Ёлочный сок

***

Отчаяние является необходимым ингредиентом для обучения чему-нибудь или для создания чего-нибудь. Джим Керри

      «Что делать дальше?» — эта мысль вертелась в голове, как назойливая муха. Её не получалось отогнать, её не выходило игнорировать, не удавалось и просто отпустить, сославшись на беспомощность. С ней и мириться было невероятно тяжко и бесконечно унизительно: не привык Шура легко отпускать руки, плевать на ситуацию и переключать внимание на себя любимого. Нет, подобное происходило исключительно в тех случаях, когда дело ни коим боком не касалось близких людей.       К сожалению или к счастью, Егор таковым сумел стать. Имелось в этом «мальчишке» нечто такое, что сковывало сердце, обращало на себе безразмерное внимание и держало его в узле, словно ездовую лошадь. Вот, вроде обычный забитый человек, не прикладывающий никаких усилий, чтобы вызвать симпатию и заставить собой восхищаться. Наверное, Егор слабо понимал, почему подобное необходимо при общении с другими людьми, ведь для своего отца всегда оставался самым-самым, не стараясь для этого.       А зачем?       А зачем было стараться, чтобы восхитить обезумевшего мужчину, видящего в своём родном и единственном сыне не ребёнка, а сексуальный объект, которым можно воспользоваться в любой момент и не получить наказания? Действительно, Егор не имел возможности постоять за себя и получить от кого-либо защиту. Он не понимал, что происходящее было отвратительным и мерзким, но чувствовал, ненавидел себя и отчаянно пытался убедить себя в правдивости отцовских слов. Тот постоянно говорил о неком «долге», внушал единственный способ «оплаты» и не позволял узнать правду.       На самом деле, Шура не знал, почему его не выгнали, когда общение с Егором продолжилось развиваться. По идее, Михаил должен был сгорать от ревности и отпугивать всех мужчин и женщин от своего «сокровища». Однако он ничего не делал, и будто бы верил, что Шура, даже если и узнаёт обо всём, то обязательно проигнорирует из нежелания потерять высокооплачиваемую работу. А, возможно, Михаил понимал и знал — у Шуры не имелось никаких важных связей, он ничего не мог сделать, а если даже попытался бы — его было бы крайне легко устранить. Мало, кто взялся бы расследовать дело о «внезапно пропавшем начинающем музыканте». Деньги бы замяли буквально всё.       Они и оставались главной проблемой в случае Егора. Если бы отец того был самым обычным работником завода — Шура бы просто схватил Егора, усадил в свою ржавую машину и уехал бы с ним, куда глаза глядели. Ничто бы не смогло остановить Шуру, но за пределами его желаний поджидала суровая реальность. Она говорила, что даже в случае побега Михаил станет искать сына до последнего, тряхнёт для этого всеми связями и обязательно добьётся желаемого. А Шура получит пулю в голову.       Он терялся, переживал и сгорал от собственной беспомощности относительно Егора. Тот не являлся представителем идеального человека, но всё равно не заслуживал переживать ад и изоляцию от всего мира. Теперь последняя выглядела не как излишняя опека, а как способ контролировать сына и не позволять ему узнавать нормы общения в семье. Вряд ли об этом должен был говорить Шура. Он и не собирался, ему было всё равно, пока «мальчишка» не проник в сердце, не поселился там и не открылся.       Вот и сейчас он «открывался», робко, осторожно, постоянно озираясь по сторонам, будто ожидая увидеть либо отца, либо прослушку. Той быть не могло: слишком мудрёная технология, чьё обслуживание занимало много времени, а пользы и хоть какого-то эффекта не имелось от слова совсем.       — Я понимаю, что не могу отплатить отцу деньгами, но и тело не хочу… А альтернатива ему не нужна, — Егор поджал губы. — Знаешь, это долг, но он мне так надоел… Ты не думай, что я жалуюсь и не пытаюсь ничего сделать. Нет, я старался проявить самостоятельность, искал объявления о работе, даже собирался пойти на собеседование. А папа узнал об этом, разозлился, ну и…— Короткий смешок. — сделал так, чтобы я не только на собеседование не смог пойти, но и, вообще, никуда. Папа сказал, что я заслужил.       «Папа» резало уши, превращалось в ком горле и вызывало сильнейшее отторжение. Папой имел право называться исключительно тот мужчина, что не просто защищал ребёнка от всего мира, но и не причинял никакой боли. Михаил таковым не был. Он превратился в главный источник пыток и боли. Он не заслуживал зваться «папой», нет, даже наименования «человека» не имел никакого права использовать.       — Когда мне было лет четырнадцать, я напился, как свинина, и припёрся домой пьяным, а потом стал раздеваться в коридоре, решив, что дальше идти никуда не хочу. Утром блевал дальше, чем видел. Отец помог мне прийти в себя. А потом как надавал подзатыльников и подсрачников, как заставил мыть всё, что я облевал… — Шура усмехнулся, поймал на селе непонимающий взгляд и тяжело вздохнул. — Вот это называется «заслужил», а то, что тебе затирает отец — самое тупое оправдание желания контролировать тебя.       — По-твоему, я не смог бы отличить тупые фразы от умных? — Несколько обиженно спросил Егор, «включив» защитную реакцию.       Ему было банально больно и стыдно признаваться в своей наивности и недальновидности по отношению к отцу. Егор ждал едких насмешек, злых комментариев и обидных прозвищ. Он не мог поверить, что его могли не осуждать за ошибки, за веру кому-либо и за незнание каких-то очевидных вещей.       — Смог бы, если бы это был не твой отец, а кто-то другой, лев, — губы Шуры растянулись в странной полуулыбке.       «Лев» случайно сорвалось с губ, но звучало оно не пошло, не неуместно, а так естественно и в какой-то мере даже правильно. Наверное, потому что Егор, действительно, напоминал льва. Нет, не тех грациозных, что рисовали на плакатах, футболках и кружках, изображали в кино и романах. Егор напоминал того льва, чья жизнь протекала в заточении в зоопарке, где не было возможности вырасти, заиметь навыки охоты и отрастить пышную гриву. Если бы Егор внезапно превратился в это животное — он выглядел бы худощавым, кривым, глубоко несчастным и даже облезлым, а на глаза было бы тошно смотреть. Подобное зрелище обязательно бы впечатлило детей, подростков и многих взрослых. И лишь единицы смогли бы разглядеть в звере не изнеженное существо, а мученика и изуродованную душу.       — Это не так работает… Я бы смог понять, что мой отец просто оправдывает себя, а не говорит правду, — упорно — как баран на мосту — стоял на своём Егор, будучи не готовым так легко мириться с «промывкой» мозгов.       — Не смог и не сможешь, лев, потому что ни с кем, кроме своего отца, ты толком и не общался. Он для тебя авторитет, не способный врать. И это естественно, но пора немного иначе взглянуть на ситуацию, — Шура старался максимально аккуратно подтолкнуть к анализу и трезвой оценке ситуации.       Егор насупился, закатил глаза, но задумался. Он во многом упрямился, во многом продолжал стоять на своём и при этом не отказывался от того, чтобы осмыслить чужие слова. Правда, Шура сомневался, что подобное распространялось на всех людей. Почему-то не верилось в способность «льва» анализировать слова несимпатичных ему людей. Казалось, что он просто огрызался бы во время ссор.       — Но нужно же всё-таки как-то платить за своё содержание? И как иначе это сделать, если денег нет? — Наивно и с каким-то потаённым отчаянием говорил Егор. — Я не собираюсь оставаться неблагодарной скотиной, даже если это больно.       — Не телом благодарить родителей нужно. Их прямая обязанность — обеспечивать детей, пока они не встанут на ноги. А «расплата» наступает в будущем, когда родители стареют и начинают нуждаться в помощи. Тогда дети помогают, отдают «долг», вот и всё, — сдержано, несмотря на злость, отвечал Шура.       Ярость вызывал не Егор, а его отец, сумевший вдолбить в чужую голову самые страшные и неприятные установки. Их же так тяжело теперь разбить, выставить в дурном свете и показать что-то правильное. Тут действовала своеобразная пропаганда, опровержение которой подоспело так поздно, из-за чего выглядело не шибко-то и убедительно. Радовало только то, что сомнения всё же терзали Егора.       — А ты разве не платил родителям? — С надеждой, слепой и наивной, выдавил из себя он, явно отрицая правду.       Она страшна и унизительна. Конечно, что могло быть хорошего в осознании того, что родной отец использовал тебя в качестве секс-куклы? Шуре неизвестно, с какого возраста это началось, но в сердце билась надежда, что хотя бы с шестнадцати, а не с раннего детства. Бесспорно, и то, и другое ломало личность, но вера в не самый паршивый исход всё не покидала. Но в любом случае Шура осуждать не станет. Он сейчас старался сформулировать мысли и придумать хоть какой-то способ уберечь друга (?).       — Нет, конечно, я не спал ни с отцом, ни с матерью. Они у меня нормальные не то, что твой папаша, — тут Шура стыдливо прикусил язык и с испугом посмотрел на собеседника, чьё лицо немного побледнело.       Он не говорил ничего против, а, казалось, просто искал аргументы, в чьих силах было бы опровергнуть не самые лестные комментарии в сторону его семьи. На самом деле, со стороны Бортники выглядели по-настоящему прекрасно и идеально. Конечно, отец-одиночка, потерявший жену, и его сын-умница, не поддавшийся разврату и отдавшийся учёбе, любительскому спорту. Вот, прямо сейчас ставь их рядом друг с другом и фотографируй для какой-нибудь рекламы майонеза или чего-то подобного.       Пока молчание продолжалось, Шура стал рассматривать интерьер кухни так, словно видел её впервые. В глаза почти сразу бросился портрет Бортников: Михаила и Егора. Первый уложил широкую ладонь на плечо сына и слегка сжал его. Вроде бы ничего плохого, но, если вспомнить ненормальные наклонности главы семейства — на душе делалось тошно, а жест выглядел не мило, а пугающе.       Пугало ещё и то, что Михаил оказался по-настоящему одержимым изоляцией сына от мира, раз готов ломать кости. Возможно, если этого мужчину не остановить — он рано или поздно отрубит Егору ноги и посадит его на цепь, чтобы точно никогда не потерять. И никто ведь даже помочь несчастному Егору не сможет, Шура в том числе.       Он трезво оценивал ситуацию и свои силы. Их было достаточно для спасения жизни какого-нибудь котёнка, загнанного собаками в угол, но никак не на целого «льва». Тут на восстановление необходимы огромнейшие суммы, да и «выкупить» невозможно физически. Во власти Шуры находились лишь простое утешение и поддержка, не более того. И это угнетало, вводило в странное «липкое» состояние.       — Мамаша у меня не лучше папаши, — прервал молчание Егор. — Она испортила папу и меня тоже, она всё разрушила.       Снова шарманка про мать. В ней точно нет и пяти процентов от правды. Наверняка всё пропитано ложью, выгодной для Михаила, стремящегося оставаться единственным хорошим человеком в глазах сына. Тот, наверное, благодаря прочитанным книгам, порой сомневался в словах родителя, но если они не касались матери.       Её правдивый образ Шура тщетно пытался составить из лживых речей. Получалось крайне плохо, но одно было предельно ясно — женщина пребывала в глубоком несчастье, будучи в браке с Михаилом. Вполне возможно, что он силой заставил её согласиться. А, может быть, он притворялся самым заботливым и любящим мужчиной, а после свадьбы показал истинную натуру. А может, эта женщина была простой тварью, не умевшей контролировать эмоции и срывавшейся на единственном сыне, с которым была вынуждена находиться двадцать четыре на семь. Слишком мало деталей для цельного образа.       — Расскажи о ней, пожалуйста. Хочу понять, почему твой отец решил не искать себе новую невесту, а потребовал от тебя отдавать «долг», — Шура сел поудобнее и приготовился внимательно-внимательно слушать.       — Ну… Папа говорит, что он познакомился с ней в молодости, они, вроде как, в одном институте учились, — голос звучал неуверенно.       Егор будто начал сомневаться во всём том, что ему рассказывал отец. Или же это Шура слышал то, чего не было и в помине? Верить во второй вариант не хотелось от слова совсем, ведь он означал, что Егор слишком глубоко погряз в болоте отцовской лжи и стал там медленно растворяться, не веря в «чистую воду».       — Он предложил ей отношения, она отказалась, он не успокоился и стал добиваться её. Ну знаешь, как рыцари всякие, — весь словарный запас Егора свёлся к нулю из-за его потерянности и попыток сгрести всё услышанное во что-то единое. — Она продолжала отказываться, а папа не сдавался, потому что любил и хотел быть с ней.       «Значит, этот идиот не понимает, что означает нет… тяжёлый случай, однако» — пронеслось в голове Шуры. Он лично знал нескольких людей с похожим нравом, но ни один из них не опускался до того, чтобы откровенно преследовать другого человека. А Михаил вряд ли любил покойную жену, он просто хотел обладать ей, как трофеем, как самой красивой статуей, но не быть с ней на равных, как с человеком.       — Он делал красивые подарки, там всякие романтические жесты, а она всё упиралась, посылала его и говорила, будто он ей не нужен, скажи же — дура, — Егор «фыркнул», глянул собеседника, но в его взгляде поддержки не нашёл.       «Я не скажу, что твоя мама — дура… Она простая девушка, чей отказ проигнорировали. Знаешь — я не удивлюсь, если и твои отказы игнорировал Михаил, Егор. Это будет даже ожидаемо и грустно» — думал Шура. Он не решался прервать монолог своими мыслями, заставить собеседника анализировать всё раньше времени. Необходимо сперва самому реконструировать хотя бы примерную картину событий.       — Дальше я не знаю, но они поженились. Значит — мама всё-таки приняла ухаживания, но зачем-то продолжала строить из себя жертву. Она отказывалась выполнять долг, избегала моего папу и постоянно повторяла, что не этой жизни она хотела. Но у матери было всё: деньги. Хорошие наряды и возможность заниматься любым хобби… Я не понимаю, чего ей не хватало! — Егор эмоционально всплеснул руками.       Он будто не понимал, что попал в положение матери, что тоже не хотел такой «идеальной» жизни, что жаждал одного, как и его мать — свободы. Она, сама по себе, представляет расплывчатое понятие, ведь абсолютная свобода невозможна: человека постоянно будут сковывать какие-либо моральные рамки и границы. Однако для Егора чёткое определение свободы всё же имелась. Она виделась ему возможностью спокойно выбирать, не жить в «золотой клетке» и не «отдавать долг» телом. Вроде бы простые вещи, но они были недоступными, что для самого Егора, что для его покойной матери, сумевшей выбраться из сплошного кошмара при помощи смерти. Возможно, её убили, возможно, она сама на себя наложила руки.       — Она постоянно закатывала скандалы, а иногда неделями не говорила с моим папой… Она почему-то не поняла с первого раза, что игра в молчанку с ним совершенно не работает. Тут нужно ползать у него в коленях, чтобы он простил и позволял что-нибудь. А бунты всегда приводит к провалу. Я даже в свои десять это понял, а она в свои двадцать с лишним не смогла. Всё ещё не могу понять — она невероятно глупая или невероятно отчаянная? Просто не представляю, чтобы можно было так долго биться в закрытую дверь, — Егор коснулся волос, но странно отдёрнул от них руку, наверное, вспомнив, кто к ним касался.       — Ты тоже пытался его игнорировать, — не удержавшись, произнёс Шура и почти сразу же прикусил кончик языка.       Одна фраза имела способность сбить Егора, отпугнуть его и заставить замолчать. Он и так каким-то непонятным чудом сумел открыть душу, а сейчас в неё фактически плюнули, сказав мерзкую правду. Её нужно было услышать «льву», но не сейчас, только не тогда, когда он осторожно собирал все рассказы отца в единое и понимал, насколько много в них дыр и несостыковок. Шура всё испортил. Опять.       — Конечно пытался, когда был маленьким. Я очень обижался, когда папа приходил поздно и уделял мне недостаточно внимания. Мне тогда казалось будто молчание заставит папу понять, что он плохой… Конечно, этого не произошло. Папа просто перестал пытаться говорить со мной, и я сдался, — спокойно ответил Егор.       Чужие фразы не сбили его с анализа, последний продолжался. Это было понятно благодаря долгим паузам, напряжённому выражению лица и глазам, чей цвет будто бы менялся, делаясь из голубого каким-то грязным.       — Я просто не понимаю, чем думала моя мать, когда пыталась подмять под себя такого человека, как мой отец. У него нет авторитетов, он держит всё под контролем и не позволяет неприятностям произойти, — Егора потёр ногу. — Знаешь, с ним невозможно даже попытаться бунтовать… Он будет терпеть определённое время, а потом неожиданно сорвётся и переломает твою жизнь вдоль и поперёк…       — А твою мать он сломал? — Всё же спросил Шура, поняв, что его вопросы не отпугивали и не затыкали Егора.       Казалось, он, наоборот, приободрялся и делался немного увереннее, когда понимал, что его внимательно-внимательно слушали. Наверное, нет, точно такому человеку — как Егор — было жизненно необходимо быть замеченным не только в сексуальном плане. Последний точно вызывал у «мальчишки» отвращение.       — Наверное… Я сейчас сомневаюсь, что он не ломал её, зато точно знаю — не он убил её, — Егор запрокинул голову.       Свет от лампы так упал на лицо, что стало видно тонкую паутинку морщин, на лбу и возле уголков губ. Морщины есть у всех, но обычно у восемнадцатилетних парней их не так много, а ещё у них редко, когда есть белёсые тоненькие шрамы, доставшиеся непонятно от чего. Вряд ли Егор резал себя, точнее, он бы точно не стал уродовать лицо. Обычно люди переносили гнев на иные части тела. Наверняка порезы — результаты стычек с отцом, решившим, что иногда можно поднимать руку на единственного сына. Проще говоря, сейчас «мальчишка» выглядел особенно измученным и уставшим от жизни.       «Мальчишка».       Разве можно теперь называть так Егора? Сейчас Шура видел в нём не глупого подростка, а мужчину, пережившего то, что даже в порывах гнева не желаешь врагам. Теперь Шура чувствовал себя ребёнком рядом с Егором, мрачным, уставшим и мечтающим о спокойной жизни без «долга». Последний и вовсе вызывал тошноту и ассоциировался с прошлыми веками, когда люди были особенно глупы.       — Она покончила с собой, — на одном дыхании сказал Егор и моментально поймал на себе ошарашенный взгляд.       Нет, было и так ожидаемо, что женщина наложила на себя руки. Удивило вовсе не это, а интонация, с которой Егор об этом говорил. Он был не то разозлён, не то расстроен, не то рад. Эмоции смешались во что-то единое и кривое. Возможно, Егор специально выдавливал из себя то, что невозможно разобрать.       — Я слишком хорошо помню тот день… Мама тогда проводила отца на работу, одела меня в самую красивую одежду, а сама напялила на себя чёрное платье и серебряные серьги. Помню, как спрашивал, куда мы идём, и как скоро папа присоединится к нам. Она говорила, что он придёт позже, а пока я буду провожать её. Она включила в ванной горячую воду, а меня попросила вставить в магнитофон какую-то кассету. Помню, как не понимал ничего, просил всё объяснить, а она только обнимала меня, гладила по голове и постоянно называла sweet… Это переводится как «милый», — Егор затих и отпил чая из кружки.       Ему необязательно было переводить слово: Шура достаточно неплохо знал английский. Он легко бы перевёл это короткое «sweet», идеально подходящее Егору. Он действительно мог быть удостоен называться милым, ведь с годами его лицо так и не потеряло некоторые детские черты. Нетрудно представить, каким был Егор в детстве. Воображение рисовало образ маленького ребёнка с миловидными чертами лица и большими глазами, в которых искрились любопытство и жажда узнать, как можно больше.       — Потом она усадила меня на стул, связала мне руки и ноги, а сама залезла в ванну. Помню, в руках у неё был маленький перочинный нож. Я просил ей развязать меня, а она продолжала называть меня милым и игнорировала все просьбы. Потом она выключила воду и стала проводить ножом по рукам… Ну по запястьям, по венам… — Егор быстро-быстро заморгал и запрокинул голову, будто стараясь не заплакать. — Я умолял её прекратить, кричал, звал на помощь, а она слушала свой английский рок и резала вены.       Шура не знал, что ответить. Вся симпатия, что возникла по отношению к этой женщине, мигом улетучилась, сменившись глубоким презрением и желанием разбить её лицо. Да, она безусловно страдала в браке, ненавидела мужа и ребёнка, которого была вынуждена родить, но всё это не давало ей право поступать с сыном так. Это было по-скотски. Женщина будто старалась отомстить мужу через сына.       — Помню, как плакал, пытался выбраться, а музыка всё играла, играла и играла… — «Лев» прикусил губу. — Папа вернулся только поздно вечером и увидел всё… Помню, как он сперва пытался откачать маму, звонил в скорую, а в конце только обратил внимание на меня. Я тогда сильно обиделся, что меня забыли. Сейчас понимаю — для папы намного-намного важнее была любовь, а не её плоды. Это естественно и нормально. Жаль только папу: он потерял смысл своей жизни и был вынужден хоронить его.       Жалости по отношению к Михаилу Шура не испытывал. Он тихо ненавидел этого человека, испортившего жизни сразу двум людям. Нет, Шура бесконечно жалел Егора, сумевшего заставить посмотреть на мир иначе. Именно этот маленький «лев» завладел мыслями и заставил их крутиться вокруг него. Он вызывал странные чувства, среди которых и всплывало нечто тёплое и приятное, но точно не любовь.       Шура не терял голову из-за Егора, не мечтал умереть с ним в один день, но и отпускать не хотел. Так обычно говорили о друзьях, но назвать Егора другом тоже не выходило, он ощущался кем-то большим. Наверное, родственной душой, встреча с которой произошла так спонтанно, но так естественно и правильно.       — Папа сперва не обращал на меня внимания, а потом стал таскать с собой повсюду и постоянно твердить, что я копия мамы… Знаешь, это похоже на комплимент, если не помнить, как она вскрыла вены, привязав тебя к стулу. Все знакомые папы постоянно сравнивают меня с матерью, а мне хочется лицо себе изрезать, чтобы избавиться от всех сходств. Наверное, я её ненавижу именно за то, что она меня привязала, а не за разбитое сердце папы. До сих пор не понимаю, почему он даже не пытался найти себе новую жену… — Егор затих на мгновение. — Он достаточно симпатичный и очень богатый мужчина все шансы есть. Да даже сейчас он может найти кого угодно… Но он не хочет, потому что у него есть я… Но я так устал заменять ему мою мать. Я так сильно хочу нормальной обычной жизни, как у детей друзей отца.       — Ты и не должен заменять ему свою мать, понимаешь? Это ненормально, нет, это писец, это натуральный кошмар! Родители не должны трахать своих детей даже ради оплаты долга… А твой отец — просто одержимый ублюдок, потерявший голову из-за отказа! — Не удержался и на одном дыхании выпалил Шура.       Внезапно он задумался, а какое детство было у Михаил, что могло его так сильно сломать, что отказы он разучился принимать? И куда делись другие родственники? Откуда у Михаила столько денег? Как он в одиночку сумел построить свою недоимперию. Стало не по себе от догадок… Одной из них являлось предположение того, что Михаил убил сперва родителей, а после и других родственников, чтобы никто даже не попытался посягнуть на его власть. А может Михаил мстил? Вполне возможно, что родители жестоко обращались с ним, сломали его психику и невольно создали монстра воплоти. Всё может быть. Шура никогда не сможет, несмотря на всё желание, узнать подлинную правду и понять Михаила.       — Он не терял голову, он нормальный, — с обидой в голосе произнёс Егор, сложив руки на груди. — Он просто со странностями.       — Странности — это когда мужик розовые стринги носит и банки в жопу пихает, но не когда человек родного сына имеет! Это не «странности», это… — Договорить Шура не смог: ему от чего-то было неловко материться перед Егором.       В ответ молчание. Губы Егора дрожали, а сам он как-то странно смотрел на Шуру. Во взгляде читалась обида, говорящая: «Ну и зачем ты мне глаза на правду открыл? Зачем ты разбил мои розовые очки? Почему ты лишил меня счастья неведения? Неужели, ты так сильно ненавидишь меня, раз решил окунуть в правду? Ты же знаешь — я ничего не смогу сделать, чтобы спастись. Но теперь я буду знать, что не так и мучиться от беспомощности. Лучше бы ты отыгрался на мне как-то иначе. Ты испортил всё»       — Я тебя не ненавижу, лев, — Шура оправдывался, но больше для себя, чтобы вина перестала обгладывать кости. — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив и сбежал отсюда туда, где твой папаша ничего не сделает.       — Это всё равно, что мечтать о волшебной палочке, — невесело усмехнулся Лёва. — Папа не отпустит меня, пока жив.       Слов об обиде нет прозвучало. Наверняка Шура сам себе её выдумал, сам загнался из-за неё, сам извинился. Но лучше так, чем потом оставаться последней тварью в глазах человека, вызывавшего в душе симпатию.       — Тогда тебе нужно его убить, — пошутил Шура, чьей защитной реакцией издавна служил юмор, обычно крайне плохой и неуместный.       В голубых глазах блеснуло нечто непонятное, но пугающее. Взгляд сделался одновременно холодным и взбудораженным. На мгновение Шуре показалось, что он, действительно, сидел напротив голодного льва, который несмотря на свои паршивые внешнее и моральное состояние, оставался хищником. Он готовился напрыгнуть и вонзить острые зубы прямо в шею своей жертве. Шура ей явно не был, но страх не отпускал.       — Но от убийства тяжело отмазаться, особенно если убиваешь влиятельного человека. Такие дела полиция расследует особенно тщательно. Тут любо более влиятельные связи нужны, либо огромные взятки, — Начал Шура, решив уберечь не Михаила, а его сына, не заслужившего провести мучительные года в заточении.       — Ты так говоришь, будто веришь, что я могу убить родного папу, которого люблю, — «промурлыкал» «лев» и облизал зубы.       «Я не верю, что ты можешь убить своего паршивого отца. Я знаю, что ты рано или поздно убьёшь его. Возможно, не своими руками, но всё равно убьёшь, потому что от любви в тебе мало осталось. Ты просто боишься этого человека, но не любишь и совсем скоро поймёшь это» — вертелось на кончике языка Шуры. Ему пришлось прикусить губы, чтобы не озвучить реальные мысли, способные оттолкнуть.       — А ты уверен, что его любишь? — Решился прямо спросить Шура, пригубив немного чая, дорогого и невкусного.       — Нет, — преступно легко и быстро ответил Егор. — Потому что я не знаю, какого это — любить. Я могу только догадываться и мечтать.       — И на что похожи твои мечты? — Шура постарался немного разбавить обстановку, чтобы ни он, ни собеседник не думали о своей беспомощности в сложившейся ситуации, о невозможности обрести столь желанную свободу.       Она была у Шуры в руках, на самом деле. Раньше он не задумывался об этом и постоянно считал себя рабом положения, лишённого права заниматься любимым делом. Правда, благодаря Егору открылись глаза на ту малую свободу, что всё же трепыхалась в руках. У Шуры имелась возможность свободно ходить по улице и работать, не думая о том, как уплатить «долг» телом. Мелочи, но они кому-то представлялись чем-то недоступным.       — Тебе, правда, интересно узнать? Или ты говоришь, чтобы потом поржать со своими друзьями? — Егор напрягся.       — Мне интересно, а с друзьями я редко, когда обсуждаю особенно дорогих мне людей, — Шура мягко улыбнулся.       Егор отреагировал странно: он рассеянно похлопал глазами, дотронулся до шеи, а после ровно сел. Наверное, просто нервничал. Сказать точно Шура не мог, но он не испытывал желания смеяться над чужими действиями.       — Мои мечты похожи на приторно сладкий праздничный торт. Вот выглядит красиво, а на практике оказывается ужасом, — «лев» проглотил слюни. — Мне нравится романтизировать то, что я никогда не смогу почувствовать или увидеть. Знаешь, это просто невозможные мечты, но они так успокаивают меня. Я люблю оформлять их в текст, а потом перечитывать и перечитывать, пока не придумаю что-то новое.       — Ты пишешь? — Приободрился Шура, стараясь вспомнить, видел ли он «подопечного» за процессом сочинения.       В голову лезли лишь моменты, когда Егор что-то старательно записывал в тетради, а после снова утыкался в книгу. Тогда казалось, словно он вёл своеобразный цитатник, куда выписывал самые красивые строки.       — Стихи, но они вряд ли тебе понравятся: слишком наивные и приторные, — отмахнулся Егор, поняв, что сболтнул лишнего.       — Ты не можешь решать, что мне нравится, а что — нет, — строго сказал Шура. — Показывай давай, а то я помру от любопытства.       Ещё несколько секунд «лев» помялся, а после засеменил в комнату, откуда принёс большую стопку тетрадей, исписанных вдоль и поперёк.       Следующие часы Шура провёл за изучением стихов, что помогли на время забыть о Михаиле и его зверствах.

***