Тайное желание

Великая сила — самовнушение. Если человек способен перестроить свой разум его ничто не сможет сломить. Пользоваться этим можно и нужно, главное без фанатизма, иначе есть риск перепутать с силой, не менее великой, но губительной — самообманом. Мысли материальны. Если очень хотеть и верить всем сердцем — так и будет Для него смысл пословицы «не буди лиха, пока тихо» заключался в том, что если человек живёт без неприятностей и напастей, то не надо необдуманными действиями и словами искать приключений. Со времён античности омела была символом жизни и защитным талисманом. И символом Чарли, который всегда берёг его. Особенно в некоторых случаях. Это противозаконно. Или, скорее, так и должно быть. Но, к сожалению, это не тот случай, и именно поэтому ему приходится сталкиваться с неистовым стояком каждую ночь, потому что его друг, единственный из всех людей вокруг, настаивает на том, чтобы дразнить его до чёртиков своим чертовски ужасным из-за греховно аппетитного на вид внешним видом. Чарли Уильямс, который сложен как девушка по своей хрупкости и тонкости и, без сомнения, самый мужественный парень во всей их команде, двигается даже не как девушка. По правде говоря, на самом деле не имеет значения, двигается он или нет. Когда он стоял рядом, он не стоял прямо, как подобает настоящему солдату. И хуже всего то, что это работает.Но неподвижный Чарли всё равно лучше движущегося Чарли, потому что, хотя вы чертовски завидуете первому и, возможно, даже немного возбуждаетесь от него (потому что, черт возьми, эти бедра не человеческие), второе абсолютно губительно. Есть причина, по которой в армии приказывали Чарли всегда бежать в конце группы, когда им нужно делать круги. И это, конечно, не для того, чтобы Стивен не отставал, хотя сам Чарли, похоже, придерживался такого мнения, а скорее для того, чтобы он не отвлекал остальных. При обычных обстоятельствах никого бы не беспокоило, что кто–то вроде чарли — не мускулистый и не слишком привлекательный — бежит перед ними, но это Чарли, и в этом-то и проблема. Он не бегал или разгуливал — как любой другой мужчина или женщина в армии, он покачивался. Выглядело очень чувственно и эротично. И в самом деле, кто на земле захочет заводиться, наблюдая за бегущим мальчиком? Правильно, только извращенцы. Внезапный стояк — это не самые неприятные последствия, с которыми приходилось иметь дело, настоящая проблема — это грязные мысли, которые непрошеною вторгаются в мозг и отказываются покидать его снова. И вместо того, чтобы со временем их становится меньше, их становится всё больше и каждая из них грязнее предыдущей. Подводя итог: быть в команде с Чарли Уильямсом — это ад. По крайней мере, он не единственный, кому приходится страдать от этого, поэтому он знает, что всё это происходит не только в его воображении. Не имеет значения, мальчик ты или девочка, гомо- или гетеросексуал, старый или молодой, женатый или холостой, вышестоящий или какой-то подчиненный, злой или милый. Какого хрена тут радоваться, когда натуралу постоянно снятся эротические сны о другом парне, но многим людям приходится хуже, чем ему. Например, Аластор, который, как всем известно, асексуал, и постоянно концентрирует всё своё внимание на самом себе, но как только Чарли тоже появляется на фотографии, упомянутое внимание делится между ним и любовным увлечением Аластора. И, блин, он разозлился из-за этого. Ещё одна жертва, и, вероятно, дольше всех страдающая из них, — Стивен. Можно сказать, что причина, по которой он так сильно потеет, почти никогда не разговаривает и почти всегда стоит немного позади Чарли, заключается в его застенчивой собранности и готовности работать. Но это не совсем так. Парню не может не хватать какой-либо самостоятельности, но он скрытый извращенец. Потому что, как только он считает, что за ним никто не наблюдает, он всегда пялится в одну конкретную точку: на бёдра своего лучшего друга. Даже всегда невозмутимую Елизавету это не щадит, потому что всякий раз, когда представляется возможность, она внезапно находит повод пялиться на Чарли (как и любого другого члена их команды). Было бы даже не так жутко, если бы пялился только Стивен, но нет, все это делают, совершенно не стыдясь. Стивена Чарли уже спалил однажды. Когда он пришёл инспектировать новых курсантов и получил прекрасный вид на друга, сражающегося с новичком в рукопашном бою, единственное, что он мог делать почти минуту, это стоять рядом со старшим инструктором и смотреть. Так что хотя пьяница был худшим из поклонников чарли, был другой, ещё более смелый, но менее очевидный (только для чарли), чем он. Маро использовал любую возможность, чтобы заполучить Уильямса в свои руки во время тренировки. Если бы это был кто-то другой, он бы накричал на него или заставил страдать каким-нибудь жестоким способом в наказание за что-то сделанное не так, но когда Уильямс был виновником, он всегда находил время, чтобы физически показать ему, что он сделал не так. И поскольку Стивен тогда выступал в качестве инструктора и к тому же чертовски пугающего, никто ничего не мог сказать против этого. Но когда кто-то другой пялился на Чарли — это заставляло его зеленеть от зависти каждый божий день, и именно поэтому весь возможный контингент воздыхания на Чарли решил, что он самый невыносимый из всех глупых взрослых. В любом случае, очевидно, что нет решения проблемы, что является действительно огромной проблемой. В конце концов, как он вообще может заполучить симпатичную девушку, когда всё, о чем он может думать, — это чувственное покачивание этих красивых бёдер? «Земля» — это символ народов, пребывающих в духовно-«безвидном», духовно-безликом состоянии, имеющих толь­ко плот­скую, чув­ст­вен­но-эмо­цио­наль­ную при­ро­ду мышления и живущих сугубо материалистическим образом жизни, удовлетворяющих только земные, тварные интересы, исполняющих греховные запросы плоти. Чарли не был таким, поэтому и ассоциировал его Стивен с омелой — цветком, никогда не касавшимся земли. Только вот не знал он, когда Чарли потерял все эмоции, и стал копией надменной красавицы, Снежной королевы — интеллектуалом с ледяным сердцем. В её сердце нет места любви, вере, огню — только холодный расчёт. Он стал таким же холодным как и она. Когда Чарли только начинал, ему уже были известны такие факты, не являвшиеся откровением, что работники политической и правоохранительной сферы оказываются ворам, насильниками, грабителям, убийцами и другими статьями. Благо все помнили и пережили эпоху министра внутренних дел, считавшего — что коль там попадаются негодяи и сволочи, то она насквозь плохая и гнилая, и необходимо немедленно её всю поголовно обновить. Благо, не получилось повторения той истории, когда в систему пришли партийные и комсомольские работники, которые вообще ничего не понимали, зато, как предполагала тогдашняя идеологическая доктрина, были все до одного честные и порядочные. Правда, очень скоро оказалось, что они в плане честности ничуть не отличаются от всех остальных милиционеров, а работать не умеют, и в результате работа по раскрытию преступлений и их предупреждению оказалась разваленной. Чарли понимал, что работники в своей массе точно такие же, каково население в целом, и не с неба падают, их не в инкубаторах выводят. Они родились и выросли в той же среде, но почему они не должны быть лучше, чем остальные все? Чарли не нужны были такие люди, которые ничем не отличаются от основной массы населения. Весь смысл системы в том, чтобы в неё входили лучшие, чтобы бороться с худшими. Введённый строгий отбор и полная непримиримость к малейшим проступкам, не говоря уже о служебных нарушениях смогли очистить ряды от тех негодяев, которые им не соответствовали. Чарли собой показал, что легко новых сотрудников набрать. Не только умных, но и образованных, вежливых, профессионально грамотных и неподкупных. Умные и образованные тогда уже давно по фирмам да службам безопасности разбежались, им зарплата в правительстве сказать стыдно. Плохие милиционеры не лучше, чем совсем никаких. Это уж вообще ни в какие рамки… Ту элиту, о которой многие мечтали, взять негде. Нечем их было привлечь к себе. Он и не искал — взял тех, кто ему понравился. Но Стивен с честью мог сказать — эти люди в политике себя не запятнали. Уже потом расширилось число площадей для обучения на места, связанные с управлением и руководством. В нынешних условиях правоохранка — это то же самое население, не хуже, но и не лучше. А для того, чтобы заниматься отбором элиты, нужно, чтобы к нам на работу стояла очередь… И всё-таки все эти трудности не оправдывают фактов нарушения прав граждан работниками. Никакими трудностями нельзя оправдать нарушения закона. Когда всё осуществляется таким вот образом, то есть за счёт невиновного, это уже может быть связано со злым умыслом. И оправдания этому нет и быть не может. Этого тоже придерживался Чарли. Иногда Стивен даже завидовал немного деснице. Тот не был упёртым, но добился многого. Все его предложения и пролоббированные проекты были приняты Чарли. Как слышал Стивен, всего за месяц Вардава добился отмены всех перечисленных им законов, если не на деле — то на словах. А Стивен знал, если Чарли сказал, что отменит — обязательно их посмотрит и скорее всего отменит. Мы не «теряем себя». Мы теряем «знание о себе» и своих желаниях, утрачивая связь со своим внутренним опытом. Границы собственного «Я» стираются, когда человек «наступает» на свои интересы в пользу или стремлении угодить другим. /"Кризис идентичности» или размышления о «поиске себя», Алексей Христинин/ Для Чарли возникла необходимость в создании специализированных дистриктов, куда были определены группы осужденных по строго очерченным статьям. Эти зоны, ставшие известными как «дистрикты правосудия», представляли собой своеобразные общества, где на порядок предлагался уникальный подход к исправлению и реабилитации. Каждый дистрикт был изолирован от остального мира, словно замкнутая экосистема, в которой осужденные получили возможность пересмотреть свои жизненные ценности. Здесь работали психологи, социологи и педагоги. Каждая из таких зон специализировалась на определённом виде деятельности, а программа реабилитации включала трудотерапию, занятия искусством и спортом, способствуя формированию гражданской идентичности у заключённых. Со временем дистрикты стали испытывать ту же трансформацию, что и их обитатели. На смену жестоким условиям борьбы и мести пришел подход, сосредоточенный на искуплении и восстановлении. Правила были жёсткими, а иерархия — неумолимой; те, кто занимал верхние позиции, управляли с хладнокровием, необратимо меняя жизни подчинённых. Эти дистрикты были созданы не просто как места отбытия наказания, но и как центры, где осужденные могли получить помощь в адаптации к жизни после заключения. Каждая дистрикта специализировалась на определённых видах статей и деятельности, предоставляя осужденным уникальные возможности для переосмысления своих ошибок. Особенно внимание фокусировалось на сельском хозяйстве и индустриальных мастерских и тех осужденных, кто мог обучать агрономии и животноводству, производству и ремонту, создавать скульптуру и картины, литературу и музыку, открывая свои внутренние миры и стремясь к самовыражению. Все отправленные в дистрикты делились на несколько ступеней. На низшей ступени, низший класс, те кому приходилось работать руками, и частенько немало: прачки и судомойки, уборщики, санитары, кочегары и рабочие бани, дневальные и гардеробщики, парикмахеры и вообще все те, кто относился к хоздавору Любовь — считается самым прекрасным чувством на земле. Если она взаимная — это радость. Если нет — боль. Ты можешь любить. А это уже огромное счастье.Ведь не многие способны любить. Не помню у какого писателя прочитала: Несчастен тот, кто любя, любим не может быть. Несчастнее, кто не любя томится. Но всех несчастней тот, кто к счастью не стремясь, Полюбить не в силах никогда . Его ненависть не была вызвана религиозным осуждением гомосексуализма или консервативными социальными установками, которые изображают гомосексуальность как болезнь или недостаток характера. Да и с агрессивным гетеросексуальным мачизмом или мужским шовинизмом связана не была, как и с суммой мифов, предрассудков, стереотипов. Приходилось бороться с вербальным отрицанием, или «лексикой ненависти» — вербальное открытое выражение отвращения и ненависти к лесбиянкам, геям и бисексуалам, грязные шутки, использование унизительных кличек, отрицание самонаименования. Боролся он и с политической дискриминацией, отменив запрет на получение ими образования, работы, аренду или покупку жилья. Физическое насилие — травля, избиения, изнасилования и убийства геев, лесбиянок и бисексуалов — наказывалось как и в случаях гетеросексуалов. Конечно, он слышал мнение, что гомофобия — признак слабых, людей, неуверенных в собственной ориентации, боящихся её потерять при первом столкновении с реальностью, и что чем слабее страна, её идентичность, тем яростнее в ней гомофобский угар. Ненавидел Чарли не из-за нетерпимости к «другому», сексизма, с традиционалистским мышлением или «тюремной» культуры. Да и сильный консерватизм, религиозность и высокая ценность классической семьи уже не играли той роли что раньше. Тем более в истории часто были атеистические страны с разрушенным веком институтом семьи и исторически свободными сексуальными нравами. У многих нет и не может быть «традиционных ценностей», потому что каждые двадцать-тридцать лет уклад менялся настолько революционно, что традиции просто не успевали выработаться. Бывали периоды, когда гомосексуальные отношения чаще всего не считались проблемой — скорее вариантом молодёжных развлечений, тем паче что браки всё равно заключались из экономических соображений, а не ради любви или секса. Гомофобия частенько носила политический характер. Особенно после распада государств на волне очередной «сексуальной революции». Чарли много имел дело с авторитаризмом мышления. Во многом гомофобию демонстрируют люди, для которых важны нормативы и правила, которые требуют от окружающих и от самих себя «быть нормальными» в значении быть как все, не выделяться и не отличаться. Можно предположить, что гомофобные люди испытывают ощущение опасности от «слишком свободных» представителей нетрадиционной ориентации, не обращающих внимание на существующие социальные нормы, а значит нарушающих общественный порядок. Не разделял Чарли и гендерную тревогу. Гомосексуальным людям приписывали как характеристики их гендера, так и противоположного. Гомофобы в описании гея часто используют слова «женственный», «манерный» и «слабый». В их представлении гей использует косметику, носит женскую одежду, красит волосы и пристаёт к мужчинам. В описании лесбиянки же превалируют определения «мужиковатая» и «грубая». Гомо- и бисексуальные люди нарушают «традиционное» распределение социальных ролей на «мужские» и «женские» и, грубо говоря, «предают» свой пол. Рядом с гомосексуальным человеком гетеросексуал сам задаётся вопросом, почему он предпочитает именно людей противоположного пола — ведь до знакомства с открытыми геями и лесбиянками у среднего гетеросексуала в сознании не было альтернативных гетеросексуальности опций. Конструирование собственной сексуальной идентичности большинства гетеросексуалов происходит автоматически: раз я мальчик, значит мне должны нравиться девочки, и наоборот — это закон. Но раз существуют геи, лесбиянки, и, о ужас, бисексуалы, значит никаких непреложных законов нет, значит все возможно, значит мальчик может любить мальчиков, девочек, тех и других, или вообще никого не любить. Переживание этой неопределённости и есть то, что называли «гендерной тревогой» — переживанием шока от необходимости самостоятельно конструировать свой гендер и сексуальную идентичность в отсутствии единых норм и правил. Нет, он не старался жить по стандартам и правилам, понять законы окружающей его действительности и подстроиться под них — и не внезапно столкнулся с чем-то, что, как кажется, эти фундаментальные законы на корню опровергает. Гетеросексуал смотрит на гея, гей смотрит на гетеросексуала, искра, буря, безумие… Разумеется, в такой ситуации самым простым путем сказать себе «я нормальный, а он нет, поэтому путь он уйдет и не портит мой нормальный мир своей ненормальностью». Гомосексуальные и бисексуальные люди всегда были и всегда будут. Их никогда не будет очень много — но они могут быть где-то неподалеку: соседи по лестничной клетке, коллеги по работе, друзья, родственники, дети, родители. Они не нарушают никаких законов природы или общества — они их часть. Часть правила, а не исключение из него. Пусть уж лучше быть нетрадиционышем будет в современном мире страшно и некомфортно, ведь все больше людей совершают каминг-аут, всё больше ЛГБТ-персонажей мелькает в массовой культуре, но не увеличивается принятие гомосексуалов в обществе, хотя и уже мало кто цепляется за нежизнеспособные предрассудки. Он не мог понять, почему другие были счастливы, принимая себя такими, какие они есть. Для него их жизнь казалась странной и далеким отражением настоящего. Соседка с блестящими волосами и живыми глазами, гордо держащая за руку свою подругу, или знакомый, который в разговоре упоминал о своем партнёре с нежностью — всё это вызывало в нем гомерический смех, боли ненависти, которые только крепче сжимали его душу. Не обычное объяснение этих ненависти и страха состоит в том, что русская мачистская культура является культурой тюрьмы и зоны (жутко смешно об этом пишет Пелевин в «Искусстве легких касаний», где некий зэк, неудержимо напоминающий одного российского миллиардера, развлекается с трансвеститами). Однако не всякий тюремный зашквар считается зашкваром на свободе. Одной из причин, по которым Чарли ненавидел нетрадиционную ориентацию — газлайтинг, манипулирование с целью доказать неадекватность жертвы насилия. Все те, кого он встречал из данной среды, как один в большей степени демонстрировали это. Собственный опыт, когда все без исключения проявляли насилие по отношению к кому-то наряду с принуждением, давлением и склонением, послужил основой для проведения соответствующего наблюдения с его стороны равно как и свойственный всем им неглект (пренебрежение), цель которого была — сохранять контроль над партнёром. Все встреченные Чарли проявляли насилие, которое могли и имели, без ограничений. К сожалению лицам с нетрадиционной ориентацией было легче скрыть такие преступления кроме актов физического насилия — в первую очередь, телесных повреждений и сексуального насилия — и другие — психологическое запугивание, угрозы и шантаж и оскорбления, моббинг, буллинг и другие проявления психологического насилия, искалечивания. Таким легче было получить желаемое и вообще больше возможностей для реализации всего, что приходило в голову и чего желалось и хотелось. Их выбор жизни представлял собою угроза для стабильности и традиции, которые он считал важными. Эмоции, обычно поддающиеся пониманию и принятию, у него вызывали только внутренний протест, отчуждение и чувство недовольства. В конечном итоге, это был не только вопрос ненависти, а скорее попытка защитить то, что он считал своего рода личной идентичностью и значимостью в мире, который он быстро менял. Чарли самого как-то в детстве люди могли принять за девочку из-за светлых волос, больших глаз и в целом немного девчачьих черт лица. Узнав об этом, отец провел с ним воспитательную беседу. Он говорил о том, что отношения между мужчинами — это плохо и неестественно, обвинял сына в том, что он неправильно себя вёл, дал какие-то основания считать его девочкой. Но это было совсем не так. Вскоре Чарли из любопытства посмотрел и почитал в интернете, кто такие геи. На этом всё закончилось. Были постоянные ссоры, любой разговор заканчивался плохо. Чарли превратился в комок чего-то серого и непонятного. Стал очень закрытым. В какой-то момент отец зажал его в углу и очень сильно избил. У Чарли болело всё тело, он был весь в синяках, не мог дышать, потому что из него выбили это дыхание. Тогда отец сказал, что, если кто-то узнает об этой истории, Чарли будет очень больно. Ни отец, ни мать, которая равнодушно на это смотрела, не испытывали никакой вины. Они не извинились, никак не отреагировали на состояние сына. Отец с детства старался заинтересовать сына военным делом, отдать его в спорт и очень злился из-за того, что не видел в нём интереса к этому — подростка больше увлекали кулинария и рисование, а ещё не физическая сила, как любого нормального парня, а ловкость и скорость — как девочку. Тем более Чарли всегда читал «возвышенную», как называл её его отец, литературу — классику и что-то, что обличало существующие установки и нормы. Как вспоминал Чарли, «неправильные» интересы вызывали гнев отца, а защиту он мог получить только от бабушки-иностранки, пока та слишком рано не умерла. По большей части именно из-за всегдашнего насилия лиц с нетрадиционной ориентацией Чарли их и ненавидел, помимо того что из-за стереотипов их внешности и его принимали за такого же. Насилие может быть манипуляцией, эксплуатацией, жестоким обращением, пренебрежением, жестокостью, вредом, нанесением обиды. Семь видов проявления насилия — физическое, психологическое, вербальное, эмоциональное, экономическое, сексуальное и моральное. Всё то, что перенесли все жертвы, которым была навязана такая ориентация лицами, её испоаедавшими. Ненавидел Чарли и за то, что насилию по вине таких людей подвергались лица, не являющиеся таковыми, но причисляемые к ним, а также другие лица, не отвечающие гетеронормативным стандартам Второй причиной стала зримо проявляющаяся в его жизни зависимость от свободы и смелости людей лишь подливала масло в этот огонь. Он не мог одобрить их открытость, чем-то напоминавшую ему о нормальных ограничениях и страхах, с которыми он никогда не справился. К неприязни добавилась зависть — зависть к свободе, с помощью которой другие могли выражать свои чувства и быть истинными, в то время как он является устойчивым запертым в рамках традиционных догм и форм. Он отменил максимальное наказание за гомосексуальность — смертную казнь, склонно используя другое наказание в виде заключения, отменив при этом и штрафы с поркой, конфискацией имущества и лишением прав, даже если гомосексуалисты бросили вызов государственной власти или участвовали в общественных движениях ЛГБТ в том числе.Он ненавидел лиц нетрадиционной ориентации не из-за установок и религии, а по другим причинам. В его мире всё было упорядочено: всё занимало своё место, каждый звук был знаком, а каждое движение — известным. Непредсказуемость, особенно в отношениях и чувствах, вызывала в нём почти физическую боль. Он просто не понимал, как можно смотреть на мир сквозь призму других привязанностей, как чувствовать то. Он боялся, что потеряет людей, которых знает. Которые были ему дороги и которых он поклялся защищать. Что они исчезнут или станут иными — и тем самым станут чужими, незнакомыми, посторонними людьми, если приобретут сами иную ориентацию. Это был страх насилия, которое он не хотел пережить вновь, ибо все лица нетрадиционой ориентации поменяли насилие и использовали его. Они всегда оставался один с этим. Его страх перед неизведанным, страх быть непонятым и оставленным в стороне, брошенным, наводил на него тоску. Каждый раз, когда он вспоминал об этом, внутри раздавался глухой треск — очередная трещину. Ему казалось, что мир вокруг рушится, и он укрывался в своей замкнутой реальности, где всё соответствовало его ожиданиям. Но в глубине души, когда ночные тишины становились нестерпимо глухими, он осознавал, что эта ненависть — лишь отражение его собственных страхов и непринятия.В тени скрывались неразрешённые конфликты и глубокие травмы, вытеснявшие реальное понимание и принятие с комфортом и стабильностью. Каждый раз, когда он сталкивался с кем-то, кто открыто выражал свою индивидуальность, что-то внутри него сжималось от раздражения и страха. Его ненависть истекала из собственных незаживающих ран. Все эти люди из недовольства своей жизнью и невозможностью разобраться в своих чувствах, неуверенностей и противоречий провоцировали огонь. Ненависть возникала и из-за того, что Чарли не приемелел пропагандируемые скрепы и ценности и считал, что стоит отринуть эти скрепы, чтобы стать свободным. Но чем больше находилось людей не той ориентации, тем больше вещал любой храм о неприемлемости этого и тем больше было насаждение тех самых «духовных скреп», тем сильнее они насаждались в качестве части государственной повестки. И тем больше времени Чарли потратил в начале своего правления на устранение этого выдвижения как нечто сакрального, обязательного для каждого порядочного гражданина, борьбу с трактовкой как знамя особой духовности, благодаря которой существует государство. Намного больше времени Чарли потратил тогда на уничтожение храмов и религии как существующего, уничтожение активного навязывания пропаганды этих самых скреп буквально всеми. Все сторонники так называемых «духовных скреп» (как в интернете, так и в реальной жизни) агрессивно относятся к тем, кто с ними несогласен (по сути несогласен с идеей показного патриотизма, идеологией «особого пути», присутствием церкви в политике, желанием сделать религию и веру государственной и в целом представить религию как источник духовности). В высказывании антиклерикальных, оппозиционных мнений видели руку врага, влияние масонов, тайного мирового правительства. Причём, думают, что все публикации иной направленности проплачены. Это как же у людей ограничено мышление и запудрены пропагандой мозги, что они в любых воззрениях, отличающихся от их собственных, рассматривают попытки подорвать духовность и разрушить национальные ценности! Они видят того чего нет, но не замечают настоящую пропаганду, пропаганду негативного отношения ко всему отличающемуся, агрессии к инакомыслящим, отсутствия свободы духа и разума, оболванивания, пассивности, неосознанности и слепой веры и покорности, которой занимается государство и которую оно активно поддерживает. Узколобые и невежественные, они не могут даже предположить, что человек может думать самостоятельно, может сам формировать свои взгляды. Всех этих сторонников духовных скреп, выставляющих их идеологию как единственно правильную, с пренебрежением и презрением относясь к людям и системам убеждений, не соответствующих их картине мира, Чарли тогда поотправлял в созданные им дистрикты вместе с приговоренными по соответствующим статьям лицами. Так, атеистов и людей, не относящихся ни к какой конфессии нередко называют «бездуховными», «безнравственными», «способными на любую подлость». Вообще всё начало правления Чарли можно было охарактеризовать диалогом из четвёртой серии сериала «Твин Пикс», когда он решал разборки религии с ненатуралами: " — Лора обращалась к вам, потому что у неё были проблемы? — Да. — Эти проблемы носили сексуальный характер? — Агент Купер, все проблемы нашего общества носят сексуальный характер.» — Не только духовность, а и вообще способность различать добро и зло возможны только в религии и представляет атеистов и нерелигиозных людей априори непорядочными и безнравственными. Вот говорят — не надо вам, зачем вы… к чему вот эта церковь, религия? Зачем вы нам мозги компостируете? Мы люди материалистически настроенные… А вот материализм! Вот материалисту невозможно доказать, что человека убивать плохо! С точки зрения материального нет ни плохого, ни хорошего. Есть только «выгодно» и «невыгодно». И больше ничего. Атеист или агностик, который живет по совести и проявляет гуманизм, намного ближе к богу, чем верующий, который ведет себя подло и под прикрытием своей веры совершает злые дела, у которого нет в сердце любви и сострадания, — так выразился тогда Чарли. Главное — что в душе у человека, а не верить ли или нет человек в какие-то высшие силы — так добавил он про себя. Его позиция тогда была встречена шквалом ранее подавляемых аплодисментов. Сколько атеистов и нерелигиозных людей работают врачами, спасателями, помогают людям и делают это, не ожидая вознаграждения от бога. Связка веры, а следовательно и порядочности лишь с религией и церковью показывает свой духовный элитизм, презрение к инакомыслящим, отказ внерелигиозным людям в проявлении человечности и доброты. Что-то такое говорил Чарли. Его позицию встретили бурными овациями, ранее неслышными. Для веры церковь и не нужна, достаточно просто захотеть обратиться. А церковь отделяет индивидуальную человеческую душу от бога посредством религии. И порядочный (вне зависимости от того, верит ли он или нет) человек будет держаться подальше от лицемерной, немилосердной церкви, которая всегда была способом держать людей в узде. Чарли не приемлел идеологию «православие — самодержавие — народность» и любую религию в целом, потому что любая религия и самодержавие, которым уделяется столько места в распространении и пропаганде, работают лишь на эксплуатацию, а не на благо народа. Церковники действуют в выгодном тандеме с властями и вещают то, что выгодно властям (и, заодно, им самим), а государство с помощью своего аппарата претворяет ограничивающие постулаты церковников в законы и даёт церкви особый статус. Государство и церковь пропагандируют поведение неосознанного человека, «раба божьего». А людям следует мыслить критически, учиться анализировать ситуацию и делать выводы, думать, а не просто верить. Отринуть скрепы следует, чтобы обрести внутреннюю независимость от того, что вещают, что навязывается пропагандой. Эта свобода мысли, свобода разума и духа необходима человеку, чтобы совершенствоваться и расти интеллектуально. Не может стать свободным творцом человек с зашоренным, догматичным мышлением, который думает штампами. Стоит относиться по-человечески ко всем людям вне зависимости от вероисповедания и убеждений. А риторика продвигающих скрепы в духе «кто не с нами, тот против нас» — показатель нетерпимого, косного человека, лишённого способности принять тот факт, что все люди имеют право на разные точки зрения и их выражение, что у людей и не обязано быть одинаковое, «идеологически правильное» мировоззрение. Религия, которой в аппарате и жизни уделяется чрезвычайно важное место, опираясь на невежество народа, использует что-либо в корыстных целях ради получения максимальной материальной выгоды, ради своих целей. Религия, по справедливости, вообще не должна навязывать что-либо, не должна крайне законсервированные, архаичные законы и правила, которые лежат в основе учения и мировоззрения претворять в действительность. Эти «скрепы» снимают ответственность с человека. Главный посыл их — следовать официальной линии, уделять много времени религии, совершать религиозные обряды, слушать религиозных деятелей — и все будет хорошо. А ведь сформированная, цельная личность — это прежде всего ответственная личность, для которой не пустой звук такие понятия как совесть и достоинство. Настоящая духовность (небезразличие к горю других, осознанность, совершенствование своего духа, стремление к вершинам знаний) в рамках духовных скреп подменяется набором ритуалов, догмами и искусственно установленными религиозными законами. А человек, который действительно желает устремится к высшему, к Космическому, не может находиться в этих удушливых рамках скреп и жаждет расправить крылья духа. Такой человек живет по принципам общечеловеческим (по принципам альтруизма, чести, соучастия и сострадания, ментального совершенствования и развития своей души) и, уж конечно, не наделяет сакральным смыслом фальшивые скрепы, церковные постулаты и не считает, что они «от бога». Нет Чарли не выступал против веры в какие-то божественные как таковой, он был против её роли в жизни человека. Государству и храму невыгодно, что люди начнут повышать настоящую духовность, перестанут ходить в храмы, замаливать мнимые грехи, исповедоваться, потому что поймут, что ни исповедь, ни церковные службы, ни религиозность не имеют к духовности и духовной ценности никакого отношения. Поэтому государство и церковь и навязывает так называемые скрепы, где только возможно. Я же выбираю осознанность, а не ведомость. Сомнение, а не подчинение. Развитие духа и разума, а не раболепие. Свободу мысли и самостоятельный поиск истины, а не церковные догмы. Никто не имеет права вторгнуться в сознание человека и указывать, как думать, во что и как верить! Духовные скрепы по своей сути — отказ от малейшего духовного развития и проявления человеческого в человеке, — Стивен хорошо запомнил эту речь Чарли после его прихода к власти. Тогда Уильямс хорошо дал всем понять, что он не шутит. У него уже была готовая назначенная команда которая стала претворять все его планы в жизнь. За короткие сроки, благодаря Воксу, Чарли избавился от всех духовников и их сходок, а храмы стали просто местом — куда люди могли приходить в любое время, и обходились без служителей. Исчезли из официального обихода и все религиозные праздники и предписания, включая посты. Отменены были и все прошения на нужды и строительство новых религиозных заведений с народам государства, а за их размещение и постройку по своему собственному желанию отныне отвечал Маро, который слышал о духовных скрепах а вот наблюдать как-то не приходилось. В трудные времена должны были сработать эти самые скрепы а нет — одна часть оказалась в тяжёлом положении, а другая с остервенением поехала на курорты даже не боясь заразится и второй волны. И Маро было интересно — в чём эти скрепы должны проявляться? Вот ненависть и нетерпимость — этого хоть отбавляй, наблюдал. Чарли не верил в Бога. Этот парень не есть ни добро, ни любовь. Это злобный, мстительный тиран, подавляющий любую свободную волю среди населяющих его мир существ. Он разжигает в подвластном мире страдания и войнушки и хрупает попкорном, наблюдая за этим. Его суд несправедлив, и в свой рай он берёт только законченных сикофантов без следа разума и воли; остальных ждёт участь хуже смерти. И в девяноста случаях из ста он представляет собой упрощённого и опошлённого копиркина, наложенного на баттхёрт современных материалистов, строчащих «антирелигиозные» либо «религиозные» высеры без понимания того, что мораль Бога и мораль человека — не совпадают. Получается примитивная и тупая басня. Бог — это Ялдаваоф. Персонаж гностической мифологии, представляющий собой Единого-самозванца. Он куда менее могуч, чем пытается себя подать, и сотворил он далеко не всё, если вообще хоть что-то (обычно — только плохое). Хоть и действительно тот, за кого себя выдаёт, то есть в чисто техническом плане близок к всеведению, вездесущности и всемогуществу. Но Ялдаваоф мало что ведает, мало где находится и мало что может, просто у него пропагандистский аппарат хороший. Бог просто инфернальная лавкрафтианская сущность, для которой люди как букашки и которой на их чувства в целом наплевать.Высшая сущность, которая человеческими страданиями питается.Садюга, который прекрасно понимает, что делает гадости, что от его произвола страдают люди — но наслаждается этим. Не ради пропитания или без понимания происходящего, как вышеуказанный кальмар — он ведь всемогущ и самодостаточен. Просто емутак больше нравится.Небесный храмовник, искренне считающий, что он за добро, но применяющий специфические воспитания, которые могут не понравится современным людям (ну угробил две-три сотни невинных за грехи народа — зато народу неповадно будет грешить). Впрочем, здесь может иметь место расхождение современной морали с божественной и такой бог на самом деле не злой. Хотя бог просто Нарцисс, который хочет, чтобы ему все поклонялись. А те, кто этого не делает, получит справедливое наказание. После возвращения из поместья Чарли сидел в своём кабинете за оставшимися когда-то бумагами, не имеющими подходящего значения сейчас. Когда-то в такое же время вечером он одобрил все предложения Вардавы, отменив ряд законов. Был отменён закон о пенсиях для «стукачей» — когда выплачивались пенсии, пособия, стипендии, различные в том числе дополнительные доплаты, надбавки, оказывалось любое обеспечение и давались любые льготы за сотрудничество с правоохранительными органами и спецслужбами в виде доносов, стукачества. И плевать, что часто это было изветом; оговором; поклёпом или ябедничеством — стукачей обласкивали. Период работы осведомителем к числу периодов, засчитываемых в страховой стаж, перестали относить. Органы, осуществляющие любую деятельность с переданными и полученными сведениями, перестали быть обязаны передавать сведения об осведомительстве граждан в базы и органы соцзащиты населения, а также защищать данные сведения. Вчитываясь тогда в закон, Чарли бормотал про себя: наушничество, ябедничество, нашёптывание, наушничанье, стукачество, фискальство, стучание, кляузничество, доносительство, стукачество, продажность, замалчивание, шкурничество, низкопоклонство, подхалимаж, перлюстрация, очковтирательство. Отменил Чарли и закон о налоге на интернет. Закон указывал на «глобальную лицензию» — специальный сбор с каждого интернет-пользователя независимо от того, скачивает он нелегальный контент или нет, за любое пользование интернетом каждый раз. Стоимость лицензии для одного подключения к интернету, будь то мобильный телефон или проводной интернет, делилась между сотрудниками офиса обладания. Льготы по уплате налога получали в виде освобождения от него группы населения — пенсионеры, инвалиды, школьники, студенты, военные и правительственные служащие. Отменили и закон об уголовной ответственности за тунеядство — уклонение от трудоустройства свыше нескольких дней. Где искать работу в случае её отсутствия — не говорилось. При этом могли освободить от ответственности подростков, студентов, аспирантов, инвалидов, родителей детей-инвалидов, беременных женщин, женщин с детьми в возрасте до четырнадцати лет, а также священнослужителей. Но освобождали только последних во всех случаях. Отменил Чарли и запрет абортов, запрет на продажу лекарств для искусственного прерывания беременности любые ограничения вплоть до отмены продажи и производства средств предохранения. Следом последовал запрет на показ сцен насилия и жестокости, так как он сделал невозможным демонстрацию большинства художественных ккинолен и произведений в целом. Поэтому сей закон также отправился в топку, за которым туда же последовал и Кодекс школьной чести, который устанавливал нормы допустимого стиля одежды и аксессуаров для преподавателей и учащихся, причём под запрет попадали короткие юбки, глубокое декольте и яркий макияж. Для Чарли это не считалось позволением себе одеваться с неприкрытой сексуальностью. Кодекс устанавливал, что Оодежда особенно для девушек на людях должна быть закрытой, голова должна быть покрытой наряду с лицом и кистями рук, одежда не должна была быть прозрачной либо иметь такие вставки и элементы, части, сильно обтягивающей, демонстрирующей изгибы тела. Безусловно, одеяние должно быть чистым и опрятным, но когда женщина достигает половой зрелости, она не должна закрывать всё, кроме этого — ее узенькие полоски запястий рук и лицо Кодекс запрещал также надевать нарядные одежды, которые привлекают взоры и делают их похожими на особей лёгкого поведения, а также ходить куда-либо, привлекая внимание, разрешалось же только дома же одеваться, как захочется. Это может быть максимально откровенный наряд. Это же касалось и украшений. Дома при ближайших родственниках можно было носить любую бижутерию и украшения, на людях должно было быть скромнее, выбирать более лаконичные украшения, дабы не привлекать лишнего внимания посторонних. Ношение шёлковых одежд и золота было запрещалось мужчинам, как и некоторые виды крушений и одежды женщинам. С непокрытой головой разрешалось ходить только дома, наедине с родственниками. Окрашивание волос во все цвета, кроме чёрного, разрешено. Также можно краситься хной. Носить парик запрещено. Отращивание длинных ногтей было недозволено. С ликвидацией кодекса было покончено и с этими запретами. Косметикой и уходовыми средствами пользоваться не было запрещено, только должно учитывать тот момент, что некоторые средства мешают полноценности отправлений религиозных праздников и обрядов — так гласил кодекс. Категорически нельзя было выщипывать брови, так как это расценивается как изменение облика, созданного богом. Спал запрет на нанесение татуировок и подпиливание и выпрямление зубов, как изменение творения бога. Духами тоже стало можно пользоваться не только дома при муже и родственниках. До отмены кодекса ссылались на то, что когда женщина, надушившись, выходит к людям, распространяя запах, она прелюбодейка, и любой взгляд, брошенный на неё противоположным полом– прелюбодейный. Где те, кто вводил кодекс, нашли — что поголовно все педагоги в свободное от уроков время умудряются подрабатывать в стрип-клубах и рекламировать услуги сексуального характера в Интернете, а на работу ходили также, Чарли не знал. Прописанные в кодексе правила общения между участниками образовательного процесса и запрет на демонстрацию неуважения, грубости, невоспитанности и несдержанности со стороны учителей и учеников, и ответственность за непослушание в виде выговоров, общественного порицания и депремирование с лишением денег с отменой кодекса канули в небытие. Разбирался он и с одной из проблем — буллингом. Во многих старших школах буллинг был не просто инициативой нескольких садистов, а частью традиции. Всех прибывших учеников, перешедших в другую школу в десятые классы доучиваться, с попустительства учителей старшие ребята называли рабами, всячески насмехались над ними, запрещали заходить в столовую, туалет, библиотеку и заставляли приветствовать их, как царей, пришедшим запрещалось иметь личные вещи, а телефоны у них старшие могли забрать — система узаконенных унижений. Но Чарли… думал, что его мечты достижимы. Люди и не таких высот достигали. Нужно лишь… Не только осознать. Осознать что всем плевать на нас, каждый сам себе на уме! Он ведь никогда не помнил как кто-то сказал или сделал что-то не то? Значит общество не видит и его промахов. Нужно ещё стать своеобразным лидером. Люди идут за ними, если он станет как они, то независимо от того, каково его мнение, за ним последуют. А ещё быть деликатнее, это непросто, но он справлялся. У него есть желание и время — значит всё получится. Двери открылась и в кабинет вошла Елизавета, держа в руках стопку приложенных к груди книг. Чёрные волосы, пугающие глаза. Она профессиональная балерина, входила в совет Чарли, но не могла появляться на всех его собраниях. в Она очень милая по мнению Чарли, хотя и часто пугает людей своим взглядом, из-за чего её побаиваются. Чарли считал, что она не как все она выделяется среди всех балерин, ему нравиться её пластичность. Она очень прикольная, с ней весело, Чарли не понимал, почему её все называют странной. — Прочитай эти книги, — сказала девушка и положила стопку на стол. Верхними были две книги Осы Эриксдоттер «Бойня» и «Фаза 3». Чарли знал, что Лиза была против его политики, но возражала без слов, хоть и ясно и определённо. Она всячески это показывала незначительными жестами: мельчила губами, когда кто-то высказывал свои идеологические доводы, зябко перехватывала плечами, когда в толпе звучали одобрительные крики. Её посыл подкреплялся страстным желанием не удревнить и расцветить своё прошлое. В прошлом станки лишали людей работы, на заводах и фабриках были чудовищные условия труда, менялись нравы, и зачастую не в лучшую сторону. Прошлая апелляция к великому прошлому, идеализация рыцарских замков и богатырских подвигов, деревенской глуши и сельского труда, высокой нравственности предков и красоты девственной природы канула в прошлое. Материалом для конструирования национальной идентичности уже не служили обычаи, законы, религия, мифология. Однако все интересы современных поборников устоев сосредоточены вокруг традиционной семьи, традиционной нравственности, традиционных сексуальных отношений (а точнее, в большей степени нетрадиционных) как и тогда. Судя по тому, что в несколько веков назад вызывало наиболее болезненную реакцию у традиционалистов: радужные флаги, ювенальная юстиция, закон о профилактике домашнего насилия и уже подзабытый сегодня фильм «Матильда» (где Николай II показан не образцовым семьянином), — больше всего они озабочены темами секса, брака и деторождения. Он помнил, как однажды Елизавета принесла ему среди прочего статью с обозначенной цитатой «Ответственность интеллектуалов — высказывать истину и разоблачать ложь». Это была выдержка из статьи Ноама Хомского 1966 года об ответственности интеллектуалов: «Интеллектуалы стоят на позиции разоблачения лжи правительств, анализа их действий на согласование с лозунгами и часто скрытыми намерениями, и по крайней мере в западном мире они обладают властью, обеспечиваемой политическими свободами и доступом к информации и свободой выражения. Привилегированному меньшинству западная демократия предоставляет свободное время, условия и обучение для поиска истины, лежащей и скрытой под вуалью искажений и неверных толкований, идеологий и классовых интересов, сквозь призму которых события новейшей истории представлены нам».

***

Стивен не разделял порывов Чарли в его стремлении уничтожить то, что тот ненавидел. В его сердце таилась глубокая обида, вырастившаяся из неразделённой любви и внутренней борьбы. Каждый раз, когда он сталкивался с представителями преследования друга, его терзала ревность, смешанная с недоумением -: почему им так легко быть собой, когда ему приходилось скрывать свои истинные чувства под маской общепринятых норм? Хотелось уметь всё, почему это так сложно?! Он просто хотел… Научиться не ошибаться, но… как? Стивен верил, что это возможно совершить, но все говорят, что тот кто не ошибается, тот ничего не делает. Тогда почему у них никогда не бывает ошибок? Как Чарли хотел не причинять боль другим. Он правда не хотел, но они не понимают этого. Егоро поступки и слова слишком резки, как это сдержать? Он ненавидел лиц нетрадиционной ориентации не из-за установок и религии, а по другим причинам, более глубоким и витиеватым, чем могли бы предположить даже самые злопыхательные наблюдатели. Его чувства коренились в личных травмах, отражённых в каждом взгляде и жесте из-за юности. Никто не знал, но Чарли не хотел пережить предательство со стороны близкого друга, который скрывал свои истинные чувства и использовал его доверие в своих целях. Эта мысль о предательстве со стороны рядом находящихся людей, которых он называл близкими, подобная яду, проникала в его душу, оставив горечь, которую он не мог подавить. Иногда Стивен думал, что его мечты достижимы. Люди и не таких высот достигали правильно ведь? Чарли нужно лишь… быть деликатнее, это непросто, но он справлялся. У него было желание и время значит всё получится. Свою мечту стать своеобразным лидером Чарли уже осуществил. Люди идут за ними, если он станет как они, то независимо от того каково его мнение за ним последуют — так думал Уильямс когда-то. И… Осознать. Осознать что всем плевать на нас, каждый сам себе на уме! Чарли ведь не помнил как кто-то сказал или сделал что-то не то? Значит общество не видит и его промахов. Чарли поэтому смотрел на этих людей с неподдельной яростью, как если бы их существование угрожало той хрупкой системе, которую он построил вокруг себя. Они ставили под сомнение его идеалы и его место в мире. Как будто свет их радости и свободы выжигал тени, в которых он прятал свои страхи и сомнения. Он знал, что это не просто ненависть; это было нечто большее — глубокая неуверенность, которая превратилась в презрение. Каждое столкновение с их жизнью вспыхивало в нём искру, которую он не мог загасить. Сквозь призму своего мироощущения он видел в них отражение всех своих страхов и неуверенности. Их свобода — было противоречивое чувство, словно он боролся не только с другими, но и с самим собой. Он считал, что их смелость ставила под сомнение его собственную хрупкость, выставляя напоказ всё то, что он старательно прятал. Ошеломлённый собственной тенью, он продолжал путь, полный ненависти и непонимания, не осознавая, что настоящая битва происходила внутри него самого — между желанием любить и страхом быть отвергнутым. Это были скрепы страха. Ладно хоть исчезли борцы за традиционные ценности, изобретающие новое прошлое и картины мира, выраженные в определенных наборах слов. Например, что такое государственный народ? Это люди, которые по праву рождения принадлежат к данной этнической группе, или граждане одноименной страны по паспорту? Или кто такой патриот? Это человек, который всегда выступает за «своих», что бы те ни делали, или тот, кто считает себя обязанным указывать «своим» на их недостатки, чтобы происходил прогресс и жизнь общества улучшалась? Понятие «традиционные ценности» апеллирует одновременно к трем вещам — к древности, к преемственности и к нормальности. Это создает иллюзию, будто всё то, что называется «традиционным», во-первых, является естественным и самоочевидным, а во-вторых, действительно происходит откуда-то из далекого прошлого. Иногда сюда же прибавляют менталитет или даже генетический код — в этом случае всё то, что мы понимаем под традициями, биологизируется, как будто народ наследует нечто хорошее не в социокультурном, а в медицинском смысле. Тут Стивен был согласно с другом — с этими скрепами пора было кончать. Особенно в связке с экономикой и политикой. Чарли конечно помнил прошлое, но не переносил его в настоящее, а развивал настоящее, думая о будущем. Ведь если всё время только искать следы «седой старины» в песнях, сказках и обрядах неграмотных крестьян, то ничего нового не будет. Когда-то сами люди создали себе самобытную и потрясающе яркую традицию, в которую некоторые верили по сей день. Особенно после того, как в далёком прошлом станки лишали людей работы, на заводах и фабриках были чудовищные условия труда, менялись нравы, и зачастую не в лучшую сторону. Апелляция к великому прошлому, идеализация рыцарских замков и богатырских подвигов, деревенской глуши и сельского труда, высокой нравственности наших великих предков и красоты нашей девственной природы — не что иное, как лекарство от трудного настоящего и страшного будущего. Так что же такое традиции и традиционные ценности? Раньше на это звание скорее претендовало то, что могло послужить материалом для конструирования национальной идентичности: обычаи, законы, религия, мифология. Однако все интересы современных поборников устоев сосредоточены вокруг традиционной семьи, традиционной нравственности, традиционных сексуальных отношений (а точнее, в большей степени нетрадиционных). Судя по тому, что в последнее время вызывало наиболее болезненную реакцию у традиционалистов: радужные флаги, ювенальная юстиция, закон о профилактике домашнего насилия и уже подзабытый сегодня фильм «Матильда» (где Николай II показан — о, ужас! — не образцовым семьянином), — больше всего они озабочены темами секса, брака и деторождения. Стивен помнил, как долго Чарли разбирался с повышенным интересом традиционалистов, который сигнализировал, что именно в этой сфере общественной жизни никак не утихают споры относительно происходящих тектонических процессов. Хотя сексуальная революция вместе со вторым демографическим переходом стали завоеваниями ещё более десяти веков назад, до сих пор все идут нелёгким путем, и довольно тривиальные идеи всё ещё ищут путь к сердцам. Кое-кто до сих пор уверен, что гендер — это то же самое, что трансгендер, а феминизм — то же самое, что ЛГБТ, и всё это вместе — уголовные преступления. Тем не менее на глазах проходит очередной ряд фундаментальных сдвигов в области гендерных и семейных отношений. Харассмент стал объектом для уголовного наказания — смена объекта общественного давления: если раньше социальные нормы заставляли контролировать свое поведение женщину (чтобы не попадала в ситуации или если уж попала, то пеняла на себя), то сейчас они вынуждают ограничивать себя уже мужчин (чтобы никаких таких ситуаций не возникало). Разумеется, немало тех, кто принимают это в штыки, в том числе призывая на помощь традиционные ценности. В этом случае традиции становятся орудием борьбы: заручаясь поддержкой предков, традиционалисты присваивают понятие нормальности, дабы объявить «извращенцами» всех остальных. Разного рода «новшества» — начиная с идеи, что дети не являются собственностью родителей, и заканчивая идеей, что интимные отношения имеют право обсуждаться публично, — могут не нравиться людям по разным причинам. Многие из них отстаивают свои привилегии родителей или представителей «сильного пола» (очень часто даже не отдавая себе в этом отчета). Многими движут эмоции: люди в принципе склонны испытывать стресс из-за перемен, поскольку всё новое — незнакомое, а значит, страшное. Традиционное общество — это такое общество, в котором никогда ничего не меняется, а значит, не меняется к худшему. Обращаясь к традиционным ценностям, люди спасаются в идеализированном прошлом от дискомфортного сегодня и пугающего завтра. При этом те предки, которых призывают на помощь традиционалисты, во многом воображаемые. Историческое прошлое важно лишь постольку, поскольку традиции противоположны тому, что людям не нравится прямо сейчас. Именно поэтому понятие традиционные ценности и является предельно расплывчатым: оно не столько опирается на факты, сколько питается эмоциями. Содержательная невнятность понятий такого рода может быть опасной — когда ею грешат законодатели. Чарли отменил закон, запрещающ отрицать при детях «семейные ценности». Поскольку совершенно неясно, что конкретно значит это словосочетание, теоретически по этому закону можно засудить кого угодно и за что угодно, в том числе самого традиционалиста — если он, допустим, пропагандирует монастырь и безбрачие. Другой важный мотив современного обращения к традиционным ценностям — пафос и мотивация строителей государств, когда у них есть опора от жителей: это борьба за суверенитет семьи — то есть за неограниченную власть над домочадцами. Апелляция к традиционным ценностям — это окрик «не влезай!» тем, кто снаружи, и «не вылезай!» тем, кто находится внутри семьи. Семейная власть и семейный суверенитет зиждутся на кровном родстве. Традиционалисты вообще очень озабочены биологией: биологическим родством и биологическим полом, и это, казалось бы, поддерживают власти (фактический запрет создавать семьи тем людям, чей биологический пол при рождении отличается от их социального пола, приоритетные права кровных родственников на детей — последнее Чарли отменил при приходе к власти). Те, кто придают такое значение биологии и кровным связям, не верят в иные виды солидарности, кроме генетически обусловленных. Да и от родных они тоже постоянно ждут подвоха — ведь, по мнению традиционалистов, закон о профилактике домашнего насилия нельзя принимать потому, что жена и дети в любой момент готовы обвинить кормильца в насилии, ограбить и выставить на мороз, и только законодательно защищенный суверенитет семьи может удержать их от чего-то подобного. Чарли около различал семейный суверенитет с национальным. По крайней мере, в разговоре с Лизой про «духовные скрепы» фактически разорвал ту прямую связь между деторождением и национальной обороной, про которую многие любили говорить. Говоря про демографическую и ценностную катастрофу, он заявил, что государство не способно себя сберегать и воспроизводить, если все только и делают, что создают большие и крепкие семьи и воспитывают много детей. Критиковали они тогда и традиционалистскую картину мира, в которой опасны не только иностранцы и международные организации, но и родное государство, которое тоже захвачено какими-то врагами, раз лезет со своими прививками и сажает детей на дистанционное обучение? Приверженцы традиционных ценностей являются не очень надёжными сторонниками государства. Институты и практики превращаются в «наследие» и «ценности» и все начинают носиться с ними как цыган с писаной торбой ровно в тот момент, когда их уже больше нет. То, что живо и составляет норму, не нуждается в отстаивании и прославлении. Даже наоборот: живую традицию зачастую как раз ругают — например, когда исполнителей былин и сказок можно было реально встретить на каждом шагу, то многим казалось, что это «подлые» и глупые жанры, полные вранья и лишенные каких бы то ни было художественных достоинств. Когда нечто идеализируют, призывают «сохранить» или «возродить» — значит, всё, поезд ушел — традиция утеряна. Как и во всех подобных случаях, прославление в сфере сексуальных и семейных отношений — это отчаянная попытка сдержать неизбежное и прощальный салют соответствующего образа жизни и системы ценностей. Защищаться от навязывания традиционных, а равно религиозных ценностей не значит мешать жить по ним другим. Стивен помогал разбираться со всем этим дерьмом, как он его называл, Чарли. Маро тогда тоже осточертела эта подмена понятий, когда самозащиту светских людей (которые хотят и имеют полное право жить по-светски в светском государстве) от законодательного навязывания им традиционных и религиозных ценностей, основанных на недоказанных теориях о том, что якобы есть боги, которые якобы относятся к тем или иным вещам вот так, и что верующие в них люди ну никогда не пытались и не пытаются выдать собственные установки за божественные, подают как злостное нападение на носителей и носительниц традиционных ценностей. На самом деле все полностью наоборот: это последние атакуют и пытаются заставить всех жить так, как им хочется, приравнивая самозащиту от этого к нападению. Что делают носители и носительницы традиционных ценностей? Пытаются навязать всем (с помощью обязательных для всех людей законов) религиозные установки, в частности, их любимое: женщина — это меньший человек, чем эмбрион, поэтому эмбрион надо наделить «правом» на насильственное развитие в женщине в девочку/мальчика независимо от того, как произошло зачатие, как оно может повлиять на здоровье, жизнь женщины и что она сама по этому поводу думает; табу на заслуженную критику того, как религиозное-магическое мышление ударило и затормозило развитие нашего вида и продолжает делать это дальше; приоритет чувств верующих над законными правами, здоровьем, жизнью, благополучием всех остальных; законодательная травля однополых пар с раздуванием слепого презрения, слепой ненависти к ним, вплоть до публичных безнаказанных призывов убивать их только за то, что они могут романтически любить только свой пол, не причиняя ни себе, ни другим абсолютно никакого вреда. К чести Чарли, законодательную травлю он отменил и карал за неё также, как за всё остальное. Те, кто бьется против расчеловечивания женщин до кого-то, кто ничтожнее эмбрионов, никак не заставляют носителей и носительниц традиционных ценностей делать аборты. А последние продвигают все, что благословляет насильственное размножение как норму для всех. Те, кто восстанавливает светскость светского государства, делают полезную вещь для благополучия всех остальных, возвращая образование, науку, закон к опоре на то, что можно доказать, показать и проверить. Потому что ни молитвы, ни обряды не влияют в лучшую сторону на качество и доступность медицины, отслеживание возможных стихийных бедствий или безопасность в самых криминогенных районах. То, что ты с их помощью снимаешь тревожность, никак не влияет на лихача на дороге, который может сбить тебя/кого-то ещё насмерть. Те, кто защищает однополые пары от слепой ненависти, не продвигают ни одного закона, чтобы заставить традиционные пары публиковать панегирики в честь однополых, как-либо помешать им искать пару и жить вместе долго и счастливо. Их Чарли тоже не трогал и другим запретил. Наказывалась лишь сама нетрадиционная ориентация. Всё, что они делают, направлено на борьбу со слепой ненавистью к ним. Пары традиционные Чарли отстранил от обрубания всех возможностей на адекватную репрезентацию, поиск и решение своих проблем жить со своими. Чарли ликвидировал риск остаться без съёмного жилья, работы, учёбы, быть избитыми/убитыми/несправедливо отправленными в тюрьму только за то, что они би-/гомосексуальны. Уже давно Стивен не видел носителей и носительниц традиционных ценностей, раздувающих, продвигающих и публично оправдывающих эту самую слепую ненависть. Потому что никакого реального вреда им от существования однополых пар нет — мысленно добавлял Стивен, особенно когда поглядывал на Чарли со спины и особенно на его бёдра под пиджаком. Бубнеж про демографию также был нелеп: с помощью гейской донорской спермы лесбиянки могут создать столько детей, сколько захотят и сколько позволит генетика, здоровье. К тому же люди не «скот» (в кавычках, потому что Стивен и Чарли не любили это слово — Чарли к людям, Стивен даже применительно к другим видам), чтобы силой лишать их возможности жить так, как им единственно подходит, в надежде, что это поможет увеличить их поголовье (особенно если даже пока оно «слишком маленькое», самого необходимого на большую часть людей не хватает). Ну сколько можно называть самозащиту людей от всего этого «насаждением ценностей»? Это не " ценности», это справедливость к людям, с которыми очень долго поступали и продолжают поступать несправедливо и жестоко. Так Стивен пытался добиться от Чарли отмены наказания за не ту ориентацию. То, что это «традиционно» делалось много-много веков, не делает это правильным и тем более «традиционным». И если бОльшая часть населения это благословит, это не станет правильным. И это не заслуга безликого «зарубежья», это заслуга храбрых и добрых людей, которые по всему земному шару указывали и указывают на то, что это неправильно. Но тут тоже свою роль играет склонность людей к крайностям. Или ты бьёшь под настроение собственных детей и «дуешь им в попу». Или ты публично призываешь убивать, охотно участвуешь в травле однополых пар, или ты идёшь вместе с ними на параде в их честь. Как будто между этими «или, или» ничего нет и не может быть. Что, разумеется, не так, как делают сатанисткой лесбийство против репродуктивного насилия

***

Чарли больше человек старых нравов, у него кроткий характер, только в редких случаях мог постоять за себя, когда ставится на пьедестал честь и достоинство его и его государства. Стивен всё-таки больше другая крайность — смелая особа, не боящаяся опасностей и привыкшая к трудностям жизни. Но порой внутри свирепого тигра таится робость зайчика. Стивен трясся и вилял хвостом перед Чарли — очень скромным и тихим, не любящим шумных и людных мест, при встрече со всеми вежливым и учтивым, когда какая-то дичь ударяла ему в голову. Поздней ночью он шёл по освещённой улице. Ночью на проезжей части, освещаемой фонарями, не было машин. Ровный свет по бокам освещал дорогу и немного дворы частных домов по обеим бокам дороги, разделённые с ней тротуарами. Шёл размеренно, глядя на ровную одноцветную полосу пути, но что-то резко заставило его остановиться. Маро устремил глаза в ночное небо с редкими звёздами, ветер колыхнул чёрные пряди волос у лица и немного поднял на макушке. В красных глазах ровно сиял свет звёзд. Рука сама потянулась к телефону набрать знакомый номер. В голове всплыл звук гудка, эхом раздающийся в тишине и кажущийся далёким. Мысли о том, что их разговоры наполняли жизнь смыслом, накрывали его, словно тёплый плед. Голос такой же, каким он запомнил, но с лёгкой тенью усталости — такой непривычный для уха Стивена. Маро задержал дыхание на мгновение, собирая слова, которые давно уже были готовы вырваться. Всплывали картины: прогулки по тому же парку, запах свежесваренного чая, наполненные смехом вечера. Слова, полные неуверенности, повисли в воздухе. Неожиданно он почувствовал, что изначальный вопрос, что его мучил, сбросил с себя тяжесть. — Чарли… — сорвалось с губ любимое имя. Для него это было не просто имя, а целый мир воспоминаний, полный смеха и разговоров под звёздным небом. Несколько мгновений он колебался, обдумывая, что скажет, если дотянется до знака в индикаторе. Он даже услышал бы, как Чарли смеётся — этот лёгкий, мелодичный смех, способный развеять любые сомнения. Они были на связи, пусть даже в разрыве времени, и это было важнее всего. Стивен никогда не приглашал его в свой мир словами. Словно покидая реальность, он вглядывался в темноту, где колыхались тени деревьев, и свет фонарей рисовал на асфальте странные узоры. Пожелтевшие листья когда-то шуршали под ногами, напоминая о том, как быстро летит время. Но вскоре реальность настигла его, и он убрал руку, потянувшись к карману. Улица напоминала сцены из фильмов, лишённых звука, а его мысли бушевали, как осенний ветер. На сердце лежала печаль, и он понимал, что некоторые связи не так легко восстановить. В один из редких свободных дней, когда Чарли разрешил всем прогуляться по городу до поздней ночи, и когда они были готовы вернуться в свои спальные помещения, у них произошла стычка с какими-то пьяными в стельку сотрудниками следственной полиции. По крайней мере, так сказал Чарли, они позаботились о том, чтобы вернуть единственного пьяного сотрудника в целости и сохранности, хотя для них это означало огромный крюк. Поскольку Дадали был самым сильным и высоким, крепким и сбитым з их группы, он позаботился о самом тяжёлом из них, гиганте, даже крупнее Вокса, который в тот вечер был слишком пьян, чтобы ходить, и поэтому с компанией не ходил. Поскольку именно Чарли вёл их в казармы, все были вольны завидовать ему и ничего не делать, кроме как идти быстрее, в то время как глупый (или очень умный, зависит от обстоятельств) пьяница продолжал пользоваться ситуацией и использовал своё уютное местечко на спине Дадали, чтобы решить поласкать каждый дюйм тела, до которого сможет дотянуться. Таким отношением он заслужил ненависть всей их команды (за исключением Чарли, который ничего не замечал, идя впереди, и думал, что все захваты были результатом пьянства бедняг), но этому тупице удалось значительно ухудшить своё положение, решив, что большая лестница — идеальное место, чтобы пнуть того, кто нёс его, в коленную чашечку. Примерно десять секунд это работало идеально. Пока Дадали лежал, погребённый под тяжёлым весом неожиданности от последовавшего удара, корчась от боли и хватая ртом воздух, а все остальные были в шоке, не в силах что-либо предпринять, зверь провёл лучшее время в своей жизни и трогал каждый кусочек обнаженной кожи Чарли, который только мог достать. Излишне говорить, что именно ему понадобился врач после того, как Маро покончил с этим. Никто никогда раньше не видел его таким злым. Стивен сделал глубокий вдох и продолжил шагать, оставляя за спиной тени нерешённых вопросов. Разрушение собственной жизни из-за своей же глупости. Неубиваемое желание повернуть вспять, чтобы всё исправить. Колоссальная трата сил на длительное и очень медленное восстановление. Чтение о философии 24/7 и уютная ночь в одиночестве. Измотанность 24/7. Ностальгия и некое безразличие. Месяцы боли. Жажда свободы и ожидание её. Боль 24/7 и усталость от боли, не покидающей уже несколько месяцев. Всё ещё живая вера, но редкие перемены. Отстранённость. Да «мне то что». «Хотел, и продолжаю хотеть…» Это правда…