Sweet: Глава шестая
8 февраля 2026 г., 01:03
***
Лишь утратив всё до конца, мы обретаем свободу. Чак Паланик «Бойцовский клуб»
Михаил Бортник внезапно умер, устроив аварию, в ходе которой забрал «за собой» около трёх жизней. Наверное, он сделал это не нарочно, потому что слабо осознавал происходящее вокруг него из-за выпитого алкоголя. Удивительно, как Михаил смог, вообще, хоть как-то управлять машиной, находясь в столь скотском состоянии. Экспертиза показала крайне высокий процент алкоголя в крови при анализе того, что осталось от Михаила. Он собой напоминал не человека, а кровавое месиво, изуродованное всеми, кому не лень. Именно они могли бы подстроить убийство, выдав его за несчастный случай, если бы не записи, экспертизы и слова Егора — человека, находившегося с Михаилом за несколько минут до трагической (больше иронической) смерти последнего. Он покинул этот мир нелепо так, как это не должен был тот, кто построил свою «империю», кто сломал морально двух (а может и больше) человек, кто заработал столько денег. По законам всех «жанров» его должны были зверски убить конкуренты, либо его бы настиг инфаркт. Но нет. Михаил сыграл в ящик по собственной глупости, руководствуясь непонятно чем. Новость о его смерти удивила всех, но только не Шуру. Он испытал не шок, а некое облегчение, перетекающее в безудержную радость. Никакой жалости не было, потому что Михаил не заслуживал её и вряд ли когда-либо пытался. Он определённо не думал о своей смерти, жил, работал и наслаждался сперва телом жены, а потом и восемнадцатилетним сыном, не способным сбежать и жить самостоятельно. Безнаказанность. Именно она царила в жизни Михаила, разбаловала его и вселила веру в право распоряжаться чужими жизнями. Наверное, от этого страдали только жена и сын, а прочие родственники погибли до того, как Михаил окончательно потерял голову. Возможно, он убил всех тех, кто мог бы вразумить его. Возможно, произошло и что-то другое. Шура не мог сказать точно, но он даже радовался за тех, кто толком и не пострадал от «безнаказанного» Михаила, что проникал в разумы не только родственников, но и своих подчинённых. С Шурой это произошло частично: он благодаря долгим разговорам по телефону сперва действительно поверил, будто Егор представлял из себя последнюю тварь, возомнившую себя богом из-за наличия толстой пачки отцовских денег. Вот, вроде ничего о «сучности» не говорил Михаил, но его формулировки активно создавали ложный образ человека, которому невозможно проникнуться и каплей сочувствия. Наверное, Михаил просто перевесил свои качества на сына. Однако своеобразное наказание всё же настигло Михаила, от чего на сердце Шуры расплывалось злорадство и ощущение того, что справедливость в мире всё-таки существовала, а не просто описывалась в книгах. Если верить произошедшему — справедливость существовала лишь частично, ведь тот, кто мучил родного сына умер быстро и безболезненно, даже не поняв, что с ним произошло. В добавок он унёс за собой и других людей, не виноватых в том, что какой-то ублюдок перебрал с алкоголем. Вот их Шуре банально по-человечески жаль, но никак не Михаила, которому хотелось повторно переломать каждую кость, а после выколоть глаза и оставить умирать где-нибудь в пустыне без шанса на спасение. Это меньшее, что приходило в голову после признаний Егора, его подробного рассказа о первом разе, произошедшем прямо в день рождение. Говоря об этом Егор не плакал, но руки его и губы мелко дрожали, а сам он постоянно нервно хихикал, стараясь убедить себя в том, что те ужасы являлись сущей мелочью, о которой не стоило думать. Но он убедил в этом лишь себя, но не Шуру, подавлявшего рвотные позывы от некоторых подробностей. Они звучали, как фрагменты из «Лолиты» Набокова, если бы сама Лолита была убеждена в том, что действительно соблазнила Гумберта-Гумберта и сделала его жертвой. Потом пришлось отлучиться, опустошить желудок, умыться ледяной водой и начать объяснять «Лолите» правду. Её принимали неохотно, постоянно отрицали. Теперь одной из причин отрицать реальность у Егора больше не было. Его мозги никто не промывал гнусной ложью, не вынуждал постоянно унижаться и верить в свою беспомощность и никчёмность. От этого Шуру накрывало волной искренней, безграничной радости и желанием крепко-крепко обнять друга (?). Конечно, теперь он был освобождён от «долга» и заиметь возможность самостоятельно распоряжаться своей жизнью. Только сможет ли она приблизиться к определению «счастливая», если учесть, что изначально Егор таковым — счастливым — точно быть не умеет. Ему предстоит долго и упорно учиться и не факт, что он рано или поздно не опустит руки, поняв, что абсолютной свободы не существует. Но это произойдёт наверняка поздно, когда уже Егор распробует на вкус жизнь, где имеет права выбирать без тени страха. Тем более — у Шуры есть большие планы на Егора, точнее, на его способности играть на гитаре, петь под неё и писать самые красивые стихи. Они восхищали и обеспечивали, как минимум, место главного текстовика в группе, а если немного потренировать голос, то Егор станет и солистом. Главное, чтобы он сам этого захотел и перестал нервничать, играя перед кем-то. Но последнее было вполне естественно, если учесть, как «некрасиво» Михаил реагировал на ошибки сына, буквально принудив его бесконечно прыгать до той планки, к которой физически невозможно приблизиться. Шуре предстояло помогать занижать планку Егора, ставить его самооценку хотя бы на колени, а пока она гнила на дне. За эту работу никто не заплатит, вряд ли Егор поймёт, что должен хоть как-то материально отблагодарить. А Шура не чувствовал из-за этого ни злости, ни досады, ни чего-то подобного. Он просто окунулся в проблемы другого человека, вызывавшего желания называет его «близким» и «родным». Его хотелось обнимать, слушать и учить всему новому, уберегая от бед. Возможно, у Шуры имелся обычный синдром спасателя, но он и проблемой не выглядел, потому что оказался направлен на того, кому по-настоящему необходимы помощь и поддержка. Егор же не притворялся, не манипулировал и не устраивал истерик. Он просто беспомощно смотрел на мир «выцветшими» глазами. А ещё теперь Шура официально потерял своего босса и вместе с ним работу. Но это волновало в меньшей степени: мыслями управлял Егор, вращая их вокруг себя. Он въелся а разум, принудил забыть о необходимости искать новую работу. Она не кажется острой необходимостью, пока у Егора проблем — вагон и маленькая. Он сам ни за что не справится, он даже похороны не сможет более-менее прилично организовать и легко поведётся на «помощь» внезапно нарисовавшихся «друзей». Они обязательно потом вытрясут из наивного паренька все деньги и бросят одного гнить где-нибудь под мостом. Шура не мог себе позволить допустить это. Он чувствовал некоторую ответственность за Егора, пусть и работа «телохранителя» потеряна раз и навсегда. Она ушла, а вот чувства к Егору сделались в несколько раз сильнее. Однако сам Егор вёл себя странно. Его будто волновала гибель отца не из-за крепких чувств, преследовавших всю жизнь, а из-за инерции, привычки и непонимания происходящего. Было невероятно сложно поверить в жалость к погибшему, ведь Егор вёл себя преступно обычно, но не улыбался и постоянно спрашивал, как быть с похоронами. Они выглядели для него, как нечто таинственное и невероятно сложное. В принципе, так оно и было у всех: богатых и бедных. Они объединялись в этом вопросе. Но он, судя по всему, всё же частично трогал Егора, которого больше поглотили подробности смерти отца. Со стороны подобное ощущалось как отрицание ошибки родителя, как желание найти виноватого, как отказ мириться с реальностью и желание жить в бесконечных иллюзиях, слащавых и «розовых». Многие постоянно шептались о помешательстве младшего Бортника, о его нежелании брать на себя ответственность и разбираться с похоронами, выплатами семьям пострадавшим и в целом будущем. Лишь один Шура знал — Егор медлил с выплатами и похоронами, потому что толком не умел распоряжаться деньгами и общаться с людьми. Этому Шуре пришлось буквально учить друга (?) всему в самые короткие сроки. Выходило криво и откровенно плохо, потому что Егору было необходимо время, чтобы осознать, насколько важно подобрать правильный гроб, обговорить все дела с полицией, родственниками погибших и людьми, занимающимися похоронами. Злиться на Егора не выходило: он честно старался. Только не хватало времени и опыта в общение с кем-то, кроме двух человек. — И сколько им нужно заплатить? Им не нравится ни один из вариантов, — вымученно произнёс Егор, вяло шевеля губами. Они обкусаны, истерзаны и в некотором роде даже изуродованы. Их либо кто-то очень грубо «целовал», либо сам Егор превратил часть тела в фарш от стресса и попыток утихомирить его. На самом деле, оба варианта казались вполне реалистичными, но ни один из них не нравился Шуре. Того терзало отвращение и невероятная по масштабу жалость к Егору, одновременно сильному, одновременно слабому. — Конечно им не нравится, лев, — Шура помолчал, подумал, стоило ли ему извиняться за обращение не по имени, решил — это лишнее, поскольку Егор никогда не возражал, и продолжил. — Их любимых убил пьяный ублюдок… — Это мой папа, — резко перебил «лев», но возмущение его не звучало искренне, а больше «выдрессировано». — Это для тебя он папа, а для тех несчастных — последняя тварь, — Шура ловко подавил желание огрызнуться. Напомнить, что делал Михаил, сколько жизней он испортил из-за своих желаний. — Он убил их любимых, я повторяю. Ты должен поставить себя на их место, если хочешь понять, почему они недовольны и так реагируют на тебя. Я уверен — половина, если не все, хотят отомстить, но не могут, потому что твой отец мёртв. — Я уверен — он не хотел никого убивать… Это всё было случайностью! Ну… Ну как можно этого не понимать? Папа был пьян, он не мог понимать, что делает! — Егор повысил голос, оправдывая родителя. Шура смотрел в глаза напротив и неожиданно отметил: серость разбавилась голубизной, будто все произошедшие события не разломали окончательно, а только «оживили», вдохнули любовь к существованию. И «новый цвет» натолкнул на понимание — «лев» оправдывал не отца, а себя, потому что ощущал вину за произошедшее. Понятное дело — остановить пьяного сильного мужчину невероятно тяжело, но разве вине это объяснишь? Шура по себе знал — сгорать от сожаления можно и с анализом ситуации. — Но он по-прежнему остаётся убийцей и насильником, лев, — строго проговорил Шура. — Я понимаю твою привязанность к нему, но давай посмотрим правде в глаза? Твой отец тут — не жертва, а виновник смертей. «Лев» стушевался, но снова перебивать не спешил и внимательно слушал, кусая измученные губы. Они снова стали кровоточить, что заставило мелкие красные струйки катиться в рот и на подбородок. Наблюдать за «успокоением» было тяжело и больно. Это и побудило Шуру протянуть собеседнику салфетки. Тот благодарно кивнул и принялся вытирать рот. Кровь пачкала салфетки, впитываясь в белую поверхность. — Он для тебя самый-самый, но это не убавляет его ошибок, — Шура старался собраться с мыслями. — А близкие погибших потеряли своих дорогих людей, тут никакие деньги не помогут убавить горе. Понимаешь? — Но при этом они продолжают требовать деньги и постоянно плеваться на любые суммы… Где тут логика? Я не понимаю, что делаю не так! Я из-за всех сил стараюсь быть хорошим и терпеливым, но ничего не получается: они постоянно недовольны, — обречённо вздохнул Егор, закончивший вытирать несчастные губы салфеткой. — Ты правильно всё делаешь, просто тут никакой логики здесь есть одни эмоции и обиды, — Шура положил ладонь на худое плечо «льва». — Эти люди злятся, грустят и скучают, они банально не знают, что им делать. — Но зачем тогда мне нервы трепать? Чем я это заслужил? — В каком-то отчаянии спросил Егор, прикрыв лицо ладонями. — Ничем, — быстро, без лишних раздумий ответил Шура. — На тебя просто легко сорвать злость и обиду. Ты позволяешь это, вот люди и пользуются… Я бы на твоём месте стал отвечать более грубо, чтобы люди меньше борзели. Понятное дело — у них горе, но и у тебя умер отец. А люди ведут себя так, будто ты виновен в смерти всех четверых. Ну вот разве ты мог хоть как-то повлиять на взрослого мужика? А в качестве ответа прозвучало тихое и робкое угуканье. Его невозможно было назвать уверенным. Тут Шура глубоко задумался, а почему это Михаил вдруг, будучи пьяным, залез в машину? Почему Егор выглядел так, словно даже не старался остановить отца? Понятное дело — Егор мог испугаться, но в подобной ситуации необходимо хотя бы постараться уменьшить вероятность возможной катастрофы. Шура вновь заглянул в голубые глаза и увидел в них странный блеск. От него по спине пробежал табун неприятных мурашек, а в горле появился противный ком, пока в голове принялась вертеться рой мыслей: «Это он подстроил всё… Непонятно, как он это сделал, но всё-таки сделал. Он боится не за очернение репутации отца, а за то, что правда раскроется. Ты, Шура, прямо сейчас говоришь не с невинным парнем, а с настоящим убийцей. Ты должен бежать, пока этот ненормальный не решил убить тебя!» И Шура — как настоящий идиот — никуда не ушёл. Он отмёл мысли о виновности Егора, взял того за «шиворот» и потащил разбираться с самыми большими на данный момент проблемами. Сперва пришлось обсуждать все вопросы с родственниками жертв. Тут Егор явно сорвался и в непривычной для себя манеры потребовал за минуту принять решение о сумме и заткнуть рты. Сперва люди возмущались, но поняв, что этим ничего не добьются, соглашались на предложенные суммы. Взгляды были злобными, а у Егора — холодным, потому что ему по большей части казалась безразличной судьба всех этих семей. Дальше предстояло столкнуться с похоронами, где даже Шура со своим опытом оказался оленёнком, застрявшим посреди заледеневшего озера. Всё приходилось делать по большей части интуитивно, полагаясь на удачу и честность посторонних людей. А ещё пришлось объяснять Егору, почему он не мог увидеть перед похоронами. Он утверждал, будто продемонстрировать всем присутствующим остатки Михаила, являлось необходимостью, ведь «иначе невозможно попрощаться с погибшим, через гроб он ничего не услышит». Успокоился Егор лишь тогда, когда Шура влепил ему хорошенького подзатыльника и эти «отрезвил», вернул в реальность. Егор рассеянно похлопал глазами, поджал губы, оглядел «фарш», который совсем недавно был человеком, и прикусил язык, отступив назад. Складывалось ощущение, будто «лев» впервые увидел труп родителя и вновь вошёл в стадию отрицания реальности, позабыв всё, что произошло ранее. — Чёрт… — Он обнял себя за плечи, затряс головой. А после нервно рассмеялся, вводя в ступор окружающих. — Лев, тебе плохо? — Шура подошёл к другу (?), чьи губы приобрели неестественно бледный оттенок. — Может выйдешь? — Нужно же всё обговорить… — Егор прикрыл рот ладонью, явно сдерживая нарастающие рвотные позывы. — Я всё сделаю, а ты на улицу шуруй, а то сейчас заблюёшь весь пол, — Шура осторожно взял собеседника за плечи и повёл его в сторону выхода. — Ты свежим воздухом подышишь, а я всё по красоте сделаю, обещаю. И Егор наивно поверил, ушёл на улицу, а Шура постарался обговорить все вопросы и при этом не сойти с ума. Пугал не сам факт скорых похорон, не возня с трупом, не возможные колоссальные траты, а то, что Михаила будут провожать, как самого честного и в целом идеального человека. А он, между прочим, довёл до самоубийства жену, вероятно — истребил всех родственников, и в добавок ко всему насиловал сына. Михаил заслужил гнить в навозной яме, без памятника, венков и гроба. Они нужны нормальным людям, а не тварям. Жаль только Егор не согласится с этим утверждением из-за ненормальной любви к отцу, желания оправдывать его до потери пульса и убеждениями, что отказывались выходить из головы. В машине Егор сел на водительское сиденье, крепко сжал руль, толком не уточнял никаких подробностей и принялся расспрашивать о молодости Шуры, напрочь игнорируя труп отца. Такое сперва вогнало в неприятное удивление, а после в расслабление, ведь слова вполне могли послужить защитной реакцией и желанием отвлечься, погрузиться во что-то отвлечённое. Оно обязано было быть лёгким и весёлым, но в голову Шуры ничего подобного не подкрадывалось, от чего он беспомощно открывал рот. — Давай заедим куда-нибудь поесть? Давай? Папа больше не будет нам мешать… Его нет, и долга тоже нет! Мы теперь можем не бояться и делать всё, что только нам в голову взбредёт! — Быстро-быстро лепетал Егор. Его поведение сильно-сильно пугало: обычно он не говорил настолько быстро даже в те моменты, когда по-настоящему любил тему обсуждения. Замешательство принялось грызть Шуру. Он думал, но никак не мог найти объяснений чужой панике, смешанной с попыткой отвлечь от самых главных вопросов. Обычно так себя вели дети, которым надоедало учить скучную математику, и они стремились найти способ отвлечь и себя, и родителей. Только вот Егор давно перешагнул детство и нервничал явно не из-за скуки, а из-за страха. Вряд ли тот был вызван видом мёртвого отца, потому что «встречи» с ним происходили и раньше. Здесь замешано нечто другое, склизкое и горькое в своей правде. Шура не решался отвечать, а Егор всё сильнее и сильнее вдавливал педаль газа в пол, от чего стрелка, показывающая скорость, неумолимо наклонялась вправо, медленно перетекая с двадцати километров до сто двадцати. Ещё пара секунд, и Егор нарушит всевозможные правила дорожного движения, не впишется в поворот или собьёт кого-нибудь, или просто спровоцирует аварию, в ходе которой умрут буквально все. Нет. Шура не имел никакого права этого допустить! В нём билось стремление уберечь «маленького льва» от опасности, дать ему выйти, пусть и е на «белую дорогу», но хотя бы на «светло-серую». А сейчас всё катилось коту под хвост. Сейчас Шура не исполнял «клятву», данную самому себе. Сейчас он позволял Егору приближаться к могиле. Сейчас могло всё закончится, некрасиво, на эмоциях быстро и так глупо — Егор! Ты слишком быстро едешь! — Шура не заметил, как его голом резко перешёл на испуганный крик. Не заметил вопля Егор, будто подражая своему спутнику, он сверлил пустым взглядом пустоту, давил на газ и нервно улыбался. Губы растянулись в гримасе гнева, отчаяния и страха, но никак не веселья. Вряд ли Егор сейчас в полной мере понимал, что он творил, куда он мог завести себя и своего друга (?), насколько сейчас напоминал отца. Да, сейчас Михаил будто пробрался в тело сына, чья кожа приобрела неестественно бледный оттенок, а в глазах поселилось нечто тёмное, недоброе и «ядовитое». Оно застелило голубую радужку серой пеленой, от чего взгляд сделался неживым, будто он принадлежал трупу. — Лев, мать твою! — Шура кричал в чужое ухо, а потом машину резко занесло в сторону, что и стало причиной болезненного столкновения с дверью. — Чёрт… Лев! Быстро останови машину! Ты нас обоих сейчас прикончишь! — Наверное, — не своим голос отчеканил Егор и помчался вперёд. — Шура… А, Шура, а ты же у нас буддист? Этот вопрос звучал бы нормально во время разговоров за чашкой чая, но не сейчас, когда жизнь висела на волоске от смерти. Что-что, а вступать в «клуб двадцать семь» Шура не планировал. У него столько планов на жизнь, и половина из них плотно связана с Егором, его стихами и голосом. Глупо лишаться всего из-за истерики, помутнений рассудка и простого отрешения от ситуации. Необходимо спасать положение. — Егор! Егор, дебила кусок! Сейчас же тормози, ты, хоть понимаешь, что творишь?! — Шура старался убедить голосом. Применять физическую силу совершенно не хотелось. Конечно, рядом сидел не Боря, бить которого стало привычкой, а, чёрт его во все щели дери, Егор — «маленький лев», заставивший ненавидеть жизнь чуть меньше. На него банально не поднималась рука, а в голове пульсировал стыд, что, плюясь шептал: «Ты серьёзно собрался избивать человека, которого истязал родной отец? Ты собираешься стать тем, кто вонзит нож в спину? Хочешь, чтобы «лев» ассоциировал тебя со своим папашей? Тогда бей!» — Ты же веришь, что после смерти все люди перерождаются?! Да?! Значит — и мы с тобой переродимся где-нибудь далеко-далеко отсюда! Нас ничего не будет сдерживать… Мы будем свободны! Вот, я буду пустынной лисой, а ты котом… И жить мы будем в доме какого-нибудь богатого хрена, который тоже насилует своего ребёнка! А мы будем сидеть в стороне, есть корм и смотреть, как этого ребёнка имеет во все щели родной отец! Ребёнок будет верить, что всё хорошо, а нам будет не до этого! Давай переродимся? Вот прямо сейчас переродимся и будем счастливы! — Егор бредил, нёс пургу, пусть не пил и не употреблял наркотиков. — Что ты несёшь?! Какое перерождение, Егор?! Мы тут живы… На кой чёрт нам новая жизнь?! — Шура сгорал от желания ударить собеседника, чтобы «вправить» ему мозги и принудить нормально думать. Только… Только вот… Рука не поднималась, а горло сжалось, не позволяя вымолвить и слово. Егор же и не думал останавливаться или хотя бы сбавлять скорость. Машину трясло, она, казалось, выла — как бешеная лиса — а Шуру мотала из стороны в сторону, как тряпичную куклу. Он впервые в жизни возненавидел себя за привычку не пристёгиваться. Ремень сейчас бы не дал биться о двери и позволял бы относительно спокойно говорить. Пришлось взять себя в руки и сделать всё, чтобы, наконец, пристегнуться. Это служило некой подстраховкой на случай аварии. С ремнём есть шанс хотя бы не умереть, с ремнём не будет так страшно, с ремнём выйдет лучше думать, с ремнём Шура перестанет ощущать, словно его жизнь находится в чужих руках. «Борьба» с дрожащими от ужаса руками продлилась всего несколько секунд, но мозг растянул их до минут. Ремень был застёгнут, но облегчение не спешило принимать в свои крепкие сладкие объятия, упорно игнорируя Шуру. А от него прямо сейчас, между прочим, зависели жизни, как минимум, двух человек. Резкая решимость ударила в голову, когда воображение нарисовало картину того, как будут выглядеть его — Шуры — похороны. Это ввело в настоящий страх, перетёкший к стремлению жить и добиваться этого любой ценой. Приплывшая решимость придала силы, чтобы потрясти Егора за плечи и во всё горло заорать ему на ухо: — Я не хочу, чтобы мы сдохли сейчас! Остановись сейчас же! Остановись! Ты сейчас не лучше отца… Егор, лев! Резкое торможение. Тело Шуры по инерции подалось вперёд, но ремень не дал вылететь из окна. Сзади послышались сигналы от чужих автомобилей, вой полицейских сирен. Сердце было готово с минуты на минуты вырваться из груди и сбежать непонятно куда. Шура «удерживал» его, смотрел на Егора, чей взгляд сделался ясным, и истерично улыбался. «Я выжил… Я сейчас жив… Мы сейчас оба живы! Мы живы!» — крутилось у Шуры в голове. — Это я посадил его пьяным за руль, — с непонятной интонацией сказал Егор, облокотился о сиденье и прикрыл глаза. Полицейские машины подъезжали, а страха Шура совершенно не ощущал: он отступил. А новость о косвенной вине Егора в смерти его отца мало волновала. Она была неудивительной. Вполне естественной и ожидаемой. Только вряд ли её возможно доказать полицейским, да и Шура не собирался. Ему и так предстояла не самая приятная беседа со «стражами порядка», а ещё махинация с чужими деньгами, чтобы наказание свели к нулю.***
Я даю людям возможность говорить, а что сказать — решают они. Дисана Кумыкова
Разговоры, взятки, обман, снова взятки и фальшивые улыбки — это всё сопровождало Шуру и его «льва» несколько дней к ряду. Похороны потому пришлось отодвинуть на более поздний срок, ведь более важным оказалась цель обеспечить безопасность и избежать и суда, и тюремного заключения. Последнее Шура с горем пополам смог бы пережить: он привык к плохой жизни, умел более-менее постоять за себя и мог в необходимых ситуациях использовать харизму и подвешенный язык. А вот Егор даже с продавцами-консультантами говорить толком не умел, да и физическая форма после перелома не подходила под эпитет «сильная». В тюрьме Егор бы не смог выжить, нет, он сумел бы приспособиться к самым вшивым условиям, но вряд ли бы остался целым и готовым бороться за лучшее. В любом случае, помогла удача, что вовремя проснулась и натолкнула на тех, кому намного-намного важнее деньги, чем справедливость. Вместо жгучего и липкого отвращения к системе правосудия по телу расплылось облегчение. Во многом оно вызвано отказом Шуры от маски «самого честного и единственного осознанного человека». «Лев», сам того не понимая и даже не зная, помог Шуре принять свою сущность, мало чем отличающуюся от тех, что он раньше презирал, высмеивал и ненавидел. Принимать себя со всеми пороками, оказалось приятно и частично забавно. «Смешинка» заключалось в том, что Егор в упор не замечал его — Шуры — недостатков и продолжал ровняться, подражать и спрашивать советов, полностью доверяя. Тут просыпалось раннее желание окунуть «избалованного мальчишку» в суровую реальность, разбить его розовые очки стёклами внутрь, а после хорошенько избить, чтобы показать, какой несправедливой бывает жизнь. Тогда бы Егор понял — никому нельзя доверять, в том числе и тем, кто когда-то помог. Жестоко ли подобное? Определённо да. Заслужил ли Егор подобного предательства? Нет, конечно. Не его вина, что Шура продолжал на подсознательном уровне завидовать. А как не завидовать? Невозможно было избегать данного чувства, когда перед твоими глазами чужие деньги «отмазывали» от тюрьмы. Правда, Шуре удалось взять себя в руки и вспомнить, что стало причиной огромного состояния Егора. Вот, имелись у него пачки «хрустящих» денег, а социализации, счастья и «целостности» — нет. Он казался «не ломанным», а просто забитым и вечно витающим в облаках. Однако Шура знал правду — «лев» просто видел в каждом мужчине за тридцать черты Михаила, ожидал, когда спокойный тон перерастёт во властный, а руки из карманов переместятся на его — Егора — плечи. — Ты же понимаешь, что не каждый мужчина хочет тебя ну… того… Ты понял, — сказать прямо «трахнуть» не выходило из-за неловкости и понимания того, насколько это слово звучало бы мерзко из-за контекста. Вообще, говорить о взглядах на людях сейчас, когда удалось только-только уладить все дела с полицией, не самый лучший вариант. Так, сейчас было бы намного-намного важнее выяснить, что нашло на Егора тогда за рулём. Ответа не было, поэтому вёл машину Шура, пристегнув и себя, и Егора. — Понимаю, но мне… Ну я не могу не думать об этом, — он прикусил кончик языка, опустил голову и тяжело вздохнул. — Не надо говорить, что я должен меньше о себе думать, я и так в курсе, что не самый красивый, но мне просто постоянно кажется, будто меня будут опять лапать. Это… Это как собака укусит, и ты будешь думать на других собак, даже если они будут самыми добрыми и безобидными. Понимаешь? Шура коротко кивнул и остановил машину возле светофора. Согласие было искренним, пусть Шура и не до конца понимал своего «льва». Наверное, потому что у его — Шуру — никогда не кусали собаки, от чего он их не боялся, да и мужчины не насиловали. Тут определённо играло роль огромное везение, и именно оно не давало в полной мере понять человека, подвергшемуся сексуализированному насилию. Внутренний голос пренебрежительно шептал Шуре: «Егор слишком драматизирует… Ну изнасиловали его в восемнадцать, и что с того? Не убили же! Многие живут дальше, а этот всё убивается!» В противовес шло и резкое понимание того, что Шура сам не знал, как бы вёл себя на месте «льва». Да и обвинять его в слабости глупо, если учесть, что никто не учил его быть сильным. — Но ты можешь постараться не так шугаться? — Шура мысленно дал себе пощёчину, вспомнив, как в детстве после первой драки избегал всех высоких ребят, успокоиться удалось далеко не сразу. — Нет, забудь… Просто попробуй помнить, что я не позволю никому трогать тебя, хорошо? Буду твоим телохранителем — Спасибо, — коротко ответил Егор, наклонив голову на плечо и сверля дорогу прояснившимся взглядом. Тот больше не пугал, не выглядел так, словно в Егора вселился дух мёртвого отца. Это дарило спокойствие, но своеобразное и ненормальное, если учесть, что буквально несколько часов назад Егор чуть не убил и себя, и Шуру, а ещё признался в косвенной вине в смерти родного отца. Все эти факты отпугнули бы здорового человека и принудили его бежать, куда глаза глядят, пока ноги не отсохнут. Правда… Правда Шура здоровым психически никогда не был: его тянуло на сомнительных личностей, нет, его манили те, для кого он мог стать героем. Это же так приятно — просто жить и автоматически восхищать одним лишь своим существованием человека, особенно если тот представлял из себя не простую тряпку, а более-менее цельную личность. Егор как раз идеально подходил под это определение. — Ты только скажи, что на тебя нашло тогда в машине? Почему ты так распсиховался и чуть не убил нас? — Шура из-за всех сил старался говорить ровно и спокойно, чтобы не отпугнуть Егора и не нагнать на того ненужные эмоции. — Я просто… Просто будто ото сна очнулся и понял, что произошло с моим папой… — Егор нервно хихикнул. — Я и раньше видел, что от него остался фарш, но только сегодня понял, что это произошло из-за меня. Егор испуганно и настороженно глянул на собеседника, чьё лицо оставалось невозмутимым. Во многом, потому что Шура ожидал от своего «льва» именно убийства, косвенного или прямого, но всё равно убийства Михаила. На самом деле, эти мысли грели и вызывали лёгкую улыбку от понимания восторжествовавшей мести. Непонятно было только, как именно Егор повлиял на отца, но страх по-прежнему не грыз. Естественно. Что-то подсказывало, что Егор никогда не убьёт своего спасителя, даже если тот в один момент предаст и морально растопчет. А ещё в Шуре взыграла излишняя самоуверенность. — Ты его за руль посадил, что ли? — С лёгкой беззлобной усмешкой спросил Шура, внимательно следя за дорогой. — Фактически — да, — Егор шептал, будто его могли услышать посторонние. — Он пришёл с работы уставший. Стал намекать на «долг», и меня накрыло… Я не знаю, что на меня нашло, но я стал флиртовать с ним в ответ, предложил выпить вместе, и папа согласился, — Егор по привычке попытался надавить на педаль газа, но наткнулся на пустоту и тихо охнул. — Я почти не пил, а папа вливал в себя вино, как ненормальный… Он тогда был очень уставшим и не мог никак расслабиться. Бывает же такое? Шура согласно кивнул, оказывая молчаливую поддержку, так необходимую человеку на своеобразной исповеди. — Он закончил пить, стал лезть ко мне, и я почему-то предложил устроить «эксперименты» и купить что-то новое в магазине… Не в продуктовом, а в том, который «восемнадцать плюс». Папа согласился, и я понял, что провожаю его на «тот свет». Я мог бы остановить его, но вместо этого просто помог сесть в машину и поцеловал на прощание. А потом узнал, что папу размазало в фарш, — «лев» шумно проглотил скопившиеся слюни. — И знаешь, что? Мне не стыдно, но страшно… Когда я снова увидел труп, мне показалось, что папа шевелится и говорит, что я во всём виноват… А я не могу не представлять, как это месиво шевелится и ползёт в мою сторону. А тогда, в машине, мне казалось, что за нами ползёт фарш из моего папы, и я обязан сбежать от него любыми способами, даже если придётся умереть. Ничего удивительного для себя Шура не услышал. Он только убедился в правильности своих мыслей и даже обрадовался этому. Он не думал разрывать связи с Егором, не думал сдавать его полиции, не думал выгонять из машины. Вместо этого Шура съехал на обочину и крепко-крепко обнял своего «льва». Тот не плакал, а лишь обнимал в ответ, прижимался и шептал нечто неразборчивое, отдалённо напоминающее «прости меня». Прощать было не за что, потому что Лев ничего плохого в рамках мировоззрения Шуры не сделал. — Прощаю тебя, Лев… Лёва, у нас с тобой ещё много всего впереди, — всё же сказал Шура и позволил себе поцеловать спутника в лоб. Невинно так и естественно. Егор, нет, теперь уже Лёва не стал возражать.***
