Ёлочный сок

***

Комплексы съедают изнутри — я зову это комплексное питание. OxxxyMiron

      Шура не сразу понимает, что уши у него, мягко говоря, немаленькие. До определённого времени он не заостряет внимание на своей внешности и считает себя самым красивым. Потому не возникает даже мысли прятать уши за длинными волосами или шапками-ушанками. Шура преспокойно отращивает кривой малет (точнее его подобие).       Всё меняется резко и неожиданно.       Тогда один из товарищей, кажется Костыль, во время «культурного распития спиртных напитков» сравнивает Шуру с мышью не из-за роста, а из-за размера ушей. «Они у тебя такие большие, что летать на них можно!» — пьяно гогочет Костыль, после чего давится слюнями и принимается истерично кашлять.       А вот Шуре совсем не весело: он впадает в ступор и трогает уши. Раньше они казались в раз сто меньше, а теперь они ощущаются невероятно тяжёлыми, их словно кто-то свинцом налил. Приходится потрясти головой, чтобы прийти в себя и помочь Костылю, чьи губы уже посинели от недостатка кислорода.       Дальше «культурная посиделка» проходит относительно спокойно, но слова об ушах не выходят у Шуры из головы. Оставшийся вечер он сидит хмурый, с трудом выдавливает из себя улыбку и больше слушает других, чем говорит. На это обращает внимание по большей части один Лёва, а остальные наслаждаются возможностью говорить.       «Не могут быть мои уши настолько большими. Костыль сто пудов пиздит, как дышит» — думает Шура, провожая Лёву домой. Почему и зачем? Да потому что Лёва мелкий (четырнадцать лет ему) и отпускать его одного не позволяла совесть, смешанная с беспокойством. Если с этим маленьким прилипалой что-то случится — Шура себе не простит и ещё больше запьёт с горя, а там и снова про уши вспомнит…       Мысли об их размеры не позволяют взять себя в руки и хоть немного успокоиться и сосредоточиться на том, о чём говорит Лёва. Тот так погружён своим монологом, что не замечает, как Шуру грызёт что-то. Наверное, это новые комплексы зарождаются. Их не должно быть, потому что Костыль вечно несёт откровенную херню. Но эта херня зацепила за что-то живое и открыла там кровоточащую рану. И фиг знает, что с ней делать.       — Шура! Ты меня, вообще, слушаешь? — Лёва нервно дёргает Шуру за рукав его «крутой» кожаной куртки.       — Нет, — честно отвечает Шура. — Я сейчас настолько бухой, что приходы ловлю и не понимаю ничего из того, что ты говоришь.       Лёва обиженно цокает языком и закатывает глаза. Он пихает руки в карманы своей куртки и демонстративно молчит. Обиделся. И Шуре даже стыдно за это. В конце концов с ним делились чем-то важным, а он про себя спорил с Костылём и доказывал, что уши ни черта не большие. Но в любом случае на этом не стоит зацикливаться. Во-первых, Лёва быстро отпустить, потому что любит (это он скрывает, но Шура знает, что только влюблённый в него человек станет терпеть трёх часовые монологи о жизни). Во-вторых, Костыль мог просто пошутить, а приколы не стоит воспринимать близко к сердцу.       — Может… Мне лучше проводить тебя до дома? Ты же у нас едва на ногах стоишь, — с явной обидой произносит Лёва.       — Не надо, я даже пьяным дойти смогу, а ты трезвый напорешься на кого-нибудь, и что мне, то есть… Нам, что прикажешь делать? Как мне твоим родителям объясняться? — Шура щёлкает Лёву по носу. — Так что не выделывайся, а иди, пиздюк.       Лёва в ответ недовольно фыркает и смотрит на Шуру, но не в его глаза, а на его уши. По крайней мере, так кажется самому Шуре. Ему становится невероятно неловко и стыдно. Он думает, что теперь даже влюблённый Лёва смеётся над большими ушами и ничего, кроме них, не видит. Совсем скоро Шура перестанет быть авторитетом, тогда Лёва уйдёт, засмеёт и всем-всем расскажет, что вместо ушей у Шуры локаторы.       Дорога проходит в напряжённом молчании. Лёва дуется, демонстративно не обращает внимание и тяжело вздыхает. А Шура пальцами трогает одно ухо и старается оценить его масштабы. Вроде они нормальные, обычные… Ну немного больше, явно крупнее, чем у того же Лёвы, но всё равно далеко от мышиных. Или нет? Теперь родные уши ощущаются огромными тарелками, которые кто-то гвоздями прибил к голове.       Прощание оказывается таким же неловким. Лёва глядит выжидающе, надеясь услышать извинения, а Шура слишком погружён в себя и попытки избавиться от мыслей об ушах-локаторах. В итоге молодые люди ограничиваются сухим «до встречи» и даже не пожимают друг другу руки, хотя обычно Лёва чуть ли не на шее виснет. Видать — действительно, сильно-сильно обиделся, а прощать легко не собирается.       Некрасивая ситуация. Шура идёт в сторону общежития и думает, что извиняться совершенно не хочется. Лёва сам виноват в своих обидах, пора бы ему снять розовые очки и понять, что никто насаться с ним не станет. Правда… Правда ничего плохого Лёва не сделал, чтобы на него так плеваться. Он не виноват в появившихся загонах. Они есть из-за Костыля, которому стоит язык на законодательном уровне ампутировать, а рот зашить, чтобы он лишней херни не нёс и не топтал самооценку.       Она сейчас идёт, шатается, вздыхает и угрожает разбиться. Нет, так не должно быть из-за дурацкой шутки! Да и что в ней было такого, чтобы настолько отпечататься в мозгу? Правда. В ней, чёрт её отпинай, была правда. Вот, признавать её не хочется, а она перед глазами маячит да на ушах висит, из-за чего они ощущаются неподъёмными. И согнать это противное чувство не выходит. Паршиво и тошно сейчас.

***

      Утром Шура, стоя перед зеркалом в ванной, задерживается больше обычного. Шура долго-долго трогает свои уши, внимательно рассматривает их и старается убедить себя в том, что у него нет ничего огромного и на мышь он не похож. Но тонкий голосок в голове твердит обратное, устраивая самооценки падение вниз.       «Ну не могут быть мои уши настолько большими» — думает Шура и проводит пальцами по ушной раковине. Её площадь сейчас ощущается особенно большой. А в зеркале первым делом в глаза бросается не крупный нос, а именно уши, оттопыренные и несуразные. Как же раньше Шура не замечал, насколько нелепо смотрится на нём малет? Он же показывает, насколько «локаторы» огромны.       Они выпирают, перетягивают внимание на себя и, откровенно говоря, портят и без того не самое симпатичное лицо. О своей малой привлекательности Шура прекрасно знал, но предпочитал лишний раз не думать о гей и брать всех харизмой. Да только последняя сейчас не поднимает самооценку, а, наоборот, добивает её, подкидывая воспоминания о словах родственников. Многие из них не упускали шанса упомянуть, что «внешность — не самое главное в жизни», «встречают по лицу. А провожают по уму» и прочее. Но эти «утешения» только больше добивают. Слова Костыля откупорили рану, спровоцировав кровотечение. Правда, вместо крови у Шуры комплексы, которые ранее удавалось скрывать даже от самого себя. Теперь же к сотням причин отвращения к внешности добивалась ещё одна — большие уши.       В ванную нетерпеливо стучат. Шура слишком много времени в ней проводит, но у него есть весомая причина, а остальные вполне могут не чистить зубы. Тем более — сейчас необходимо придумать, как можно спрятать размер ушей хотя бы до конца дня. Ничего в голову не лезет, а в дверь стучат всё сильнее и сильнее.       Взгляд цепляется за клей, который позабыл убрать кто-то из соседей. Тут же кусает идея: нужно просто приклеить уши к голове, чтобы они выглядели хоть немного меньше. Идеальный план. Что может пойти не так?

***

      Как оказывается — пойти «не так» может буквально всё. В случае Шуры — это аллергия на клей, покрасневшие уши и дурацкая сыпь. Глаза слезятся, а голос дрожит. И ведь не объяснишь всем, в чём дело. Никто не поймёт рвения приклеить большие уши. Если Костыль узнает об этом, то задохнётся от смеха точно.       Но в одном везёт: никто на раскрасневшегося Шуру не обращает внимания. Точнее, один Лёва глядит обеспокоенно и не отстаёт с расспросами о самочувствии. Он явно отпустил все обиды, уступившие место страха. Тот льстит, но паранойю не заглушает, она не унимается и упорно продолжает визжать: «Он с тобой говорит только из жалости, а так ты ему противен, потому что уши у тебя в тридцать раз больше обычных». Конечно, «локаторы» не настолько огромны, но разве возможно объяснить это комплексам?       Им плевать на то, каким глазами Лёва смотрит, как он переживает, с какой интонацией говорит. Комплексы убеждают в том, что никакой влюблённости нет, вместо неё царствует жалость. С этими мыслями Шура проводит весь вечер, а потом привычно провожает Лёву до дома. Уши зудят, голова кружится, а сопли идут рекой. Красота! Лёва точно жалеть не перестанет, он так и не увидит в Шуре былого авторитета.       — Шура, у тебя сопли рекой, болеешь? — Лёва старается заглянуть в глаза, а Шура уворачивается, не желая демонстрировать слёзы.       — Нет, тебе кажется, — он громко шмыгает носом.       — Пиздишь, а ещё плачешь, — фыркает Лёва и хватает под руку. — Говори, что случилось… Не надо сиськи мять!       От удивления у Шуры чуть ли не челюсть падает: он не ждал, что Лёва, действительно, впитывает информацию от старших товарищей и потом ей пользуется. Но не это сейчас главное. Важнее то, как яростно Лёва не даёт уйти и требует правду.       — Не мну я сиськи!       — Но плачешь!       — Да не плачу я!       — А чего глаза на мокром месте?       — Лёва, это называется аллергия.       — Да на что у тебя может быть тут аллергия?       –На клей.       — Какой ещё клей?!       — Которым я уши себе приклеил!       Шура слишком поздно понимает, что сказал. Он поджимает губы, глядит на ошалевшего Лёву и пытается придумать отговорку. Ну не заявить же прямо, что всё из-за шутки? Лёва там сам заржёт и не поймёт.       — Какого хрена, Шура? — Лёва шипит и сильнее сжимает руку. — Чем ты там уши себе клеил и на кой хер? Тебе же могло кожу разъесть!       — Да лучше уж без кожи жить, чем с этим, — Шура показывает пальцами на уши, снова не выдержав нахлынувших эмоций.       Ответом служит непонимающий взгляд. И вот не стыдно ли Лёве строить из себя дурочка? Он же сам прекрасно видит эту проблему и ещё претворяется влюблённым. Двойное лицемерие! Или же его надумал себе Шура?       — Чем с этим?       — С моими ушами, Лёва, глаза разуй.       — Давно уже разул, это ты язык из жопы вытащи и объясни нормально.       — Чего тут объяснять? У меня уши, как у зайца!       — Ну да… Так вроде всегда было.       — Поэтому пора бы начать прятать.       — Но у тебя красивые уши.       Это ощущается ударом поддых. Шура не верит чужим словам и только больше закипает. А голова его всё кружится и тяжелеет.       — Хватит надо мной издеваться!       — Не издеваюсь я! — Шипит Лёва. — Нравятся мне твои уши, а ты их сжечь пытаешься!       Интонации настолько твёрдая, что у Шуры заканчиваются аргументы. А ещё из-за аллергии не остаётся сил на споры.       — Мы сейчас же идём ко мне домой и будем растворять этот клей, пока ты ласты не склеил, — уверенно заявляет Лёва.       А Шура, поддавшись чужом влиянию, молча соглашается. А комплексы на мгновение отпускают.

***