Ёлочный сок

***

Я не знаю, куда попадают люди

после смерти, но я точно знаю, где

они остаются. Те, кого ты любишь,

всегда с тобой.

Неуходи (Non ti muovere)

      Солнечные лучи пробивались сквозь цветное стекло, заказанное у французского мастера, жившего недалеко от Москвы, птицы начинали подавать голос, будить тех, кто ещё лежал в своих мягких постелях и наслаждался флёром приятной дрёмы. Во всём имении было преступно тихо, будто кто-то умер и люди, обитавшие в этих стенах, боялись издать и звук, ибо это могло привлечь призрака прошлого, что своими иллюзиями нагоняли воспоминаниях, от коих обычно бегут галопом.       Не спал, казалось, лишь Лёва — лежал в кровати, внимательно рассматривал спину князя, покрытую россыпью родинок, шрамов и паутинкой тонких, полупрозрачных морщин, будто блестящих в свете солнечных лучей, погрузиться в сон не давали тревожные мысли о возрасте князя Александра, которому уже сегодня переваливало за пятьдесят, а это означало, что смерть подкрадывалась ближе, скаля отвратительно белые зубы. Если хорошо призадуматься — можно было сделать препечальнейший вывод, согласно которому смерть поджидала людей буквально на каждом году жизни: на тридцатом, первом, пятом, сто пятом… Люди были существами непредсказуемыми: могли создавать удивительные вещи, разрушать мир вокруг себя, порабощать себе подобных и неожиданно покидать мир живых, вонзая этим нож в спины ближних.       Люди оказались настолько сложными, что Лёва, прибывший на пропитанную грехами землю много лет назад, не научился разбираться в личностях, каждый раз удивлялся их разнообразию и всё больше переживал, что однажды его князь не откроет глаза. Это определённо рано или поздно случилось бы, но Лёва осознавал простейшую истину — к ожидаемому исходу он никогда не будет готов, уж слишком он очеловечился, проникся, полюбил и слился душой во едино с человеком, смертным существом, способным опуститься до беса, но не возвыситься до ангела, максимум — остаться минимально грешным и попасть в пропасть меж адом и раем.       Князь Александр рвано вздохнул, но не проснулся, а Лёва чуть напрягся — испугался, что тот вздох мог быть предсмертным. Всё же с годами Лёва становился всё большим параноиком, чем раздражал большинство знакомых, крепостных, но не князя Александра, тот находил беспокойство за себя несколько забавным и в некотором роде красивым, тешил этим своё эго и убеждался, что необходим существу, прибывшему с рая на землю. Сам Лёва порой ненавидел тот факт, что для «эксперимента» (или ради странной садистской шутки?) его послали в мир людей, где довелось испытать много хорошего и много отвратительно болезненного. Так, земля встретила ангела не распростёртыми объятиями, а тесной железной клеткой, тяжёлой ржавой цепью и «выставкой», где довелось стать главным экспонатом, на который все глядели с жалость, но которому никто не желал помочь.       Спустя годы Лёва узнал, что люди склонны к жалости, но не склонны к действию, им проще с видом гениев рассуждать о том, как важно сострадание, чем реально его проявить, протянув руку помощи нуждающемуся. А Лёва, сидевший в той проклятой клетке, превратившийся в развлечение для зевак, испытавший ворох горьких унижений, как никто иной нуждался в помощи кого-то сильного и небезразличного, он устал слышать «как жаль», он устал существовать, осознавая, что в мире людей не являлся ничем большим, чем просто причудливой зверушкой. На его шее висел тяжёлый металлический обруч, где было грубо выцарапано «Ангелъ», крылья оказались туго перевязаны верёвкой, так как владелец «выставки» до безобразия боялся побега.Удивительно, что он смог согласиться на сделку с князем Александром, решившим не пусто жалеть, а, действительно, помочь — выкупил, забрал в имение, приказал слугам отмыть, вызвал потом лекаря, озвучившего неутешительный итог, гласящий, что повреждения крыльев настолько сильны, что летать снова уже не получится. В тот момент Лёва легко принял этот факт, ибо страх пронизывал волокна мышц, в том числе и язык, от того и говорить не выходило, оставалось наблюдать волком и щурить глаза.       Птицы начали петь, но тоскливо и жалобно, будто кого-то потеряли, оплакивали. Лёва сочувствовал им, но не хотел понимать — это бы означало, что он сам оторвал от души кого-то близкого, проводил тогт в мир иной и остался глупо молиться в надежде на то, что Господь окажется милосердным и не станет отправлять князя Александра в ад.       Было бы ложью заявить, что князь Александр никогда не грешил, всегда исправно соблюдал заповеди и молился каждый день. Нет, он — князь Александр — как и все люди был падок до денег и развлечений, да с годами изменился, стал мудрее и сдержаннее, но по молодости не чурался бродить по борделям, играть в карты и осквернять тело алкоголем. Это было прекрасно известно Лёве, он порой даже ненавидел своего спасителя, ведь тот по юношеству сделал всё, лишь бы его никогда даже не стали рассматривать как вероятного кандидата в рай.       Туда не мог попасть и Лёва — перед прибытием на землю ему сообщили, что любой ступавший на неё ангел сразу становился грешным.Однако смертностью подобное не грозило, так что выходило так: Лёва обречён вечно скитаться по людскому миру и учиться существовать без своего человека, ставшего смыслом и, можно было сказать, новым богом, что ради шутки или эксперимента не погнал бы в мир, где царили опасность и разруха. Князь Александр не выносил жестокости и чужих страданий, наверное, потому и спас тогда Лёву и поселил его в своём имении на правах практически супруги ну или «очень близкого друга», которому сперва отвёл отдельную спальню и которого сильно позже пустил себе в постель, подарив самых нежных поцелуев, ласковых прикосновений и тихих, но искренних «люблю» по утрам и перед сном, который мог стать последним.       Без крова после кончины князя Александра Лёва точно не останется: согласно завещанию, все владения перейдут ему. Однако это разрывало сердце: зачем были нужны все этим просторы, если не удастся разделить их с князем Александром, почувствовать его дыхания, коснуться его руки, поцеловать его губы. Только он имел смысл. Возможно, на земле Лёва сделался излишне сентиментальным и нежным, стал больше печься о чужих судьбах и отдавать каждую крупицу себя тем, кому безгранично доверял и мог присвоить слово «близкие». Там, на небе, он предпочитал держаться стороной ото всех и изредка перекидываться словами с сородичами. Они называли его «дефектным», наверное, потому именно его выбрали для эксперимента.       Крылья немного дрожали от напряжения и будто требовали прикосновений князя Александра, чьи пальцы могли успокоить и доставить удовольствие, они никогда не причиняли боли, какими бы страшными ссоры не были бы, как бы сильно Лёва порой не нарывался, переступая границы дозволенного. На удивление, князь Александр всё равно оставался терпимым и не давил, хотя мог и имел на то всевозможные права. Никто бы, в том числе и сам Лёва, не стал бы его осуждать. Он порой себя сам ненавидел и хотел хорошенько так ударить.       Например, сейчас, когда тревожные мысли лезли в голову и жадно пожирали сознание, противно чавкая и причмокивая от удовольствия. Лёва сходил с ума, был готов вопить во всю глотку и рвать на себе и перья, и волосы, ведь осознание скорой смерти князя Александра не покидало, а усиливалось с каждой секундой, больно кусая.       Князь Александр умрёт, потому что он смертный.       Лёва не сможет его спасти, потому что тот смертный.       Это нормально, потому что князь Александр оставался смертным.              Таковой была жизнь смертных.       Принять её Лёва не мог, отказывался, отчаянно искал пути решения в книгах, муштруя огромнейшую библиотеку семейства Уманов и ничего там не обнаруживая. Даже известия о неком философском камне не утешили — то было простой уловкой старого мошенника, решившего запомниться потомкам любым способом и даже столь отвратительным. А ведь Лёва до последнего отказывался верить в то, что философского камня не существует, потому продолжал и продолжал жалкие попытки воссоздать его, терпя вечные неудачи.       «Не хорони меня раньше времени, душа моя» — говорил князь Александр, когда обнаруживал своего ангела рыдающим из-за очередного «приступа осознания». Князь Александр оставался терпеливым и переживал за вечно живущего Лёву больше, чем за свою скорую гибель. Ну или таковой она была конкретно для бессмертного существа, а не для того, кому отводилось определённое количество времени, а на большее и не оставалось возможности рассчитывать.       — Я всё ещё не умер, — подал голос проснувшийся князь Александр и украдкой посмотрел на обеспокоенного ангела.       Тот мягко улыбнулся:       — И я очень рад.

***