва упомянул однажды, вскользь, но тему сильно развивать не стал, сразу соскочил и перевёл разговор в иное русло.       Ветер горячий, неприятный, сигареты горькие, немного острые, слегка режут язык. Ничего приятного в них обнаружить не удаётся. Простые тяжёлые сигареты, которые обычно курят солдаты. Гражданским, видать, не понять фронтовых, находящих успокоение в чём-то горьком и болезненно остром. Вот, и Шура не понимает Лёву. Тот будто остался в горячей точке и потерял там ту романтичность, коей всегда выделялся и приковывал к себе внимание.       «Новый» Лёва странный, он будто постарел на двадцать лет вперёд, слегка поседел, заимел морщины и татуировки и очерствел. Оно и понятно — с войны никто прежним не возвращается. Но Шура не замечал изменений во время переписки, ничего кричащего о резких переменах не имелось, разве что почерк сделался более рваным и непонятным. Лёва это объяснял усталостью и отсутствием времени на всякую каллиграфию. А при первом за долгие годы совместном ужине в Австралии Шура с ужасом заметил, как сильно дрожали чужие руки.       Ничего не будет по-прежнему.       Снова мысль вжирается в сердце, пока Шура провожает взглядом проезжающие машины. Морально плохо, пессимистичный настрой проникает в волокна мышц, сливается с ними в единое целое и утяжеляет их, потому руки не поднимаются. Поначалу отчаяние бродит рядом, дышит в спину, скалит зубы, а потом вгрызается в тело и подселяет новые тревожные мысли, от которых голова трещит по швам и готовится лопнуть:       С музыкой всё прогорит.        С Лёвой общий язык найти не удастся.       Переезд в Австралию был ошибкой.       Скоро Лёва уйдёт.       У него кто-то есть.       Он по кому-то заслуженно скучает.       Этот «кто-то» — не Шура.       Лёва его не простил.       Лёва винит его в своей инвалидности.       Каждая идея, будто вбивает в тело гвозди, а сердце на части разрывает, выворачивая кости наизнанку. Шуре безумно плохо, а поделиться ему не с кем, потому что его надежды и страхи детские. По-ребячески это — ждать, что Лёва замрёт во времени, не вырастит, не огрубеет, не найдёт роман, когда в отношениях наступила «пауза», не заимеет новых привычек и не изменится внешне: шрамы, татуировки, морщины и седина.       Раньше Шура искренне верил, что перемены его не пугают, а теперь он столкнулся с тем, что в его понимании должно было остаться вечным — Лёвой. В памяти он остался тем же слегка меланхоличным, несколько робким, аккуратным, отчасти мечтательным, капризным и крайне романтичным. Ничего из этого нет у того человека, что спал в комнате, в позе «солдата», едва дыша и то и дело подрываясь от резких шумов.       Тот человек не нуждается в защите, поддержке и лидере. Он сам себе всё обеспечит, не станет жаловаться и выкрутиться из самых сложных ситуаций. Например, он преспокойно сам нашёл себе работу и ни разу не обратился за помощью к Шуре, если не считать просьбы обеспечить ночлег на «первое время». Потом Лёва планирует снять отдельное жильё, чтобы «не стеснять». А Шура чувствует себя бесполезным и невероятно жалким.       И тут Шуру прорывает — он роняет сигарету и плачет, беззвучно и отчаянно. Он не знает, что будет дальше, пусть и наобещал Лёве золотых гор и славы. На деле, это всё было маловероятно. Никому не были нужны парни из Австралии со своей музыкой.       Никому.       А ещё некому сейчас Шуру поддержать.       Он один утопает в болоте, нет, океане горя, чья соль стремительно въедается в раны и неприятно щиплет их, причиняя боль.       Шура вздрагивает и чуть не вскрикивает, когда чувствует, как на его плечо опускается тяжёлая ладонь и сжимает его.       Молчание длится пару секунд, а потом раздаётся железный голос Лёвы:       — Ты чего?       — Ничего…       — Не мнись, говори, что случилось. С деньгами проблемы? У кого ты занял? Сколько? Не ссы, я помологу всё исправить, возьму пару дополнительных смен в ночь, и дело будет в шляпе. Ты главное первый взнос им сделай.       Шуре ещё хуже делается. С каких пор Лёва настолько твёрдо решает проблемы? С каких пор он не паникует? С каких пор может делать всё самостоятельно и не советоваться? С каких пор он настолько вырос?       Из себя Шура выжимает жалкое:       — Ничего… я ни у кого не занимал, не в этом дело…       — А в чём?       — В-в тебе.       — Чего?       — Ты вы-вырос…       Сейчас Шура ждёт пощёчину или насмешку, но в итоге его сгребают в тёплые объятия, прижимают к себе, ласково гладят по спине и утешают, как ребёнка. В подтверждении этого Лёва начинает мычать нечто вроде колыбельной. Она, на удивление, помогает чуток расслабиться и перестать хотя бы реветь беспомощным ребёнком.       Лёва потом говорит:       — Мне тоже не очень понравилось это «расти» — слишком больно, но мы ничего изменить не можем. Я научился не только жить без тебя, но и нормально поддерживать людей. Теперь мы на равных, Шура, и это хорошо, понимаешь, да?       — А зачем я тогда тебе нужен?       — За тем, что я тебя люблю, Шурик, а это главное.       Шура снова плачет, жмётся к крепким плечами и старается взять себя в руки, а Лёва позволяет ему быть слабыми и получить необходимые поддержку и понимание.

***