Ёлочный сок

***

Жизнь никогда не предоставляет

нам второй возможности составить

первое впечатление.

Марк Леви "Каждый хочет любить"

      Шуре двадцать пять, а добился в жизни он малого. Он, конечно, никуда не торопился, продолжал играть на гитаре и мечтать о музыкальной карьере на большой сцене. Ради неё было нестыдно работать на «грязных» профессиях и терпеть унижения. Всё это рано или поздно заканчивалась, а мечта так и осталась. Её не смогли убить ни время, ни обстоятельства.       Нужны были деньги на запись альбома, его раскрутку и на жизнь. Зарабатывать ушли все парни в группе, Шура не стал исключением. Только он в отличие ото всех стремился найти лёгкий способ получить сразу много, и при этом не прикладывать тонну сил и иметь время на творчество.       – Запросы снизь, Шур, а то так и ничего себе не найдёшь! – Говорили знакомые, услышав критерии поиска Шуры.       Тот не отвечал и чувствовал – совсем скоро ему удастся найти нечто такое, что окажется способным удовлетворить все хотелки. Так и произошло. Через знакомых попалась вакансия телохранителя (няньки, если излагаться проще) для сына одного из бизнесменов. Тот почему-то отказывался от профессионалов и требовал кого-то, кто хоть немного, да разбирался в музыке. Шура идеально подходил на эту должность, он легко прошёл собеседование с отцом будущего "подопечного".       Михаил Бортник — отец "подопечного" — оказался приятным мужчиной, не стремящимся задушить своим авторитетом. Говоря с Михаилом, Шура чувствовал себя комфортно и расслабленно. Правда, когда речь зашла о Егоре Бортнике — том самом подопечном — "подопечном" губы Михаила странно исказились то ли в ухмылке, то ли в какой-то насмешке. Разобрать было трудно, но Шура, по правде говоря, совершенно не старался. Его мало волновали отношения начальника и его сына, вникать в это не нужно, ведь оно не входило в обязанности.       – Мой мальчик немного странный и требовательный. Он у меня единственный живой близкий человек, так что всё внимание доставалось только ему. Сами понимаете, во что это вылилось, – Михаил странно усмехнулся, прикрыв рот ладонью. – Он всегда хотел научиться играть на гитаре, так что вам будет относительно интересно с ним. Единственное... Егор сейчас злится, что не я с ним буду сидеть, а кто-то другой. Вы не подумайте! Егор вполне самостоятельный. Но недавно он сильно повредил ногу и теперь вынужден передвигаться на костылях. А тут в любом случае необходима помощь, – Михаил вздохнул. – Я не стал обращаться к профессионалам, потому что не хочу, чтобы моему сыну тыкали на отсутствие в нём большой физической силы. Да и медсёстрам я не доверяю. Думаю – большинство из этих медсестричек ходит в дома богатых людей, чтобы найти там мужа. Последнее чего я хочу – сватать моего Егора с кем попало. Он — самое дорогое, что у меня есть. Не знаю, что я сделаю с человеком, если тот посмеет причинить вред моему Егору... Точно ничего приятного.       Слушать этот монолог было не шибко-то и интересно. Делалось это по большей части из вежливости желания понравиться и точно утвердиться на работу. Плевать Шура хотел на то, почему Михаил Бортник не стал обращаться к профессионалам, но почему-то этот мужчина оправдывается и говорит не то, что нужно. Хотя... всё же что-то полезное он упоминал, а именно характер своего сына. Тот, судя по всему, представляет собой типичного сыночка богатых родителей. Значит – придётся терпеть постоянные капризы, истерики и выслушивать противные едкие комментарии.       Так и получилось. Когда Шура на следующий день приехал в дом Бортников, то невольно застал семейную ссору. Егор кричал на отца и прямо-таки требовал, чтобы тот либо остался дома, либо взял с собой. Михаил же молча собирался, явно игнорируя сына с его капризами. Они были детскими и глупыми, иначе их не назовёшь. Вот какой восемнадцатилетний парень будет истерить из-за того, что его отец уходит на работу? Да никакой нормальный! Шура, вообще, в этом возрасте уже работал и жил отдельно от родителей. Ему противно выслушивать эти крики.       – Ты не можешь меня оставить! Ты обещал, что не оставишь! – Голос Егора был громким и звонким. – Что я сделал не так?! Ты до сих пор мстишь мне?! Разве я уже не получил по заслугам?! Почему... почему ты продолжаешь игнорировать меня?! Папа! Да скажи хоть что-нибудь!       Выглядел Егор, стоящий на двух костылях, жалко и никчёмно. Смотреть на него, слушать его истерику было неприятно. Хотелось схватить мальчишку (для Шуры все люди младше двадцати – девочки и мальчики) за волосы и хорошенько так ударить о стену, чтобы из головы вылетела вся дурь. Жаль, что придётся терпеть, ведь Михаил явно засадит за решётку за причинения вреда его сыну. Тот же ещё не успел толком обратиться к Шуре, а у последнего кулаки уже зачесались. Его нельзя было назвать большим фанатом насилия, но мечтать о том, чтобы поставить избалованного мальчишку на место, этот факт нисколько не мешал.       – Егор, возьми себя в руки, – наконец подал голос Михаил. – Не начинай свою шарманку при посторонних людях.       Он кивнул в сторону Шуры, сложившего руки на груди. Тут на него посмотрели два голубых глаза, в которых читались удивление и что-то вроде отчаяния. Подобное обычно можно увидеть у быков и коров, едущих на бойню. Этот взгляд одновременно раздражал своей наивностью и давил на жалость, совесть и чувство сострадания. Дурной взгляд. Дурной мальчишка, дурная ситуация.       Егор замолк, поджал губы и, потеряв всякий интерес к «постороннему», и принялся сверлить взглядом отца. Тот не сильно торопился, будто намеренно играя на нервах своего ребёнка, которого прямо-таки трясёт. Ну разве можно так зависеть от присутствия отца в восемнадцать лет? Обычно из-за ухода родителя на работу истерику закатывали совсем маленькие дети, а не те, кто уже имел юридическое право покупать алкоголь, сигареты и жениться.       Михаил уходит молча, не глядя на сына. Тот вяло ковыляет при помощи костылей до двери и запирает её. Действия какие-то неестественные, механические и доведённые до автоматизма. Ощущение, словно Егор не думал, когда закрывался, будто его выдрессировали, как какую-то собачку.       – Я Александр, можно просто Шура, – Шура протянул руку Егора, ожидая, что тот скривится и проигнорирует.       – Егор, – коротко ответил Егор, пожал руку как-то механически и поспешил удалиться, переставляя костыли.       Они, несмотря на резиновые подушечки на концах, издавали противный звук, отдающий эхом в ушах. К нему добавлялось тяжёлое прерывистое дыхание Егора. Ему будто бы хотелось рыдать, но он держался. Или же ему просто-напросто было тяжело передвигаться на костылях. Вроде бы в подобном способе перемещения не имелось ничего непосильного. Однако нога Егора, если верить словам его отца, была сломана совсем-совсем недавно. Значит – боль ещё не отпустила и продолжала играть на нервах избалованного молодого человека.       Шуре хотелось закрыть уши ладонями, чтобы больше не слышать эту противную смесь звуков, полных боли и тоски. С первой всё понятно – даже перелом пальца вынуждал корчиться от мук, а что можно сказать о целой ноге? А вот с тоской ничего не было ясно. Во-первых, Егор мог преспокойно позвать к себе друзей и провести время с ними. Во-вторых, Михаил возвращался не через месяц, а в этот же день. В-третьих, ненормально то, что взрослый парень требовал полного внимания к себе от родителей. Обычно молодые люди в этом возрасте стремились «избавиться» от родителей и провести время в одиночестве. Егор же был странным.       Сейчас он толком и не говорил с Шурой, уткнувшись в тетрадку, где что-то старательно рисовал. Молчание портило и без того плохое настроение. Егор молчал, но одним своим видом давал Шуре понять – тот тут никому не нужен, ему не рады и при любой возможности забьют его ногами.       Это, естественно, раздражало. Малое количество людей могло перенести тех, кто страдал «синдромом принцессы» и считал, будто все вокруг обязаны стелиться и ублажать каждое требование. Обычно подобным «болели» личности, выросшие в богатой семье, где исполнялся каждый каприз.       – Прекратите смотреть на меня так, будто ничего интересного в вашей жизни не происходит. А то ведёте себя, как умственно отсталый, – высокомерно отчеканил Егор, не отрываясь от рисования.       Слова прозвучали мерзко и смогли задеть за живое. Наверняка именно на это и был расчёт. Конечно, все избалованные дети в сущности своей являлись последними тварями, умеющими резать словами так, что собеседник потом ревел белугой, закрывшись в комнате или сбежав на кухню.       Озвученные слова будто старались надавить на совесть. Только она в Шуре, наверное, крепко-крепко спала или же он просто не считал себя виноватым. А за что необходимо было извиняться? За взгляд? За устройство работать? За то, что Михаил ушёл работать? Не за что, не за что.       Шура же не планировал плясать под дудку избалованного мальчишки, угождать ему и извиняться непонятно за что. Руки и язык чесались схватить наглеца за шиворот, хорошенько тряхнуть и сказать правду прямо в лицо: «Слушай сюда, сука, никто тебе ничего не должен. Ты не имеешь никакого права огрызаться на меня. Знаешь почему? Да потому что я не виноват в том, что ты вырос инфантильным бесхребетным слизняком, зависящим от своего папаши. Ты просто избалованный идиот, который ни черта не стоит! Да ты даже думать не умеешь! Пойми же ты, что я чихать хотел на твою наглую рожу и на твоего папашу. Я тут только ради денег». От этого останавливал только высокий риск потерять работу с хорошей зарплатой.       Егор поморщился и нервно вжался в кресло. Больная нога лежала на подвинутом стуле. На гипсе не было ничего нарисовано или написано. Хотя обычно друзья не оставляли гипс чисто белым. Возможно, они у Егора были слишком воспитаны. Возможно, это он не позволили пачкать гипс из каких-то эстетических предпочтений и взглядом. А возможно, ни с кем Егор не дружил.       – А твои друзья не стали раскрашивать гипс? – Шура попытался завести разговор, чтобы хоть как-то разбавить обстановку.       А ещё была надежда задеть «суку» за больное место, заставить его кровоточить и зудеть. В конце концов кто-то должен показать избалованному мальчишке, что люди могут тоже бить словами. Пусть спустится с небес на землю и там побарахтается. Он как никто другой этого заслужил. Или же Шура просто слишком предвзято относился к человеку, которого толком и не знал? Признавать это Шура не хотел. Конечно, это било по его самолюбию и указывало на то, что он по-чёрному завидовал мальчишке, что не имел острой необходимости работать двадцать четыре на семь.       – А зачем его красить? – Егор похлопал глазами и прикусил кончик карандаша, где располагалась стёрка.       Снова интонация гремела высокомерно и насмешливо. Казалось, что Егор издевался, тыкал на бесполезность традиций «обычных» людей. От подобного отношения делалось муторно на душе. В ней же и прорастала зависть. Как бы Шура хотел жить в шикарной квартире, не работать сутками напролёт и получать деньги просто из-за того, что он чей-то там сын. Не жизнь, а сказка, доступная исключительно тем, чьи родители не были честными и могли заработать.       Продолжать говорить с высокомерной «сукой» отпало всякое желание. Пусть уж лучше обстановка останется напряжённой и продолжит сдавливать лёгкие. Что угодно сейчас выглядело более приемлемым и приятным вариантом, чем диалог с тем, кто считал себя выше других.       – Так зачем красить гипс? Это... В больнице делают? – Спустя минуты молчания произнёс Егор.       Он повернул голову в сторону Шуры и немного наклонил её на бок. Это несколько удивило Шуру. Он смог различить в чужом голосе нотки искреннего любопытства и непонимания того, о чём шла речь.       – Гипс обычно красят друзья. Ну там пишут обычно пожелания, цветочки всякие рисуют... Это своеобразная поддержка, – Шуре казалось, что он говорил очевидные вещи, непонятные изолированным от общества.       Егор в ответ странно ухнул, опустил взгляд на бумагу и нервно прикусил нервную губу, на которой красовалась ранка. Она была настолько большой, что складывалось чувство, словно часть тела кто-то сильно-сильно укусил. Вполне возможно, что какая-то девушка всё же так и сделала. Вряд ли Егор не пользовался деньгами и отсутствием отца дома и не ходил на «гулянки».       – Тогда понятно, почему на моём гипсе никто не рисовал, – Егор сделал небольшую паузу. – Я же только с папой общаюсь, а остальные... Ну они какие-то чужие. Не могу с ними расслабиться. Постоянно чувствую себя под прицелом, будто в меня хотят выстрелить, как в зайца. Паршивое чувство. А с папой всегда спокойно и тихо, он никогда не станет в меня «стрелять».       Удивительно. Речь Егора оказалась достаточно грамотной и больше напоминала цитаты из какой-нибудь книги, а не реальные фразы, приготовленные для диалога. Наверное, полное отсутствие друзей заставило Егора много копаться в себе и учиться составлять грамотную речь, чтобы соответствовать своему главному авторитету – отцу. Одновременно и похвально, и смешно. Последнее было обусловлено тем, что Егор явно не смог бы познакомиться с кем-либо самостоятельно.       – И вы поэтому общаетесь только со своим отцом? – Со скрытой насмешкой спросил Шура, желая немного поглумиться.       Он мечтал о том, чтобы сорвать хоть на кого-то скопившуюся злость и обиду. Бить животных рука не поднималась, кричать на друзей было стыдно, вот и оставался только противный Егор. Он точно не пострадает от парочки завуалированных оскорблений. Он же даже не поймёт их из-за излишней уверенности в том, что никто не посмел бы язвить сыну богатого человека.       – Да, – спокойно и несколько гордо ответил Егор, очевидно не заметив насмешки. – Мне повезло, что папа не отдал меня в обычную школу и позволили учиться дома... Я же даже сейчас на заочном обучении в университете. Не чудо ли? Я могу говорить только с папой большую часть времени и не тратить ни на кого время и силы. Единственное... Иногда приходится идти и закрывать сессию, но папа всегда стоит рядом и может помочь в случае чего.       Речь была воодушевлённой и тёплой. Но лишь на первый взгляд. К сожалению Шуры, он решил рассмотреть ситуацию более глубоко и детально. «Увиденное» вогнало в странное сочувствие. Конечно, теперь Егор – не просто избалованная «сука», а мальчишка, задушенный опекой отца. Тот упоминал, что у него нет никого, кроме сына. Но это разве повод мешать социализации ребёнка? Он же потом ни черта не сможет в одиночку. Вряд ли Михаил думал о том, что будет после его смерти с Егором. Последний вряд ли способен даже хлеб купить.       – А что ты будешь делать, если твой папа умрёт? Ты же останешься совсем-совсем один, – Шура бросил попытки причинить боль.       Теперь им руководил интерес, странный и навязчивый. Хотелось узнать, как думал и воспринимал мир человек, отрезанный от реальности и погружённый в свой слащавый мир, доступный лишь двум людям: самому Егору и его отцу. Между ними была тесная семейная связь.       – Не хочу даже думать об этом... Не смейте со мной о подобном говорить... Не смейте! – голос сделался твёрдым и в некотором роде истеричным: поднятая тема явно сильно била по чувствам Егора.       Он мелко задрожал и совсем уткнулся в свой рисунок. Видно, что у «суки» имелось одно уязвимое место. На удивление, им стал отец, хотя обычно у юношей натянутые отношения с родителями. Правда, в случае Егора присутствовала не искренняя любовь, а какое-то ненормальное слепое обожание. Оно рано или поздно выйдет Егору боком, если уже не вышло.       Шура сейчас думал о чужой семье, про себя осуждал её и мечтал закурить прямо в комнате без спросу. Последнее он не делал, не желая лишний раз провоцировать «суку». Да и можно ли было теперь называть Егора сукой? Он больше напоминал породистого щенка, не способного жить без хозяина.

***