Ёлочный сок

***

Наверное, так люди становятся близкими — они залечивают друг другу раны. Лорен Оливер «Пандемониум»

      Семь дней прошли как-то странно и быстро. Нет, Егор не пытался убить, не устраивал истерик, не старался сбежать из дома. Мальчишка сидел тихо у себя и лишь изредка бросал язвительные комментарии, не производящие толком никакого эффекта. Слова звучали слишком отстраненно, словно они и не были предназначены для Шуры, словно последнего не видели, словно его приравнивали к любому другому человеку, кто посмел совать нос не в своё дело.       Однако слова больше не ранили. Они не задевали, поскольку не содержали в себе ничего, что было бы способно ударить по самооценке. Егор не комментировал большие уши, длинные волосы или ещё чего-то подобного. Все «язвы» были слишком обобщёнными, явно из-за того, что Егор даже не старался узнать, рассмотреть Шуру и выявить в нём какие-либо слабости.       За неделю не произошло толком никаких масштабных событий. Егор не таскал по магазинам, тусовкам или на встречи со знакомыми. Вместо всего этого он либо сидел дома и рисовал, либо лежал в своей комнате и читал. Сперва казалось, будто Егор что-то скрывал и лишь притворялся скучным и тихим. Шура думал — если бы он ворвался к Егору неожиданно, то увидел бы пакетик с травкой или белым порошком, а, может быть, и простой алкоголь. Например, отцовский виски. Правда заключалась в том, что ничего подобного в доме Бортников не происходило. Всё текло размеренно и как-то лениво, будто в вольере зоопарка, где сидела красивая зверушка.       На шестой день все издёвки от Егора стихли. Он, казалось, начал привыкать к Шуре, пусть толком и не говорил с ним. Зато из раза в раз исправно здоровался, предлагал попробовать какой-то армянский кофе и пройти на кухню. Эту вежливость невозможно было назвать натянутой или направленной на пустую лесть. Все предложения произносились сухо и на автоматизме. Подобное можно наблюдать с собаками, которых учили считать. Вот не понимало животное, что оно делало, но послушно выполняло команды, потому что хозяин этого требовал. Только в случае Егор им руководил не хозяин с «кнутом» и «пряником», а родной отец.       Последний ощущался приятным, но строгим мужчиной, которого поглотил страх перед возможной потерей сына. Подобное не способно было закончится хорошо, но озвучивать своё мнение Шура не спешил. Уж больно ему была дорога работа, а ещё не удавалось не думать над тем, что лезть в крепкие отношения отца и сына опасно. Между ними имелась какая-то особенная связь, что чувствовалась почти на физическом уровне. То, как Егор смотрел на своего отца, не подчинялось ни одному существующему эпитету. Это было нечто неземное, необычное и одновременно неправильное. Возможно, последнее по большей части было обусловлено излишней опекой, что лишала мальчишку возможности жить самостоятельно.       На восьмой день пребывания в квартире Бортников Шура вспомнил про свою обязанность учителя гитары. Сделалось несколько совестно за неисполнение того, ради чего и взяли на работу. Главное, чтобы Михаил ни о чём не узнал и не выпер на улицу. Возможно, для избегания неприятных последствий необходимо будет поговорить с Егором. Ну не мог же он быть стопроцентной сукой. Наверняка в нём что-то хорошее, да было. И плевать, что совсем недавно Шура вешал на мальчишку чуть ли не все существующие смертные грехи. Он как-то умело забыл этот момент.       — Егор, ты же не скажешь отцу, что мы с тобой не играли всю неделю? Скажем, что ты привыкал ко мне и всё такое, — начал разговор Шура, решив не ходить вокруг да около и спросить прямо.       Егор удивлённо оторвался от рисования и похлопал глазами. Он прикусил нижнюю губу и нахмурился, явно стараясь что-то вспомнить. Неужели, ему ничего не говорили про гитару? Могла ли музыка быть прихотью Михаила, решившего сделать из сына великого деятеля искусства?       — В каком смысле не играли? — Голос Егора напряжён, а сам он мелко дрожал и постепенно бледнел.       Странная реакция. Шура потерялся и стал пытаться придумать, как можно вырулить ситуацию, а ещё более-менее разобраться в ней. Вот, что плохого в слове «играли»? Да в сущности ничего опасного не имелось. Хотя… Возможно, слово вызывало у Егора негативные ассоциации. Но разве они могли иметься, если учесть уровень жизни этого мальчишки? Да от него все беды отскакивали, как мячик от стенки. Егор жил в прекрасной клетке, ограждённой от мирской суеты, от всевозможных несчастий. Бояться этот мальчишка не должен.       — Ну на гитаре. Твой отец сказал, что ты хочешь научиться, — терпеливо объяснил Шура, заправляя волосы за ухо.       — Я хочу? — Немного растерянно переспросил Егор, а после затряс головой и натянуто улыбнулся. — Точно… Я же совсем забыл за этим рисованием! — Голос странно повысился. — Спасибо, что напомнили? Я…я отцу скажу, что нога сильно болела, поэтому мы не играли. Не переживайте.       Фразы рваные и дёрганые. Они напрягли и вынудили задуматься о том, с каким видом Егор говорил. Он выглядел напуганным и забитым, как собака, не сумевшая выполнить команду. Обычно при дрессировке животных никто и никогда не бил, но находились некоторые гении, что считали рукоприкладство — идеальным методом воспитания. Их Шура глубоко презирал и даже ненавидел.       — Мы можем начать завтра? Я тогда хотя бы… ну… Попробую хоть как-то подготовиться, может быть, аккорд поставлю, — Егор говорил больше убито и расстроенно, чем воодушевлённо и радостно.       Стало предельно понятно — мальчишке безразлична музыка, она являлась прихотью отца, которого невозможно было не слушать, ведь иначе повышался риск потерять наследство. Именно о нём, по мнению Шуры, Егор постоянно думал. Последний наверняка после смерти родителя не станет работать, а будет лишь прожигать заработанные чужим трудом деньги, а в один момент словит передозировку каким-нибудь наркотиком или окажется убит жадной любовницей ну или любовником. При любом раскладе этот щенок окажется несчастным, но, как не крути, богатым.       — А ты уже умеешь аккорды ставить? Занимался раньше? — Шура улыбнулся, по-настоящему наслаждаясь тем, что «мечтательная сука» вынырнула из своего слащавого мирка и оказалась в жестокой реальности.       Она окутала мальчишку своим холодом, сломала его розовые очки или же только-только начала ломать их. Они наверняка уже дали трещину, что постепенно расползалась по розовым стеклам. Шуре хотелось ударить посильнее, чтобы осколки идеального мирка порезали глаза Егора. Возможно, он не заслужил настолько плохого мнения о себе, однако его приторность не могла не действовать на нервы. Однако было тошно смотреть на то, как взрослый парень днями «саморазвивался», а потом вис на шее отца и чуть ли не в губы того целовал.       — Нет, но я могу попробовать, наверное? Нет, я точно могу попробовать, — робость достаточно быстро сменилась уверенностью, но та была не настоящей, не искренней, а механической, как «стыд», изображаемый собаками по команде. — Нет, я всё нормально сыграю, просто дайте мне время.       — Можете прямо сейчас начать готовиться, — хмыкнул Шура, сев немного удобнее. — Хочу понять, насколько хорошо вы справляетесь, и с чем я буду иметь дело. Ну программу для вас разработаю.       Ничего разрабатывать Шура не планировал: ему хотелось посмотреть, как мальчишка опозориться и окажется в той ситуации, где будет полностью беспомощен, как слепой котёнок без мамы. Возможно, подобное отношение жестоко и неправильно. В конце концов Егор не доставлял неприятностей, не просил помощи и по большей части был погружён в свой мирок. Наверное, стоило задушить скользкую зависть и посмотреть на мальчишку трезвым взглядом.       — Не могу, — покачал головой Егор. — Мне нужно закончить рисунок, чтобы успеть к просмотру.       Действительно, Егор что-то там старательно штриховал, сидя за столом. Так что лжи не было, но Шура старался её увидеть. Было банально приятно думать, будто богатенький мальчик оттягивает позорный момент. Конечно же это было не так, как бы Шура не жаждал обратного. Он злился по большей части на вселенскую несправедливость, распорядившейся так, чтобы они жили в золоте и блеске, а другие ломали ноги в тяжёлой гонке за относительно приемлемым образом жизни. Это было нечестно. Разница в социальном положении особенно сильно давила в очередях в магазины, где одни покупали икру, а вторые считали железные монеты, надеясь, что этого хватит на какой-нибудь условный пакет макарон.       — И долго вам ещё рисовать? — Шура не унимался, мечтал смутить «подопечного» и ткнуть его носом в неумение.       — Достаточно, на самом деле, — Егор взял клячку — что-то вроде стёрки, но для профессионалов — и принялся подтирать лишние штрихи. — Нужно домучить яблоки, а я сосредоточиться не могу.       — Неужели, это я вам так сильно мешаю? Мне замолчать? — Шура говорил с лёгкой насмешкой.       — Не думайте, что вы способны вывести меня из равновесия. Ваши разговоры даже помогают рисовать. Обычно со мной папа говорит, а тут вы вместо него, — «механически» отрезал Егор. — Я сосредоточиться не могу, потому что нога болит. Из-за неё все планы коту под хвост полетели.       Снова настигло молчание. В ходе него Шура вновь принялся анализировать сказанные раннее слова. В них вновь не было яда или попытки задеть. Это просто заученные ответы. Интересно, сколько людей раньше их слышали? Сколько таких «телохранителей» было раньше? Как долго они продержались? Почему ушли? Так много вопросов, и ни на один не было ответа.       — И какие у тебя были планы? Гулять хотел? Или в клуб пойти? — Шура ждал увидеть хитрую улыбку.       Но узрел он какой-то грустный побитый жизнью взгляд. В нём плескалась бесконечная боль, животная такая и страдальческая. Она вызывала не сострадание, а глубокий стыд, что собой напоминал пожар, разрушающий нечто кровоточащее внутри. Противное чувство, тошнотворное.       — В бассейн пойти. Я без папы не гуляю, — Егор принялся громко штриховать в отчаянной попытке скрыть дрожь в голосе этим шуршащим звуком. — Он говорит, что мне одному там делать нечего, я тоже так считаю. Ну чего я не видел на улице? Всё видел, мы с папой везде гуляем, когда у него есть время. Папа лучше всех знает, где красиво, а куда ходить не стоит. А я один всё испорчу.       — И что ты можешь испортить, если пойдёшь гулять один? Мне вот просто любопытно, — Шура облокотился на спинку стула.       Слабо представлялось, что масштабного мог натворить такой тихий и забитый папенькин сынок. Возможно, его могли бы обокрасть или избить за отказ отдавать деньги. Возможно, он бы ввязался в какую-нибудь сомнительную авантюру. Возможно, он бы устроил огромный скандал в магазине. Много чего могло бы произойти, но ничего не казалось масштабным. Вот, на что способен щенок без заботливой мамы и без стаи? Да ни на что, прямо как Егор. Он безусловно талантлив, трудолюбив в «саморазвитии», но вряд ли это помогло бы устроить дебош и хаос на улицах.       — Папа говорит, что много плохого, я искренне счастлив, что папа не даёт мне выходить из дома. Тут намного безопаснее, — Егор пожал плечами. — И общение со сверстниками только испортит мою жизнь. Уж лучше общаться с умным мужчиной, — он говорил об отце. — а не с сомнительными личностями, пить с ними и прожигать лучшие годы жизни в клубах за выпивкой.       Голос звучал «мёртво», словно говорил не человек, а робот, в чью программу вложили ответы на неудобные вопросы, из-за чего ему не удавалось изучить информацию со всех сторон. Неосознанность и некая инерция явно руководили жизнью Егора, а тот, застряв в своеобразной «петле», не мог здраво расценивать всю ситуацию. Жаль его, но не как человека (Шура Егора человеком не считал), а как одноногую собачку, которой необходим «обслуживающий персонал».       — То есть, лучше прожигать свою жизнь, сидя в четырёх стенах и не выбираясь отсюда без разрешения отца? — Шура поднял бровь, из-за всех сил стараясь не смеяться над чужими словами.       Они состояли из чистой наивности и замыленного мировосприятия, что заключалось в делении на «чёрное» и «белое». Довольно иронично, если учесть, какие книги читались в доме Бортников. На их полках красовалась русская, белорусская, французская и английская классика. В ней точно нет разделение людей на «плохих» и «хороших». Однако Егор явно читал произведения невнимательно или же банальное не умел переносить прочитанные знания в реальную жизнь.       — Я не прожигаю жизнь… Я полноценно живу! — Егор повысил голос и сжал погрызенный карандаш. — У меня есть всё для этого: возможность получить высшее образование, лучшие книги и краски. А ещё самый любящий папа, пока остальные только и делают, что пашут на работе.       — Зато у них есть кое-что, чего у вас не было, нет и вряд ли будет, — уголки губы Шуры приподнимаются.       В нём одновременно борются два чувства: тупая жалость и бурное веселье. Они образовали коктейль, что при первом глотке застилает язык лёгким слоем сладости, а после резко сменялся острой горечью. Она била, терзала и тыкала носом в то, что нельзя было смеяться над теми, кто оказался немощным и ограждённым от всего мира не по своей воле, а по желанию родителей.       — И чего же у меня нет? — Егор бросил карандаш на стол и с «механическим» вызовом глянул на собеседника.       — Свободы, — коротко произнёс Шура, видя. Как в чужом взгляде проснулось нечто вроде живости. — Вы не можете даже на улицу выходить без своего отца, не потому что вы не хотите, а потому что вам это запретили. Вы не можете выбирать, чему будете учиться. Не врите, что вы забыли про гитару. Я же вижу, что вы не знали, что это ваш отец придумал. Не надо сейчас придумывать аргументы против моих слов. Мы оба понимаем — я прав, а вы просто оправдываете своего отца. А что вы знаете без него? Вы были в клубе? А на концерте? Ходили в одиночестве в магазин? М? Не отвечайте: я уже знаю, что вы постоянно либо дома, либо с отцом.       — Да пошли вы, — «плюнул» Егор и снова продолжил рисовать, громко штрихуя несчастное яблоко.       Шура не стал дальше продолжать тему: любое лишнее слово могло повлиять на увольнение. Лучше прикусить язык и понадеяться, что Егор отпустит ситуацию и не станет ничего рассказывать своему гиперопекающему отцу. Тот явно не оценит нелестные комментарии в свою сторону.       Дальше последовало молчание, однако оно совершенно не давило. Оно было лёгким, ненавязчивым и подталкивало на размышления, что быстро сводились к владельцу комнаты. Тот будто бы и не обиделся на едкие комментарии о своей жизни и отпустил всё. Так неестественно просто, что становилось довольно тревожно перед личностью «папиного сыночка».       Сейчас он выглядел на затюканным и избалованным ребёнком, а притаившимся гепардом, чьё мяуканье усыпляло бдительность, и рано или поздно следовал прыжок, заканчивающийся зубами, вонзившимися в горло. Егор не был невинным, скорее, он сломан излишней опекой, от чего так и не узнал нормы общения с людьми, не понял, как можно ранить словами, почему стоило молчать на определённые темы, чем свобода хороша. Её никогда не было у «суки». Вот главная причина, по которой Егор вёл себя неестественно и «механически».       Внезапно в голову Шуры подкрался вопрос: «А как же Егор, ведя такой приторно мягкий и безопасный образ жизни, умудрился сломать ногу?» Он упоминал бассейн. Вполне возможно, что Егор поскользнулся там и неудачно упал, заимев трещину в кости. Или же произошёл несчастный случай в душе. А, может быть, Егор что-то, да скрывал, а именно — вылазки в город во время отсутствия отца. Одна из них вполне могла закончиться переломом и наличием «телохранителя».       — А какого это… — Егор начал живо и робко. — Быть свободным? На что это похоже? Это настолько хорошо? Оно стоит всего? Или вы просто хотите унизить меня, как это делают другие.       Он одновременно и прав, и нет. Шура, действительно, мечтал его унизить, сделать жалким на своём фоне, чтобы хоть как-то самоутвердиться, показать себя великим знатоком жизни, повидавшем многое. Егор же явно мог поверить любому бреду о мире вне его уютной квартиры. Имелся шанс воспользоваться возможностью и знатно так поиздеваться над мальчишкой.       — Свобода по-настоящему прекрасна, её ничто не способно заменить, — Шура уже готовился начал приукрашивать свой опыт, но резко прикусил язык, позабыв все свои фантазии на эту тему.       Замолчать заставил «щенячий» взгляд, полный искренности, любопытства и наивности, а ещё желания узнать правду. Совесть внезапно проснулась и вонзила острые когти и клыки в сердце, вызвав кровотечение. Оно распространялось по всему телу, заставляя Шуру чувствовать себя последней мразью. В конце концов, он фактически незаслуженно срывался на мальчишку, пока тот просто прожигал время так, как умел и знал. Ему не были доступны иные досуги.       — И на что похожа свобода? — Егор шептал, полностью оторвавшись от штриховки несчастного яблока.       — Вот представь, как вы бежите по полю, ветер ерошит ваши волосы, и никто вас не заставляет остановиться. Вы чувствуете, что можете выбирать и не быть наказанными за это. Вы можете кричать и не слушать упрёков и насмешек. Вас не заставляют быть идеальным, потому что вы свободны, и никто вас не сковывает, — Шура сумел выдавить из себя относительно красивую речь.       На усталом лице Егор расплылась мечтательная улыбка. Она не была «механической», а её корнями служила искренность. Она в свою очередь оказалось не такой уж и чуждой Егору. Тот явно прятал себя настоящего за слоями «хорошего папиного мальчика» и старался держать чувства взаперти, спрятав «клетку» в глубины своего сознания. Опасное это дело: эмоции рано или поздно выбирались из своего плена и принимались терзать разум, мстя за годы заточения.       — Я так себя чувствую, когда на машине езжу, — боязно признался Егор. — Люблю думать, что в эти моменты существую только я, дорога и машина, а всё остальное остаётся где-то там, позади меня…       Он мечтательно вздохнул. А Шура понял, как его «подопечный» сломал ногу. Наверняка это произошло из-за аварии.       — Ты на машине ногу сломал? — Всё же решил уточнить догадку Шура, будучи не привыкшим опираться только на теории.       — Нет, я умею ездить аккуратно, — Егор неожиданно помрачнел и свёл голос до «механического». — Не в ваших обязанностях знать, как я сломал ногу. Папа запретил мне об этом распространяться.       Слова звучали холодно, ведь жизнь в них отсутствовала. Тут явно демонстрировалась одна из «команд».       — Учту, — кивнул Шура, решив, что разнюхает всё позже. — Вам рассказать, что я делал в вашем возрасте?       Егор согласился, вновь смягчившись и расслабленно выдохнув.

***