Ёлочный сок

***

Мардж, не хочу тебя пугать, но, кажется, я тебя люблю… Симпсоны (The Simpsons)

      Граф Максим Андрющенко глядел из окна на Бориса — своего верного крепостного, работающего сейчас во дворе. Граф Максим на сводил с Бориса взгляда, прямо-таки бесстыдно рассматривая его могучие руки, крепко сжимающие топор, эти большие глаза, сосредоточенные на бревне, эти, на удивление, тонкие ноги, удерживающие всё тело. Борис был младше графа Максима на добрые восемь лет, однако этот факт не помешал завязаться довольно крепком общению, переросшему в дружбу.       Борис устало вытер пот со лба, повернул голову в сторону окна и подмигнул своему барину. Тот невольно смутился, но взора не отвёл: не хотел вызывать лишних подозрений. В конце концов влюблённого человека легко раскусить, если посмотреться к блеску в его глазах. Он всегда приобретал особенный вид, который открыто говорил, что человек испытывал не простую симпатию, а настоящую любовь.       Она окутывала графа Максима, принуждала его всегда внимательно наблюдать за Борисом и искать встречи с ним, чтобы лишний раз завязать беседу. Говорить с Борисом — отдельный вид удовольствия: он никогда не старался льстить или понравиться, он оставался собой и говорил прямо то, о чём думал. Так, граф Максим узнал, что Борису нравились пение птиц, запах свежего хлеба и сказки, которые иногда рассказывали по ночам. Просто ли это? Да, в некотором роде даже излишне банально, но именно этой банальности графу Максиму не хватало. Он устал от напыщенности, царившей в «высшем свете», потому юный крестьянин представлялся глотком свежего воздуха, что можно было лишь почувствовать исключительно на далёком Кавказе. Туда лишний раз ехать граф Максим не спешил, потому и предпочитал уделять свободное время. Борис смущался, хлопал большими глазами, но не старался избегать компании барина, наоборот, очень ценил его и всегда старался рассказать что-то новое.       Каким бы простым Борис не казался окружающим, но граф Максим сумел найти в нём своеобразное утешение. Он влюбился так, как никогда, и мечтал, чтобы это оказалось взаимно. Ну не мог же Борис не любить? В себе граф Максим никогда не сомневался и верил, что харизмой способен покорить всех: и мужчин, и женщин, и молодых, и старых. Однако в случае с Борисом дела обстояли иначе: он не мог отказать в силу своего социального статуса, принуждавшего исполнять любые приказы барина и не перечить. Борис мог и не любить, но согласиться на отношения из страха, из привычки, из психологии крестьянина. Как же хотелось избавить Бориса от этой дури, заставить его чувствовать себя равным дворянину, но, к сожалению, это невозможно, ведь крепостное право собирались отменять лишь на словах.       А вот отменять свои чувства граф Максим не собирался. Он планировал раскрыть все «карты» и прямо предложить Борису перевести отношения из статуса дружбы во что-то большее, тесное и тёплое. Правда, от чего-то говорить в лоб о любви было невероятно боязно, потому граф Максим решил немного схитрить — описать все чувства в письме и отдать его Борису. Так не пришлось бы никого лишний раз смущать. Борис просто прочтёт в спокойной для себя обстановке, сможет трезво принять решение, а потом озвучить его при встрече. А графу Максиму останется просто ждать да кусать локти от нетерпения.       Сердце билось быстро-быстро от волнения. В последний раз подобное граф Максим испытывал в далёкие шестнадцать лет, когда родители впервые вывели его в «большой» свет, где необходимо было показать себя с наилучшей стороны. Сейчас складывалась примерно та же ситуация, но поддержки в этот раз нет: никто не знает у чувствах графа Максима, даже граф Егор Бортник — его лучший друг. Он подозревал, но не выпытывал ничего, предпочитая отдаваться своим счастливым отношениям с князем Александром Уманом. Глядеть на эту парочку граф Максим не любил: завидовал чужому счастью и мечтал о похожем. Но совета всё же спросил. Нет, не совсем так. Граф Максим просто поинтересовался, как граф Егор признался своему ненаглядному князю Александру в чувствах. «Я написал ему письмо в стихах, отдал, сказал, что оно не от меня, но Алекс сразу всё понял. С тех пор мы вместе» — поведал граф Егор, улыбаясь так, как мог лишь искренне влюблённый человек, чьи чувства не гасли от ветра, а лишь разгорались всё больше и больше. Граф Максим желал того же, потому решил перенять стратегию с письмом. В конце концов через выведенные буквы можно сказать намного больше, чем через рот.       Письмо лежала под потными от нервов ладонями графа Максима. Он переживал, выжидал момента, когда удастся подойти к Борису, вручить ему конверт и уйти, оставив время на размышления. План предстоял простым, но его исполнение сейчас казалось графу Максиму непосильным. Он не представлял, как будет вручать письмо Борису. Он же может не так понять и испугаться, и тогда хрупкое доверие будет утеряно.       «Пора действовать» — сказал себе граф Максим, когда Борис прекратил колоть дрова и сел на пень, чтобы отдохнуть. Раскрасневшееся от жара лицо вгоняло графа Максима в такую же краску: ему от чего-то делалось невероятно неловко, будто именно из-за него Борис устал. Приходилось гнать подобные мысли прочь.       — Борис, здравствуй, — граф Максим добродушно улыбнулся, от чего редкие морщины на его лице разгладились.       Борис дёрнулся и глянул на Барина с нежностью, восторгом и каким-то особым трепетом, от которого граф Максим стал счастливее.       — Здрасте, барин, — Борис погладил себя по волосам в попытках перестать волноваться, но это помогло слабо.       Нельзя было не трястись перед объектом своего обожания, когда вы ещё стоите на уровне «друзья» и не продвигаетесь вперёд. Тут неловкость всегда будет душить, оборачиваясь вокруг шеи змеёй и медленно стягиваясь.       — Я хотел кое-что передать-с, — граф Максим протянул Борису конверт, стараясь держаться ровно, скрывая волнения.       Оно бушевало на сердцах обоих. Мужчины были влюблены, как малые мальчишки. Им хотелось накинуться на шею друг друга, крепко-крепко обняться и больше никогда не расставаться. Но, увы, дурацкая неловкость, перетёртая со страхом перед отказом, не позволяла молодым людям переступить через себя.       — Ох, это? — Борис рассеянно заморгал.       — Письмо, специально для тебя. Попрошу-с прочитать, как будет время… — Граф Максим поправил ворот своей рубахи. — Мне пора.       Он развернулся и быстрым шагом направился в сторону дома. Ещё никогда разговоры с Борисом не были столь короткими, они почти всегда растягивались на часы, в ходе которых солнце успевало скрыться за горизонтом, а небо — окраситься сперва в огненно-рыжий, а после и в тёмно-синий цвета. Впервые граф Максим был так скуп на слова, но не от обиды, а от всё той же дурацкой неловкости, что лишали способности говорить.       Он поднялся в свой кабинет, где закрылся, приказав перед этим крестьянам не беспокоить и не звать даже на ужин. Сейчас было не до любви: решался вопрос, касавшийся возможного счастья или самой большой горечи в жизни графа Максима. В подобные минуты невозможно было есть. Возможно было только нервничать да кусать локти.

***

Как это неловко и стыдно — выставлять напоказ свою жизнь… Эндрю Ридкер «Альтруисты»

      Борис проводил рассеянным взглядом графа Максима, нервно проглотил слюни и глянул на конверт испуганно. Там находилось нечто важное, то, с чем было необходимо познакомиться… Но задача казалось непосильной, ибо она состояла не в грубой силе, а в мирном чтении, коим «баловались» образованные люди. Таковым Борис никогда не был, потому читать он банально не умел и не представлял, что ему делать.       Бросить ли всё и слепо надеяться на то, что граф Максим обо всём забудет? Естественное, не забудет: память у него хорошая, иначе бы не выучил он французский и английские языки. Он попросил, значит — необходимо было выполнить любой ценой. Правда, выучиться читать за жалкий вечер читать Борис определённо не сможет: во-первых, излишне нервничает, переживает и трясётся, как лист осины осенью; во-вторых, никто и не смог бы дать урок чтения, ведь у всех работы много, всем не до Бориса и его отношений с графом Максимом. Они напоминали настоящее чудо, недоступное для большинства. Графа Максима знали как человека, не терпящего любые неудобства и знающего себе цену, от того общение с ним для многих складывалось не лучшим образом. В частности и для крепостных крестьян: граф Максим толком не беседовал с ними, поскольку считал их скучными собеседниками. Непонятно, каким образом Борис смог выделиться из большинства и заполучить симпатию барина.       Но растерять эту симпатию было невероятно легко, потому Борис и переживал. Он любил своего барина особо любовью, выходящей за рамки банальной щенячьей преданности. Нет, чувства имели совершенно иной характер: Борис был готов бросаться в огонь и воду, гнуть медные трубы и сражаться голыми руками с дикими зверями ради графа Максима не из-за его социального статуса, а из-за черт характера. Это было нечто такое, что не удавалось объяснить простыми словами, но Борис всё понимал.       Он спрятал письмо в карман и стал вспоминать знакомых, умевших хоть немного, да читать. В голову сразу пробрался образ Андрея Звонкова, кузнеца, умевшего криво выводить буквы на бумаге и знавшего какой-никакой толк в грамоте. К нему Борис и направился, зная, что осуждения не получит, поскольку Андрей тоже любил и пытался по-своему ухаживать за кучером барина. Так что тут и совет можно было попросить, и поддержку какую-никакую получить. Просто идеальный вариант в случае Бориса.       Он опасался обращаться к кому-то ещё, поскольку чувствовал — в письме говорилось о чём-то невероятно важном и личном, о том, что нельзя было показывать посторонним, в том числе и Андрею. Но выбора у Бориса банально не было, потому он быстрым шагом направлялся в кузницу, от которой прямо-таки веяло жаром, от которого отдавало усталостью и странным азартом, коим обладал Андрей.       Он, заметив приближающегося Бориса, заметно повеселел, расцвёл даже и заулыбался своей кошачьей улыбкой. Двух крестьян связывало не просто знакомство, а крепкая дружба, начавшаяся ещё в детстве и протянувшаяся до юношества. Общение не походило на нечто романтическое и отдавало чем-то по-семейному тёплым.       — Здравствуй, — Андрей кивнул и «оторвался» от занятия, поскольку знал — беспокоить по пустякам Борис никогда не стал бы.       — Здравствуй, — последовала краткая пауза. — Я к тебе по делу.       — Чегось такое? — Андрей приподнял бровь.       Борис тут замялся, смутившись. И вот как объяснить, что нужна помощь в делах личных? Прямо? Тогда ж раскроется совсем не деловая симпатия, исходящая со стороны графа Максима. По правде говоря, бояться подобного не стоило: все и без того догадывались о природе чувств Бориса и графа Максима, но молчали из страха перед последним. Но Борису нравилось верить в то, что он идеально прятал свою любовь.       — Ты это… читать могёшь? — Борис осторожно вынул из кармана конверт, немного смявшийся от быстрой ходьбы.       — Ну… — Андрей рассеянно похлопал глазами, глянул на бумагу, а после хитро по-лисьему улыбнулся, поняв, от кого письмо.       Догадаться было не сложно, стоило лишь вспомнить, с кем часами напролёт беседовал Борис, и кто на него смотрел с особенной нежностью. О любви никто из них не говорил, но её ощущали даже окружающие.       — Чего-с ты нукаешь? — Немного нервно произнёс Борис. — Могёшь или не могёшь? — Интонация сделалась испуганной.       — Могусь, могусь, — усмехнулся Андрей и, сняв перчатки и положив их на стол, протянул руку, чтобы забрать письмо.       — Ты тока никому не говори, шо там написано, — Борис отдал конверт. — Тока мне скажи, но больше никому-с.       — Успокойся, больно уж мне надобно языком направо и налево чесать, — Андрей раскрыл конверт, аккуратным движением выудил письмо и, нахмурив брови, принялся внимательно-внимательно читать.       Лицо Андрея в процессе ознакомления с документом вытягивалось и делалось всё более и более хмурым. Это сводило Бориса с ума. Он был готов кусать локти от переживаний и лезть на стены, он накручивал себя и воображал самые ужасные варианты того, о чём мог сказать граф Максим в письме. Он мог сообщить о намерении разорвать отношения. Он мог сообщить о намерении продать Бориса. Один вариант пугал в сто раз больше другого и вгонял в состояние паники, переходящей в истерику.       — Ну чегось? Чегось? Не молчи ты! — Не выдержал Борис.       — Да барин наш пишет непонятно шо! — Андрей сплюнул через плечо. — Тут и наш и заморский языки. Я словно ересь читаю!       — Не говори так о барине! — Фыркнул, как недовольная лошадь, Борис. — Это ты читать не могёшь и на него наговариваешь!       — Всё я могусь, всё! — Возмутился Андрей. — Просто тут не по-русски написано, он шо-то зашифровал. Тута учёный человек нужен.       — Да кто тут, кроме графа Максима, учёный будет? — Борис шумно проглотил скопившиеся во рту слюни. — И кто молчать будет?       — Тот, кому ты зубы выбить пообещаешь, — пожал плечами Андрей. — Пошли уж искать учёных среди наших, а работа… — последовало короткое молчание. — Ты ж барину замолвишь за меня словечко? Скажешь, но я не дурью маялся, а тебе в делах сердечных помогал? А то барин того этого меня… Ну… прибьёт.       — Никто тебя не прибьёт, — поклялся Борис, ощущая, как уши его алели. — Пошли-с давай, а то так и мне барин по шапке даст.       — По шапке точно-с не даст, а вот просто… — Задумчиво протянул Андрей, за что получил болезненный тычок в бок.       Оказалось, что найти читающего человека не так сложно, намного сложнее обнаружить того, кто знаком с разными языками. Все читающие глядели на письмо, на хмурого Бориса, пожимали плечами, говорили: «Не, этс не ко мне» — и после отправляли к какому-то знакомому, который мог лишь считать по французски, но не более того. Борис пребывал в отчаяние и панике: солнце медленно уходило за горизонт, а содержимое письма оставалось неразгаданным. По одним русским словам было ничего непонятно. Граф Максим писал про какое-то сено, про какое-то небо, про какие-то прикосновения, а самое важное зашифровал на ином языке. Наверное, он — граф Максим — поступил так не со зла, но ощущалось иначе.       Андрей искренне старался приободрить друга, из чьих глаз медленно уползала надежда. Она сменялась тоской и обидой на барина. Ну почему тот не мог сказать всё, как нормальные люди? Зачем было мудрить с письмом? Неужели, это была злая насмешка над неграмотностью Бориса, излишне открывшегося другому человеку?       О барине нельзя было плохо думать, но иначе не выходило. Всему виной тоскливое настроение, откровенный сплин, застеливший глаза пеленой обиды. Она не позволяла вспомнить те волшебные моменты, проведённые бок о бок с барином. Они сейчас стали не важны: он напомнил Борису о том, что тот навсегда останется необразованным крепостным, которому не стоит даже пытаться понять дворян.       — По глазам вижу, шо ты переживаешь не о том, — Андрей подал голос, заметив, как сильно Борис поник. — Не играется барин наш с тобою, уж больно ласково глядит на тебя и много тебе позволяет. Ну… малость забыл он, що ты не читаешь.       — А вдруг не забыл? — Напряжённо изрёк Борис, поправив ворот рубахи. — А шо, если он намеренно письмо на французском дал? Поржать хотел над тем, шо я и на русском ничегось не могу разобрать, а тут французский…       Язык, на котором была написана добрая половина письма, определили именно как французский, потому что Андрей имел дело с этим языком: он иногда видел, как барин шептал французские слова себе под нос, пока выводил буквы. Они напоминали собой крючочки. Именно они и отложились в памяти Андрея.       — Чегось ты ересь молешь? — Тот слегка толкнул друга в бок. — Не мог барин с тобою так поступить: любит слишком.       В это «любит» Борис верил слабо, точнее, боялся верить, исходя из страха перед разбитым сердцем. Оно такого потрясения не выдержит и наверняка разорвётся, и тогда умрёт часть души Бориса, и он станет лишь оболочкой чего-то некогда живого. Ох, как же было страшно узнать, что ты надумал чужие чувства, а их нет!       — Нос не вешай, щас к Ильиничне пойдём и узнаем, шо там барин тебе понаписал. Она у нас, оказывается, французский знает, потому что за дедом графа ухаживала, сопли ему подтирала. Ща всё будет хорошо! — Андрей клялся, надеясь подбодрить друга, тот слабо улыбнулся и кивнул, решая, что не стоит так рано опускать руки.       Ильинична жида в старом доме и не поднималась на ноги: возраст не позволял. Она плохо слышала и так же плохо видела, из-за чего вечно переспрашивала и щурила морщинистые веки, напоминавшие засохший виноград. С ней пришлось долго-долго говорить, чтобы она, наконец, поняла, чего от неё хотят. Потом она так же невыносимо долго вчитывалась в письмо, щуря маленькие глаза и сводя с ума Бориса.       Он нервничал, кусал локти и большими шагами «мерил» расстояние от одной стены до другой. Успокоиться не удавалось, а переживания всё больше и больше кусали за кончики пальцев и сердце, из-за чего то обливалось кровью.       — Ох… — Изрекла Ильинична.       — Ну шо там? Чегось барин хочет? — Не выдержал Борис.       — На сеновале отодрать тебя хочет, — охнула Ильинична.       Воцарилось молчание. Андрей шокировано глянул на своего друга, чьи щёки густо поалели, а губы, наоборот, побледнели.       И что теперь делать?

***

Я люблю тебя. Сегодня я люблю тебя как никогда, а завтра буду любить еще сильней. Сесилия Ахерн «Не верю. Не надеюсь. Люблю»

      Граф Максим и Борис встретились вновь, когда солнце зашло за горизонт и небо окрасилось тёмно-синими оттенками, заимев на себе россыпь звёзд, напоминавших жемчужины. Красивый пейзаж не убавлял напряжения, витавшего в воздухе. Оно давило и оседало на лёгких молодых людей, от чего они тяжело дышали.       — Ты прочитал моё письмо? — Граф Максим глянул куда-то мимо Бориса, опасаясь глядеть на выражение лица того.       Борис угукнул. Он был начищен, красиво одет, будто собирался либо на свадьбу идти, либо на поминки, а не на сеновале совокупляться. Того совершенно не хотелось, но не из-за отвращения к барину, а из чувства, будто отношения, до этого медленно развивавшиеся, излишне ускорились и пропустили важные этапы.       — И что ты думаешь? — Граф Максим всё же глянул на Бориса и заметил, как руки последнего тряслись похлеще осиновых листов.       — Я согласен, тока опыта у меня ни ма, — Борис закусил губк, ощущая, как удары сердца ускорились, а щёки стали гореть. — Ну… я могу попробовать, но разве на сеновале вам будет удобно? Там ж сено весь зад может исколоть. Я-то привыкший. А вы… Может… Может мы лучше… это… того самое на траве попробуем хотя бы? Почти сено, но мягче, и зад цел будет? — Секундная пауза. — На кровать не прошусь, но на сене неудобно! Да и вы большего достойны… Может, всё же передумаете? Пожалуйста!       Граф Максим замер и похлопал глазами, не понимая, о каком сеновале шла речь. А Борис тем временем поправлял ворот красивой, но до жути неудобной рубахи. Она тёрла, сковывала движения и заставляла чувствовать себя дураком. Борис поджал губы. Его буквально заставили красиво одеться, чтобы «не позориться перед барином», жаль, нельзя поменять манеру поведения, чтобы она не портила красивую одежду.       — Вы ж сами писали, шо хотите на сеновале… Так Ильинична сказала, а ей врать незачем, — Борис шумно проглотил слюни.       — Причём тут Ильинична? Письмо было для тебя! — Невольно повысил голос граф Максим, но пожалел об этом, увидев грустные глаза Бориса.       Он сжался, немного попятился назад и чуть выставил руки вперёд, готовясь в любой момент оттолкнуть от себя барина и убежать прочь. Прямо сейчас доверие могло лопнуть и разойтись по швам, что не стянет ни один талантливый портной.       — Так она мне всё читала… я ж не умею… Совсем не могусь, — Борис неосознанно обнял себя за плечи. — А вы там на французском, а его из наших тока Ильинична и знает, вот она мне и сказала, шо вы хотите на сеновале взять меня…       Граф Максим широко открыл глаза и прикрыл рот рукой.       Как же нелепо вышло!       — Я не писал ни о каком сеновале… Нет, я писал, но имел в виду совершенно другое! Я не взять тебя на сеновале хочу, а сидеть на сене и на звёзды смотреть! — Граф Максим совершенно позабыл о том, что Борис не получил образования и был вынужден работать с детства. О каком французском в таком случае можно было говорить?       — Но она сказала… — Борис прикусил язык, ощутив себя невероятно глупым человеком.       — А я говорю, что другое имел в виду, — громко цокнул языком граф Максим и взял в свои руки чужие. — Ты прости… я совсем позабыл, что ты не умеешь читать… Хотел по-красивому сделать, а вышло некрасиво.       Наступило молчание. Борис боязливо глядел на графа Максима и ждал, когда тот переведёт дух и продолжит говорить.       — Наверное, лучше прямо сказать, — минутное молчание. — Будешь со мной на звёзды смотреть? Как пара.       Борис ни секунды не раздумывал и согласно кивнул, мягко улыбнувшись.

***