Ёлочный сок

***

Если хочешь сохранить секрет, надо скрывать его и от себя. Джордж Оруэлл «1984»

      Однажды Михаил попросил Шуру не приезжать на работу неделю, назвав это всё «небольшим отпуском». Сперва в голову Шуры прокрались мысли об увольнении, но потом его быстро убедили в обратном.       — У меня самого появилось свободное время, хочу пообщаться с сыном. Насладиться его компанией, а то мы в последние месяцы совсем мало общаемся. Скучаю по нему, уверен — это взаимно, — говорил Михаил, чей голос звучал необыкновенно бодро, радостно и несколько «хищно». — За работу не переживайте: это не увольнение, да и выходные дни будут полностью оплачены. Повеселитесь, отдохните.       Лица Михаила Шура не видел, потому что разговор состоялся по телефону. Однако даже этого хватило для того, чтобы напрячься и почувствовать приближение чего-то не просто неприятного, а по-настоящему ужасного. Самое паршивое то, что повлиять на это не представлялось возможности, да и опасность чересчур высока. Вот ворвётся Шура в квартиру Бортников, и что он там будет делать? Попытается предотвратить возможное избиение? Попросит прекратить отчитывать Егора? Да в квартире ничего криминального наверняка не произойдёт. Шура просто не горел желанием отрываться от человека, к общению с которым сумел прикипеть какой-то ненормальной страстью и больной любовью.       В любом случае, целую неделю пришлось жить так, как и до знакомства с Бортниками. Было непривычно и несколько даже одиноко без расспросов, долгих бесед и уроков игры на гитаре. На ней Шура преспокойно играл и один. Он потратил все семь дней «небольшого отпуска» на поиски подходящей студии, сбор материалов для альбома и тому подобное. Всё время катастрофически не хватало Егора рядом. Он сумел за короткий срок сделать близким и желанным компаньоном. Во многом на это сыграл тот факт, что раньше искренние собеседники толком и не встречались, а если и находились, то быстро исчезали из жизни, ведь находили кого-то более интересного, яркого, а ещё не озлобленного.       Нет, своих друзей Шура любил, но говорить им всё на свете не мог в силу расхожих взглядов и нежелания постоянно спорить. Да и товарищи любили порой врать, молчать о словах, что их не устраивали. Это было нормой, чем-то вроде рамок приличия. А вот Егор их не понимал, поэтому без тени стыда и неловкости прямо говорил о вещах, смущавших или вызывающих раздражение. Сперва подобное ощущалось верхом бестактности и невежественности, но потом Шура вошёл во вкус, поняв, что перед ним был первый человек, который не просто спорил, но и аргументировал свою точку зрения не с целью унизить, сорвать злость, а из каких-то наивных и даже детских побуждений. Они были в новинку, но от этого их шарм не исчезал а, наоборот, возрастал в несколько раз, возбуждая интерес.       Правда, звонков от Егора не следовало, от Михаила тоже. Шура тосковал лишь по первому, но никак не по второму, что после откровенных разговоров с Егором стал вызывать неприятные мурашки и дурное предчувствие чего-то плохого. Конечно, а как можно было спокойно реагировать на человека, на чьих руках смерть жены? Благодаря беседам выяснилось, что мать Егора довели до самоубийства. Вряд ли это мог сделать маленький ребёнок, тут определённо замешан отец, оставшийся безнаказанным благодаря деньгам.       Семь дней прошли, как семь лет, то есть долго, мучительно и томительно. Минуты обращались в часы… Наверное, потому что Шура избаловался постоянным вниманием к себе, постоянными разговорами, постоянными дорогими обедами и ужинами. Тут по понятным причинами резкое лишение ощущалось самой настоящей пыткой. Не хватало не то, чтобы роскоши, а кислорода, позволяющего дышать.       Вполне вероятно, что Шура банально тосковал и в некотором роде даже ревновал. Его больно кололи мысли о том, что Егор мог смотреть с искренним восхищением и бесконечным обожанием на кого-то ещё, даже если этот «кто-то ещё» являлся его родным отцом. Казалось, будто последний не заслужил внимания и трепетных чувств к себе. Конечно, он ограничивал, он изолировал от мира, он внушал прескверную ложь, он запер в «золотой клетке», не дав своему ребёнку даже возможности социализироваться.       Когда настал момент выхода из «небольшого отпуска» Шура ощутил резкий прилив радости и желания сорваться с места и поехать в чужую квартиру как можно скорее. Из-за приличия пришлось ждать звонка от Михаила. Тот набрал в десять утра тридцать минут и объявил, что уже можно возвращаться к работе, и что Егора необходимо отвезти в больницу, где ему, наконец, снимут многострадальный гипс.       — Надеюсь — нам больше не придётся возиться с гипсами и костылями. Вы не представляете, насколько сильно я не хочу повторять это. Не люблю смотреть на то, как мои любимые страдают даже за дело. — говорил Михаил.       Снова голос напряг, снова интонация подтолкнула к дурным мыслям. Сбежать от них удалось с невероятным трудом. Шура постарался сосредоточиться на том, что ему придётся следить за Егором, чтобы тот, «освободившись» от гипса, не начал перенагружать ногу многочисленными тренировками. Вот вроде умный парень, а мечтал приблизиться к невозможному идеалу, который вбили ему в голову насильно.       Встреча с Егором прошла странно. Он толком не обнял, не пожал руки и отскочил, когда его попытались потрепать по волосам. Он напоминал забитое животное, которое после долгих ласк жестоко избили. Подобное вполне имело место быть, если вспомнить о нраве Михаила, только на теле Егора толком не было видно никаких следов насилия: ни царапин, ни ран, ни жутких гематом. Хотя… Все «улики» наверняка прятались под чёрным бесформенным свитером с высоким воротником.       — Готов к «свободе»? — Шура подмигнул, открыл дверь и стал ждать, когда его «подопечный» покинет квартиру.       Они перешли ту грань, когда необходимо было обращаться друг к другу исключительно на «вы». Они больше не были чужими людьми, их связывало тесное общение, схожие интересы и не озвученная цель посмотреть на мир иначе, увидеть в нём не только «золотую клетку» и «несправедливое» болото. Молодые люди хотели выбраться из безнадёжного состояния, но не порознь, а вместе, идя бок о бок, как самые близкие люди.       — Нога без гипса не заменит свободу, — грустно и обречённо улыбнулся Егор, чьё тело как-то странно дрожало.       Лезть с разговорами в душу Шура не стал. Он видел, как плохо Егору, чувствовал, что того что-то терзало, знал — люди сами говорили о душевной боли, когда ощущали острую необходимость поделиться своим горем. Оно явно дёргало нити нервов Егора, от чего тот был напряжён, в машине постоянно ёрзал на месте и молчал, изредка тяжело вздыхая и теребя несчастный воротник широкого свитера.       Дорога показалась преступно долгой. Она будто растянулась до бесконечности, как бы не позволяя добраться до конечного пункта назначения. Момент идеально подходил для откровенного разговора по душам. Можно было бы даже подтолкнуть Егора к нему, намекнуть на готовность выслушать и оказать поддержку. Правда, хмурое лицо, бледные губы и пустой взгляд отговаривали от этой идеи и заставлял держать язык за зубами.       Очередь оказалась небольшой, она не томила, а только расслабляла и давала возможность подготовиться к скорому серьёзному разговору с Егором. Внутренний голос подсказывал, что это напрямую связано с Михаилом, его «небольшим отпуском» и желанием провести время с сыном. Обычно дети светились после выходных с родителями, а Егор больше напоминал оживший труп или того, кто видел все ужасы человечества, и теперь пытался смириться с ними и продолжить спокойно жить.       Егору сняли гипс достаточно быстро и легко. Шура зашёл в кабинет в качестве моральной поддержки и с целью проконтролировать действия врачей, ведь те любили не входить в положение пациента и принимались морально унижать. К счастью, ничего подобного не произошло: доктора оказались предельно вежливыми.       Шуру одолевали два противоречивых чувства: искренняя радость за друга (?) и животный страх за будущее. Первое было обусловлена тёплыми чувствами по отношению к мальчишке, что постепенно переставал делить мир на «чёрное» и «белое» и учился аналитическому мышлению; а второе — возможностью потерять работу, заключающуюся в наблюдении и уходе за человек со сломанной ногой. Без своеобразной «службы» Шура потеряет многое: во-первых, неплохую (даже отличную) зарплату, во-вторых, хорошего собеседника в лице Егора, жадного до знаний и отрешённого от реального мира. Во многом последнее пугало и вызывало навязчивое желание открыть «клетку», вытащить оттуда Егора, снять с него розовые очки и познакомить его с реальным миром, не всегда хорошим, но по-своему прекрасным.       А ещё бросать его — Егора — одного с отцом было от чего-то страшно и грустно. «Шестое чувство» подсказывало — Михаил не просто избивал, но и ломал морально. Если оставить дело без вмешательства — Егор окончательно замкнётся в себе, потеряет ниточку связи с реальным миром и раствориться в бесконечной лжи своего отца. Правда, что мог сделать Шура? У него не имелось ни связей, ни денег, ни плана по спасению ребёнка богатого человека, способного одним звонком безнаказанно убить человека, «укравшего любимого и единственного родственника». Возможно, это преувеличено, но снова «шестое чувство» утверждало обратное и не позволяло вмешиваться в дела Бортников.       Младший из них толком и не отреагировал на снятие гипса, не прокомментировал рекомендации врача и не стал прыгать от счастья. Егор был погружён в себя, он каким-то тоскливым взглядом глядел на Шуру, будто желая спросить: «Почему моего отца сейчас нет рядом?» А что мог ответить Шура? Ничего. Он не знал, почему Михаил не поддержал сына сейчас, почему не отвечал на короткий отчёт о произошедшем, из-за чего врач просил Егора «больше не ввязываться в драки, чтобы не скакать на костылях опять». Ну не мог этот мальчишка впутаться в потасовку, потому что из дома не выходил. Значит, в квартиру могли ворваться либо грабители, либо конкуренты Михаила, решившие преподать «урок». Или же это сам Михаил сломал ногу сыну за непослушание? Нет, это было сродни бреду. Разве мог родитель, одержимый безопасностью своего единственного родственника? По идее не мог, но только по идее. Чей разум имел возможности узнать правду, таящуюся в голове Михаила?       В больнице пришлось просидеть почти час. Егор отказывался уходить. Ведь верил, что с минуты на минуту придёт его отец. Потреплет по волосам, поддержит словом, обнимет, а потом будет просить быть более аккуратным. Подобное наивно, глупо и по-детски. Правда, теперь осуждать за это Шура не мог: ему делалось жутко стыдно и несколько тоскливо от чужого щенячьего взгляда, не понимающего, что «хозяин» не придёт. Наверное, именно так глядели в след людям собаки, которых привязывали к столбам и бросали на произвол судьбы. Вера искрилась, не умирала и горела, медленно тлея до пепла.       Согласие приехать последовало именно в тот момент, когда эта вера окончательно погасла. Егор тогда с трудом встал, натянуто улыбнулся и поманил за собой Шуру рукой. То молча шёл следом, не решаясь завести разговор. А зачем он? Он мог только довести Егора, из-за всех сил старавшегося не устраивать сцену. Ему было важно внимание отца, оно служило эдаким солнцем, необходимым для жизни всему живому. Только Михаил больше напоминал не солнце, а лампу, имитирующую реальный свет. Подобное обычно висело в зоопарках, в красивых вольерах. Животные оттуда не видели настоящего небесного светила и довольствовались малым, веря, что иначе и быть не могло. Егор, пусть и был человеком, но имел слишком много общего с зверями, запертыми в клетках с целью чужого развлечения, прикрытого «заботой».       — Шур, а мы можем заехать кое-куда? — Вдруг произнёс Егор, стоя возле машины. — Это не займёт много времени.       — А твой отец не будет против? — Шура собирался сесть за руль, но столкнулся с непривычно суровым взглядом, говорящим: «Поведу сегодня я» — спорить с этим не хотелось от слова совсем, поэтому пришлось сдаться.       Шура покорно сел на пассажирское сиденье и пристегнулся. Он готовился к тому, что мальчишка умел водить прескверно, имел за спиной сотни штрафов и, вообще, представлял из себя обезьяну с гранатой за рулём. По-хорошему было необходимо усадить мальчишку на пассажирское сиденье, самому сесть на водительское и отвезти «подопечного» дома, чтобы избежать возможных неприятностей.       — Он не будет не против, если мы отметим снятие гипса в кафе, где не продают алкоголь, — пожал плечами Егор, севший за руль.       Возразить почему-то не получалось: язык не поворачивался. Шура смотрел на чужое уверенное лицо и невольно доверял каждому действию. Да и хотелось всё-таки опровергнуть теорию о том, что нога оказалась сломанной в результате автомобильной аварии. А ещё Шура ненавидел водить машину, поэтому искал любую возможность доверить руль кому-то другому. В подобные моменты собственная безопасность делалась безразличной.       Машина двинулась с места. Оказалось, что Егор хорошо и аккуратно водил. Он соблюдал все правила дорожного движения и сосредоточил всё внимание исключительно на дороге и даже не включил музыку на фон. Он сейчас напоминал хищного зверя во время охоты. Шоссе «превратилось» в лес, машины — в травоядных зверей, а Егор — в какую-нибудь пуму, одержимую жаждой набить пустой желудок.       Чтобы не мешать и не отвлекать Шура молчал, ничего не трогал и просто смотрел на «подопечного», с шеи последнего немного сполз ворот несуразного свитера и обнажил бордовые следы, представлявшие собой неровные круги. Такие можно было заметить у многих восемнадцатилетних парней, которые после успешной сдачи сессии отправлялись в «небольшой отпуск», который проводили в компании любимых девушек (иногда парней). Ничего удивительного, это вполне обычная ситуация.       Только усмехнуться, предаться ностальгии и забить не позволял человек, имевший «обычные» бордовые следы. Егор не мог провести неделю в компании любимой девушки (или парня), потому что из квартиры не выпускали и держали под замком. Рядом были не сверстники, а родной отец. Тот ещё перед «небольшим отпуском» говорил так, будто не фильмы с сыном собрался смотреть, а спать с ним.       Секунда.       Другая.       Резкое осознание.       Шура широко раскрыл глаза, закусил ладонь, чтобы не заматериться в голос. Он почувствовал, как горлу подкатил противный ком тошноты. Нет, это была рвота, вызванная картинами, нарисованными воображением. Оно разыгралось не на шутку. Оно иллюстрировало то, как Михаил вжимал сына в матрас, как нависал сверху, как гладил, как Егор сопротивлялся… Нет, он вряд ли мог сопротивляться и знать, что то, что с ним делали не являлось нормой. Конечно! Люди, выросшие в изоляции от мира, не могли быть в курсе подобных тонкостей! Они верили, что все отцы имели все права совокупляться со своими детьми.       И что теперь делать?       Ничего. Ну вот, что можно сейчас сделать? Полезть в душу? Потребовать ответить на все вопросы? Предъявить что-либо Михаилу? Начать успокаивать Егора? Да разве тот сможет нормально отреагировать?       Слишком много мыслей. Все они путались, слеплялись в один большой ком и не давали даже проглотить слюни. А вдруг все догадки — бред сивой кобылы? Ну могло же быть такое, что отец решил снять сыну проститутку, чтобы сделать из него «настоящего мужчину»? Так делали некоторые богатые. Только вот они не держали своих детей взаперти, не говорили о них так хищно, не внушали им отвращение к женщинам…       Детали эдакого пазла стали складываться в единую отвратительную картину, которую не хотелось понимать. Легче просто видеть перед собой отца-тирана, чем отца-насильника. Последнее же намного-намного страшнее: после сексуализированного насилия, происходившего с малого возраста понятие «секса» принимало самые ужасные очертания. Почему-то не имелось ни малейших сомнений, что ад для Егора начался с малого возраста. Во многом в этом виноваты те беседы, во время них выяснилось, как сильно Михаил любил схожие черты сына и погибшей супруги. Как же страшно!       — Шура! — Громко кашлянул Лёва, потряс спутника за плечо. — Мы на месте, пошли скорее, а то так до вечера просидим!       Шуру будто со дна ледяного болота вытянули. Понять слова сразу не вышло. Слишком страшно. Слишком запутанно. Слишком непонятно. Как теперь спокойно говорить с Егором и не видеть в нём несчастную жертву? Как не жалеть его? Как не пытать расспросами? Как сдержаться, чтобы не набить морду Михаилу при встрече?       — Ты чего застыл? Шура? — Голос Егора звучал обеспокоенно, в нём с каждой секундой всё больше и больше увеличивалась паника.       — Прости, я немного задумался, — неловко потряс головой Шура, улыбнулся и поспешил выйти из машины.       Видеть глаза Егора не хотелось, потому что теперь стало примерно понятно, от чего они порой приобретали такие страшные очертания. Сейчас Шура понимал — всё это время голубая радужка была похожа не на чистое небо, не на ручей в горах, а на холодный мировой океан, в чьих глубинах скрыто нечто поистине отвратительное и опасное. От такого хотелось бежать подальше, чтобы не соприкасаться, не быть причастным… Но уходить Шура не собирался, он не мог оставить Егора наедине с тем монстром.       — Куда ты меня привёз? — Шура только сейчас понял, что он стоял напротив какого-то ресторанчика в около азиатском стиле.       Подобные места раньше не доводилось посещать. Во-первых, они входили в категорию «слишком дорого для простого ужина». Во-вторых, для подобных заведений необходимо было обладать определёнными манерами.       — Суши будем есть. Мне они нравятся, а ты, наверное, впервые попробуешь, — беззаботно улыбнулся Егор.       Он вёл себя так, словно ничего плохого с ним не происходило, словно он в полном порядке, словно он в жизни так и не познал насилия. А может быть он сам согласился переспать со своим отцом, и никого насилия быть не могло? Может быть это просто ненормальная любовь, во время которой никто не страдал? А может быть на шее «красовались» вовсе не засосы, а следи какого-нибудь кожного заболевания?       Вопросов становилось только больше, а Шуре — только хуже. Он испуганно и с бесконечной жалостью глядел на Егора. Тот закрыл машину на ключ, засунул тот в карман и лениво зашагал в сторону ресторанчика. Губы чуть подрагивали, а в глаза будто бы сделались немного темнее, словно с минуты на минуту должно было произойти погружение в «океан», где поджидали не самые приятные тайны.       — Ты сейчас в порядке? — Вдруг спросил Шура, едва подавляя возникшее желание прижать к себе Егора.       — Относительно, — уклончиво ответил тот, схватил Шуру за рукав и буквально затащил внутрь ресторанчика.       Там витала странная атмосфера. Она неприятно давила на Шуру, не привыкшего находиться в подобных местах. Он ощущал себя несуразным быком в окружении котят. Казалось, будто каждый из присутствующих знал — Шура не мог позволить себе есть здесь раньше, за него будет платить парень на несколько лет младше. Хотелось уйти, чтобы не ощущать себя настолько бедным, лишним и никчёмным.       — Давай сядем возле окна? Там и вид красивый, и кондиционер не так сильно дует, — Егор не предлагал, а ставил перед фактом.       С ним Шура не торопился спорить. Он прогнал прочь все желания и постарался выстроить примерный план дальнейших действий. Непонятно, стоило ли заводить разговор о засосах, теребить едва зажившие раны и просто совать нос не в своё дело. Будет крайне неудобно, если окажется, что у Егора просто кожная болезнь…       Диванчики оказались достаточно мягкими, но некомфортными, как и всё, что находилось в помещении. Вполне вероятно, что так ощущал себя один Шура, привыкший сидеть на твёрдых стульях и скамейках. Он глядел на уверенного «подопечного», а сам постепенно терял остатки уверенности.       Официантка быстро подошла, вручила меню и удалилась. Содержимое больше напоминало случайный набор слов, но никак не название блюд. По этой причине Шура ничего не смог выбрать, он доверил всё Егору, а сам стал проводить «расследование», чтобы выяснить правду о насилии до откровенного разговора.       — Будешь сок? — Егора же мало волновало произошедшее, он будто отрёкся от него и погрузился в мелочные проблемы.       — Да, выбирай тоже на свой вкус, я всё пью, — отмахнулся Шура, впервые настолько сильно потерявшийся в мыслях.       Они представляли собой бесконечный лабиринт без выхода. И неожиданно Шура перестал его искать, решив просто плыть по течению и импровизировать на месте, а не выстраивать сценарий, который с высокой вероятностью так и не воплотится в жизнь. Силы на него тратить было бессмысленно и крайне глупо.       Вскоре Егор сделал заказ, а после принялся пересказывать сюжет недавно прочитанной книги. Она совершенно не волновала Шуру, она для него являлась сущей мелочью, если сравнивать её с теми ужасными следами на шее друга (?). Ворот свитера последнего снова немного сполз вниз, обнажая посиневшие следы.       Внезапно монолог оборвался. Воцарилось молчание, нарушаемое лишь своеобразной музыкой, игравшей в ресторанчике. Напряжение витало в воздухе, проникало в лёгкие и оседало внутри них тонким слоем. Резкую перемену настроения Егора можно было объяснить тем, что он перенял эмоции Шуры.       Тот не знал, как начать разговор и зачем-то опустил взгляд, сделав вид, словно происходящее ни капли не беспокоило. Потом же Шура попытался поддержать разговор о книге, решив, что сперва необходимо расслабить Егора. Тот заметно оживился и принялся делиться впечатлениями и эмоциями.       Замолчать его не заставила и та странная еда, которую принесла официантка. Она пожелала приятного аппетита, а Шура так и не понял, как нужно есть эти «японские голубцы». Егор попытался объяснить, как правильно управляться с японскими палочками, но всё закончилось тем, что Шура не выдержал и стал использовать одну палочку, насаживая на неё и ролы, и суши, которые совершенно не различал.       Это сильно развеселило Егора. Он по-доброму смеялся и улыбался, прямо-таки сияя от счастья. Он был прекрасен в этот момент искренностью, пропавшим результатом «дрессировки» и просто живостью. На такого Егора хотелось смотреть долго, его хотелось слушать много, его хотелось забрать с собой навсегда.       Расслабление затмило собой неприятные чувства. Так, Шура перестал ощущать себя лишним, смог улыбнуться и на мгновение даже забыть о не самых приятных догадках. Они банально померкли на фоне искренней улыбки Егора. Он сейчас полностью завладел вниманием Шуры, заставив того смотреть на себя.       Правда, засосы всё же дали о селе знать, когда ворот несчастного свитера в очередной раз сполз. Егор уже привычным действием поправил его, но внезапно поменялся в лице, поджал губы, а после криво улыбнулся. Кажется, он готовился сказать нечто невероятно важное, постыдное и мерзкое, то, о чём было принято молчать.       — Шур, а бывает у тебя такое, что правильные вещи кажутся неправильными и совсем не нравятся? — Осторожно начал Егор, макая суши в соевый соус и зачем-то задерживая пищу там, от чего она сильно пропитывалась.       Невольно Шура от подобного поморщился, но быстро взял себя в руки и решил, что нужно немного приободрить друга (?). Нельзя было нагнетать обстановку, вгонять в отчаяние и терзать чужие душевные раны.       — У меня такое было, когда я экзамены сдавал, — слабо улыбнулся Шура и получил такую же улыбку в ответ.       — У меня так не с учёбой… — Егор затих, облизнул губы и грустно вздохнул. — Вот я обязан человеку по гроб жизни, а этот человек требует от меня… я не знаю, как это назвать, но мне неприятно, но это правильно…       «Это писец, Егор, писец, а не неправильно. Тебе нужно бежать от этого ублюдка, пока он тебя не убил к чертям собачьим. Егор, беги!» — вертелось в голове Шуры. Но он молчал, позволяя собеседнику выговориться.       — Мне хочется его оттолкнуть. Мне больно, когда он «это» делает, но я не имею права возражать. Ну кто я, чтобы перечить? Должен молчать и под дудку плясать, даже если это больно. Ну что такое боль, когда есть долг перед человеком, который делает для меня буквально всё? Я не имею никакого права жаловаться, но мне так плохо и мерзко от него. И ведь не откажешь ему, — голос с каждым словом делался всё тише.       — А что он заставляет тебя делать? — Шура осторожно положил ладонь поверх чужой, чтобы оказать поддержку.       Егор замолк. Он сверлил взглядом тарелку, качал головой, мелко дрожал и явно из-за всех сил сдерживал истерику. Если она случится — Шура не примется издеваться, не бросит и не начнёт игнорировать. Всё это он бы сделал, если бы не привязался к Егору, не стал бы видеть в нём человека, а не животное.       — Спать с ним, — на одном дыхании, едва слышно ответил Егор и нервно рассмеялся, прикрыв рукой лицо.       Говорить, кто именно, не было смысла.

***