Sweet: Глава третья
8 февраля 2026 г., 00:52
***
Вслед за чересчур поспешным сближением — неловкость, ощущение какой-то неопрятности. Джонатан Франзен «Поправки»
Егор оказался не такой уж и сволочью, сукой, высокомерной тварью. Он больше напоминал дикую лису, чья жизнь от начала и до конца протекала в клетке, от чего атрофировались все инстинкты и всякое понимание того, что происходит вне «плена». Лиса не умела охотиться, верила, будто пища сама прыгает в пасть, не знала, что такое мёрзнуть ночами. Лиса больше напоминала не дикое животное, а любимого питомца, избалованного и затисканного хозяином. Вот и Егор оторван от «естественной среды обитания». Он не знал о налогах, не понимал, как можно не уметь найти себе работу, удивлялся тому, что некоторые не могли себе позволить «даже машину». И смешно, грустно. Весело из-за того, что Егор удивлённо хлопал глазами, слыша, что Шура в своё время не ел днями, спал в подъездах и боролся за жизнь. Грусть же заключалась в неприспособленности Егора к миру, что располагался за его «золотой клетки». Она ощущалась настоящим раем, цветущим на гниющей Земле. Любой человек из «внешнего мира» позавидовал бы уютному «плену» младшего Бортника, Шура не смог стать исключением. Он проводил много времени в красивой квартире, ел дорогую еду и трогал вещи из прошлого столетия. Толком ничего и не нужно было делать: просто сиди и иногда помогай Егору с его сломанной ногой. Однако во всей этой сладкой жизни имелась ложка дёгтя: чувства тоски и одиночества. Красивые стены, но общества в этой квартире толком и нет. — Неужели, никто к вам не приходит? — Спросил Шура, лениво перемешивая сахар в дорогом чае. На вкус он был странным: сладкий, но неприятно сводил скулы, заставлял морщиться и вязал язык. Но зачем-то Шура продолжал хлестать противный чай, напрочь игнорируя иные варианты. Они не существовали, ведь они не такие дорогие, как этот, доставшийся фактически бесплатно. Хотелось пить его долго, каждый час по нескольку раз, лишь бы ощущение иной жизни не проходило. Да, она рисовалась невероятно одинокой, но в ней Шуре удавалось встать на место Егора, изначально родившегося у влиятельного человека. Шуре нравилось верить в то, что он богат, что этих денег хватило бы на сто альбомов, что голодного прошлого не приключалось. Иллюзию усиливал чай с «сюрпризом», оседающий на зубах тонким слоем. — Папа ко мне приходит, — Егор пожал плечами. — Раньше учителя приходили, но потом я закончил школу. — Вы в школу не ходили, что ли? Не пускали? — Шура не сильно удивлён, но уточнить он всё же решил. — Можно сказать и так. Папа говорил, что образование там настолько паршивое, что я отупею там. Не знаю, насколько это правда, но думаю — лишь от части. В любом случае, ко мне на дом приходили учителя, я занимался с ними, писал всякие тесты и старался тянуть всё на отличные отметки. Не всегда получалось: списать ту же физику было не у кого, — Лёва усмехнулся. Расстроенным он не выглядел. Наверное, он просто не понимал, чего его лишило обучение на дому. Или же просто смирился, поняв, что убиваться по потерянным возможностям бессмысленно. Или вовсе спрятался от правды, от одиночества и от тоски в сюжетах книг, где проблемы выглядели более масштабно, от чего легко перекрывали реальность с её «неровностями». — А ваш отец не мог заплатить за хорошие оценки? Не думаю, что это стало бы для него проблемой, — Шура зацепился за образование «подопечного», решив разнюхать как можно больше. Сам Шура учился, откровенно говоря, плохо, потому что сразу понял — отличные оценки не смогли бы обеспечить дорогу в лучшее будущее. Урокам всякой там химии и биологии Шура предпочёл работу, изнурительную и неблагодарную: на иные несовершеннолетних никто не спешил брать. Школа виделась не золотой дорогой в светлое будущее, а балластом, мешавшем заниматься более полезными делами, зато именно там удалось завести хорошие знакомства, ставшие мостиком для исполнения главной мечты. Ради неё было не жалко страдать. — Он принципиально не стал делать этого. Я должен был добиться идеальных результатов сам, чтобы не позорить его. Он сам школу идеально окончил, ждал от меня того же, а я, оказывается, пошёл в мать: тупым вышел, — Егор грустно посмотрел на «пустой» стул, постукивая пальцем по столу. — Мой отец очень любит физику, а я так и не смог проникнуться и чудом не заваливал тесты. Меня постоянно пытались обучить преподаватели, их штук пять было, но ни один не смог вдолбить в мою голову базовые знания. Скажу честно — я всё зубрил, рассказывал один раз, получал хорошую отметку и тут же забывал обо всём. Дурак. Этот рассказ походил на одну из миллионов историй о строгих родителях, душащих требованиями, чья реализация чисто физически невозможно. Шура видел детей из таких семей, знал их довольно близко и чаще всего хоронил. Редкие могли справиться с бесконечным давлением, завышенными ожиданиями и ненавистью к себе. Одни из-за этого вскрывали вены или заканчивали жизнь иным способом. Вторые сбегали из дома, но продолжали ставить себе слишком высокую планку, перешагнуть которую не могли и лишь ломали психику. Третьи сбегали и ударялись во «все тяжкие», погружаясь в мир разврата, похоти и «удовольствий», состоящих из наркотиков. Четвёртые никуда не уходили, не убивали себя и жили под дудку родителей, оставаясь бесхребетными существами. Пятые шли на радикальные меры — убийство главного раздражителя, то есть родителей. Ничего хорошего. Шура глядел на Егора, его холодные голубые глаза, где застыло нечто вроде паники. При детальном рассмотрении становилось ясно — Егор относился к пятому типу. Он вроде понимал, почему ему плохо и явно знал о радикальных мерах. Но почему-то на них не шёл. Возможно, просто не происходило того волшебного щелчка, что мог запустить цепочку нервного срыва. — Так это же нормально. Физику, на самом деле, мало кто понимает. Я вот ни черта о ней не знаю и не скажу, что много потерял от этого, — Шура постарался немного приободрить собеседника. — А я потерял от этого уважение отца. Я теперь для него навсегда останусь идиотом, и ни одно моё достижение не сможет исправить это, — отчеканил тот и нервно хихикнул. — Отец у меня с техническим складом ума, а мать — с гуманитарным, и я пошёл в неё. Ненавижу себя за это. Ненавижу. — И что в этом плохого? Мир бы был в сто раз хуже без музыкантов, поэтов и художников, — Шура искренне не понимал. Он не мог причислить себя ни к технарям, ни к гуманитариям, ни к химбио, ни к кому-то ещё. Он считал всё выше перечислимое глупыми ярлыками, загоняющими людей в рамки и сковывающими мышление. Ну какая разница, что у человека не выходит решать задачи на скорость полёта условной мухи? Всё равно без денег и связей он с любыми знаниями мало чего добьётся. — А то, что гуманитарием была моя истеричная мамашка, — кривится Егор. — Она писала сопливые стихи, игнорировала меня и мужа и постоянно делала вид, будто её тут кто-то держал. Забавно. Обычно, когда дети настолько яростно отзывались о своих родителях, о воспоминания о последних были крайне искажены. Нет, были и плохие мамы и папы, но интонации при рассказах о них была совершенно иной: более тоскливой, обиженной и яростной. Егор же говорил с ненавистью, но какой-то «механической», выдрессированной, как команда «Голос» у собак. Было видно — Егор не понимал в полной мере, почему его «мамашка» плохая и слышал о её качествах исключительно из уст отца, которого чуть ли не боготворил. — Помните её? — Шура спросил, отпил немного невкусного чая и смог подавить рвотный рефлекс. Он с каждым днём пребывания в квартире Бортников распространялся и делался сильнее и сильнее. Шура даже не мог понять, почему его тошнит от идеальной квартиры, заставленной дорогими вещами Это бесспорно красиво выглядело, но имелось в этом и нечто неправильное и даже мерзкое. Порой Шуре казалось, словно картины, статуэтки и вещи находились в квартире с целью скрыть убогость происходящего в ней. Но что могло твориться тут? — Плохо очень, но помню точно, что она никогда не любила меня, не обнимала и постоянно говорила, что я ей что-то там порчу, что-то напоминаю. До сих пор не представляю, о чём она говорила, — Егор глядел куда-то мимо собеседника, в пустоту, где копошились осколки прошлого. Возможно, они ранили сердце. Возможно, они были слишком «тупыми», чтобы причинять хоть какую-то боль и могли лишь раздражать своим существованием. По Егору это было трудно определить. Он закрыт ото всех и показывал исключительно то, что могло понравиться или наоборот оттолкнуть. Он вроде понимал, кого можно приблизить к себе. Или же он в очередной раз вёл себя «механически», ведь его так «выдрессировали»? Непонятно. — Ну обычно так говорят женщины, которых заставили родить ребёнка, — Шура потянулся к печенью. Оно, в отличие от чая, не вызывало рвотных рефлексов. Шура жевал печенье, слабо улыбался и наслаждался вкусом того, чего бы никогда не купил сам. Вне дома Бортников, в своей квартирке Шура ограничивал себя и вместо печенья покупал хлеб, ведь им удавалось наесться. — Как можно заставить родить ребёнка взрослого человека? Своя башка на плечах есть, право выбора тоже. Так что жертва не она, — небрежно бросил Егор, не скрывая «механического» отвращения в голове. — Ну… Егор, вы слишком оторваны от реальности, — Шура покачал головой, поймав на себе непонимающий взгляд. Он был несколько удивлённым, вряд ли Михаил когда-либо говорил сыну, что тот слишком привык к своей клетке и поэтому не понимал очевидных вещей. Грустно это, особенно если представить, что потом будет с Егором, когда его отец — достаточно взрослый мужчина — умрёт. Он же оставит человека, не способного распределять финансы и в целом жить самостоятельно. Почему-то Шура всё чаще и чаще возвращался к мыслям о будущем «подопечного», пусть тот по идее не должен настолько сильно волновать. Ну вот кем Егор приходился Шуре? По сути, это просто способ заработать необходимые для альбома деньги, не более того. Но волнение и беспокойство не покидали и мягко подталкивали к тому, чтобы погружать Егора в реальность. Не грубо и резко, а постепенно и незаметно. Тогда будет лучше для всех. — Что я не так говорю? У женщин есть права, — нахмурил брови Егор. — А вы говорите так, словно я бред несу. – Так вы и несёте бред, иначе язык не повернётся сказать, — усмехнулся Шура, укусил печенье и замолчал. Таким способом он приковывал к себе внимание, заставлял собеседника нервничать и ждать. Интерес из-за подобного нагревался, бил по мозгам и лишал способности отвлечься на нечто другое. — Не томите! Говорите, что я не так сказал, — не выдержал Егор и прямо-таки потребовал ответов. Подобное весьма позабавило Шуру. Он с важным видом закинул ногу на ногу, самодовольно улыбнулся и вновь укусил печенье. В голову лезли воспоминания о знакомых девушках, чьи жизни оказались разрушены из-за беременности. Одни не делали аборт из-за противопоказаний. Вторые поддавались уговорам, сдаваясь из-за бесконечного давления. Были и те, кто специально оставлял ребёнка, а потом понимал, что не может справиться с такой большой ответственность. Шуре подсказывал внутренний голос, что мать Егора не относилась к третьему типу. Наверняка эту женщину сломала жизнь в «золотой клетке» или что-то ещё. — Егор, жизнь намного сложнее и не всегда в ней удаётся избежать чего-то нежелательного. Вот вы знаете, насколько люди могут быть убедительны? — Шура глядел на собеседника, на чьём лице пробежала тень испуга. — Вижу — вы знаете. Так вот некоторые настолько давят своими убеждениями, что люди начинают верить им, а потом сталкиваются с суровой реальностью. Многие мои знакомые так рожали детей, поверив в то, что все будут помогать. А что в итоге? А ничего. Никто не помог, и знакомые ненавидят этих детей, которые по сути ничего не сделали. — Но мою мать это не оправдывает. Она ненавидела меня и постоянно желала смерти. Я не виноват в том, что она оказалась наивной дурой, — в голосе плыла горькая обида. — Вы не представляете, какого нести матери рисунок, а в ответ слышать, что он ей не нужен, и что я выродок. — Я и не спешу её оправдывать, — Шура проглотил слюни. — Просто стараюсь помочь вам посмотреть на неё с другой стороны. — Это всё равно не отменит того факта, что искренне рад её смерти, — отрезал Егор и посмотрел прямо в душу собеседнику. Тот невольно съёжился под пристальным взглядом, чувствуя, как его прямо-таки расчленяют мысленно. В голове поселилась назойливые мысли: «А что если это Егор убил свою мать? Зарезал её, как свинью, после чего его признали психически нестабильным, и Михаил, чтобы избежать позора, запер сына в четырёх стенах?» Звучало одновременно бредово. И при этом невероятно убедительно. Во многом из-за того, что Егор выглядел человеком, способным пойти на убийство. — А когда она умерла? — Не выдержал и выпалил Шура, находясь в слепой надежде успокоить себя. Верить в то, что Егор — убийца совершенно не хотелось. Он хоть и был во многом противном, но привязанность к нему всё равно мучила и росла в геометрической прогрессии. Она крепла и заставляла называть Егора не «сукой», а просто «пацаном». Однако паранойя старалась убедить в обратном. — Когда мне было пять, она решила приблизить свой конец, — Егор говорил несколько отстранённо. Он не стал вдаваться в подробности, Шкура постарался успокоиться, а потом его почему-то перекосило, когда Егор заявил: — Папа говорит, что я сильно похож на неё. Ему это нравится. Было в этих словах что-то неправильное и невероятно мерзкое, но понять, что именно Шура не мог.***
Тот разговор не выходил у него из головы, но Шура старался занять себя более полезными делами. Так, он стремился обучить «подопечного» игре на гитаре. В конце концов, ради этого по большей части и платили. Егор старался, но играть всё равно боялся. Он явно верил в то, то его станут унижать за малейшие ошибки. Мальчишке приходилось постоянно напоминать, кем был его отец, сколько он платил, что был готов сделать с обидчиками сына. Тот слушал подобные речи без особого энтузиазма, словно не веря всему сказанному, но соглашался из вежливости и желания оборвать чужой монолог. — Мне просто не нравится делать ошибки, — говорил Егор, снова и снова перебирая струны гитары. — Чтобы не совершать ошибки, необходимо учиться, а не не любить ошибки, — парировал Шура, слушая чужую игру. Дальше спор никогда не заходил. Егор играл, ошибался. Испуганно глядел, а, убедившись в чужом спокойствии, возвращался к делу. Успехи были во многом благодаря железному упорству Егора. Тот совсем перестал выглядеть в глазах Шуры жалким избалованным щенком. Теперь ясно — при желании у этого «щенка» получится занять место отца и прекрасно жить в одиночестве. Необходимо просто постепенно начинать, набивать шишки и учиться на ошибках, чтобы дальше было проще. Играть на гитаре Егору удавалось достаточно тяжело из-за больной ноги. Она постоянно саднила, ныла и периодически пульсировала. Проще говоря, она не позволяла спокойно и долго сидеть в нужном положении, из-за чего уроки не превышали получаса. Но и этого хватало на какие-никакие положительные результаты. По крайней мере, сам Егор радовался успехам. Он открывался всё больше и всё меньше походил на последнюю сволочь. Ею теперь Шура считал себя. Он морально не вырос, так и оставшись подростком, обиженным на мир за его несправедливость. Опыт имелся, возраст давно перевалил за подростковый, а Шура всё дулся из-за того, что ему не повезло родиться в небогатой семье. Нет, он любил своих родителей, но не мог не завидовать, не ненавидеть богатых и не мечтать об иной семье, имеющей целое состояние. Оно было и у семьи Бортников, однако Егор о нём не думал. Он много говорил об искусстве, гитарах и часто просил рассказать хоть что-то о «свободе», сладкой и недоступной для него. И Шура с удовольствием отвечал на все вопросы, вдавался в самые мерзкие подробности и детали. И видел он в ответ не брезгливый пренебрежительный взгляд, а любопытство, восхищение и зависть. — Это так здорово — просто собираться с друзьями и идти куда-то, потому что хочешь… И разрешение по сто пятьсот раз не нужно спрашивать. Повезло вам, повезло, — с открытой тоской говорил Егор. Он явно мечтал о такой же жизни, недоступной и свободной, но лишённой всяких изысков. Правда вряд ли последние являлись для Егора чем-то важным и особенным. Он с детства окружён этим, поэтому привык и перестал видеть во всём какую-либо неземную красоту или роскошь. – А что тебе мешает жить так же? Ты единственный ребёнок у своего отца, он тебе любую выходку простит, – беззаботно отвечал Шура, невольно вспоминая, как его лупили полотенцем за первую пьянку. Родители Шуры честно старались воспитать хорошего человека, и, вроде как, у них это получилось, Они не поднимали толком руку, а мама «била» полотенцем больше из страха, чем с целью причинить боль. В любом случае, Шура искренне любил своих родителей и старался не втягивать их в свои многочисленные проблемы. Поэтому он даже не думал просить деньги у семьи. – Вы совершенно не знаете моего папу. Он ничего не прощает, а лишь делает вид, что забыл об ошибках, а потом при любом поводе напоминает. Мне нельзя уходить из дома. Вот просто нельзя! Папа мне запретил, и я не имею никакого права ослушаться его. Он меня содержит, я ему по гроб жизни теперь обязан, – быстро-быстро, без запинки, словно по команде произнёс Егор. Тут стало ясно – не такой уж и хороший отец из Михаила Бортника. Да, он заботился, но при этом душил и сковывал волю, постепенно разрушая её. Однако Шура считал, что подобное не являлось таким уж и большим минусом. Он полагал, будто властных родителей можно поставить на место, если пользоваться положением единственного ребёнка в семье. Ну не могло же быть всё настолько плохо! – А ещё я не хочу быть такой же проблемной сволочью, какой была моя мать. У неё был список простых правил, а она его постоянно нарушала, бесила папу и заслуженно получала, а потом ныла, что её тут взаперти держат. Да как она не понимала, что ей повезло?! – Голос Егора дрогнул. Он замер и глянул на Шуру с каким-то сомнением, какое обычно обрушивалось, когда проговариваешь некоторые убеждения вслух и видишь их с иной стороны. Вполне возможно, что именно это сейчас и происходит с Егором. Однако полностью уверенным Шура не мог быть. Оставалось лишь догадываться, от чего в обычных «выдрессированных» словах проскочили нотки сомнения. – И в чём же ей повезло? Мне просто интересно, потому что у моих родителей всё совершенно по-другому, – Шура поднял бровь, не став добавлять вертящееся на языке «по-нормальному». Ответом послужило молчание. Напряжённое и болезненное. Егор подбирал слова, а Шура уже по-другому смотрел на семью Бортников. Она уже не казалась идеальной и напоминала собой неудачную карикатуру на «образцовое семейство», которое обычно показывали в фильмах. Это же, действительно, так! Властный строгий отец, не считающий зазорным поднимать руку на жену, сумасшедшая мать и сын, не сумевший стать гордостью. Или это снова слишком однобокий взгляд? Нужно копать глубже. Но делать это тяжело из-за редких откровений Егора. – Ей повезло в том, что мой папа самый заботливый и добрый. Он мог и может обеспечить всем необходимым, но ей постоянно хотелось чего-то большего. Но у неё было буквально всё! У нас до сих пор одна комната служит гардеробом для её вещей! Но нет! Этой дуре хотелось чего-то ещё, вот она и трепала нервы папе, мучила его и издевалась надо мной, – «сплюнул» он. – Вы мало чем отличаетесь от неё, – заявил Шура и тут же почувствовал, как его прожигают взглядом. – Это ещё почему?! – Егор звучал истерично, нервно и несколько капризно. – Я не неблагодарная тварь. – Но вы тоже устали жить со своим заботливым отцом и мечтаете о свободе. Не спорьте, если бы это было не так – вы бы не спрашивали меня о свободной жизни, – твёрдо произнёс Шура. – Убедительно попрошу вас больше не сравнивать меня с этой женщиной. Меня и так тошнит от внешних с ней сходств, – не своим голосом сказал Егор и отвернулся от собеседника, как бы соглашаясь. Это было сродни победе. Только вот Шуре радости от неё совершенно не чувствовалось. Только горечь и тупая жалость по отношению к человеку, воспитанному на чужой злобе и лжи. Тут критическое мышление разбивалось о стену навязанных мыслей и убеждений. И врагу подобного не пожелаешь. – Вы не сволочь – как ваша мать – не злитесь на меня. Я имел в виду немного другое... Я говорил о жажде свободы, – всё же добавил Шура с целью хоть немного привести собеседника в чувства. На удивление, подобное частично помогло, но Егор ещё неделю не заикался ни о своём отце, ни о своей матери.***
