Лёд и танец, часть первая – взгляд Милы и Юры

Любимой дочке Лене. Ты – моё "безопасно". Можешь открыть глаза. Больше не страшная сказка, Больше не "всё нельзя". Прошлое отгорело, Будущее – в пути. Нам – в настоящем смело Вместе с тобой идти. Больше не блеклые краски – Ярок до дрожи мир... Я – твоё "безопасно", Ты – мой ориентир. Если поёшь, не плачешь, Значит, всё хорошо. Спи, мой чудесный зайчик, Путь твой пусть – чистый шёлк... Милка чуть ли не в бешенстве хочет отшвырнуть листок с ни в чём не повинным замечательным стихотворением и отпинать примерно всё, до чего дотянутся ноги, руки и разрушительная сила агрессии. Сдерживается. Нашла ещё время ревновать. Деда её попросил навести порядок в его жилой комнате, срочно надо к приходу важных гостей. Ну надо так надо, на катке не было особо срочных дел, пиковых тренировок тоже, папа без вопросов и сомнений её по срочному делу отпустил, раз надо дедушке помочь... Ну вот Мила и помогает по мере сил. Пол протереть, пыль убрать, цветы полить и поставить в ровный ряд на подоконнике... Что там ещё... Да, протереть статуэтки на верхней полке (вставая на табурет, ага, это дед без табурета может, возможно, скоро сможет Юрка... Так, теперь стол, стоп беспорядку, аккуратными стопочками, стопками и стопищами сложить все бумаги, и разобрать полки над компьютерным столом, а то там бардак развёлся, хуже, чем у самой Милы... Ну и кто бы ожидал, что оттуда вот... вот эдакое выпадет?.. да ещё и как резанёт, что это – от любимого деда неведомой Лене кучу лет назад, а не ей... А потом ещё и тем резанёт, что очень даже ве́домой. Той самой, которую мама с дедом то и дело называют Милиным кармическим сестричкой-близнецом. И которая Милу не дождалась. Ну как не дождалась, автокатастрофа не спросила, просто унесла на тот свет. Так что Мила её даже не видела, только по фото и по памяти о ней... И тут вот нате... И чем, спрашивается, зацепило так? Ну да, так-то их обожаемый наставник примерно это вот любому из своих детей, особенно девочек, мог сказать... но всё-таки, всё-таки, всё-таки... Будто здесь есть неизмеримо более личное, чем незатейливые, в общем-то, строки... Но одно дело, в общем, знать, что Лена, как и мама Лиля, одна из самых близких Наставнику детей, а другое дело, ну... Глядеть на это, что ли, и чувствовать себя чужой, тупой уборщицей при мачехиной дочке, недоЗолушкой... Тупоооое и определённо не соответствующее действительности же. Деда, ну, никогда не давал повода для ревности в том смысле, что всегда всех своих детишек любит, ну. Спрашивает всегда на занятиях очень строго, не спуская огрехи, но это другое совсем. И любит – всегда. Так что это, ну, явно не то, что Мила себе навоображать успела, что она опять тут не нужна, и всё хорошее достанется не ей, просто потому что в далёком детстве разлюбили её родители, и такого ей не писали – никогда, и вообще никто ничего такого ей не писал и не говорил и близко, и стихов не посвящал именно таких вот, папаЯша писал ей другие посвящения, и вообще... Мысль про папуЯшу оказывается трезвой: адепт формата "говорить словами через рот" научит этому кого хочешь. Сам, что характерно, таким не родился, мамаЛиля воспитала. Ну... удачно воспитала, надо признать. Настолько, что реально лучше написать самой деду и не париться. А то понятно же, что ничего толкового ревность и ощущение заброшенности не посоветуют... Только навоображает себе невесть что и ни слова правды, вот как злая память из прошлого начала кусать... Мила со вздохом достаёт телефон и пишет: – Деда, я скучаю. Уборка движется, всё в порядке, почти закончила. Просто... Морально тяжело. Как Вы? Может, найдётся время поговорить?.. Отправляет. Вздыхает. Откладывает телефон на подоконник и берётся вновь за бело-зелёную в бодрую полосочку швабру – пидорасить не дочиста отмытый пол. Пятна грязи, замоченные ранее, уже размокли от воды, самые ядрёные химией разъело, пора убирать... Мила и убирает их, почти не замечая, как язвы грязи на полу похожи на язвы в её душе. Кажется, всё то же самое, в который раз кукуха воет арию ненужности, а толку-то... Аргументы сбрендившей кукухи выучены назубок, десять тысяч раз пройдены – по старым травмам, по всему... Миле плохо становится даже думать об этом, вот она и не думает. Вдох, выдох, пидорасить пол, ну... Дыхательная гимнастика. Главное, чтобы не как у Врунгеля Лом – сказал капитан надраить, чтобы огнём горело, ну Лом и надраил так, что загорелось... Нет, отмыть – это значит – просто отмыть. А оставшуюся агрессию потом куда-нибудь в другое место выпихнем... Короткий звук входящего смс и вибрация у телефона. Дед. – Как ты, в порядке, С тобой поговорить? – Было бы неплохо, да. Хотя о чём говорить, Мила не знает. Здравствуйте, я приревновала Ваш листок?.. Глупо же. А остальное дед поймёт. Впрочем, он-то всё поймёт, это Миле всё равно неловко. Всю прошлую память детства, хули, кукуха опять пытается вспоминать. Да ёбана... Ещё и так плохо, что на нуканья на каждом шагу тянет, блин. Мила озадаченно и зло продолжает сжимать телефон. Ну нет уж, она не дастся! Хочешь что-то иметь – бери и завоюй, как те медали. А не хочешь, ну... Нечего и сусево рассусоливать. Мила злится. Нарисуй свои страшные страхи, ага. Нарисовала недавно же на приёме у спеца. А потом торжественно сожгла. Так нет же, старая страшная сказка другая просится на глаза. Детская, про всеми покинутость. Ну... Как бы ей объяснить, что это много лет уже неактуально?.. Или вот, ещё одна, оттуда же. Про все тебя покинут, как только узнают, какая ты плохая, ну. Дед до сих пор хмыкает, что ничего отвратительного в Миле, как и в ком-либо из своих птенцов не нашёл, так что выдыхай спокойно, родная, и иди покорять дела... От этой памяти становится чуть легче, и Мила вновь может нормально дышать, не отвлекаясь на непроглоченные крюки-неродившиеся крики в горле, чёрные круги перед глазами и прочие безобразия. Вот значит, как, ну-ну... А у неё, вопреки всем безобразиям, почти отпидарашен пол. Красивый вообще, золотисто-орехового такого цвета, старый. И вообще уборка, считай, закончена. Только некогда нежно-бежевые, песчаные, а сейчас просто грязные, кру́жки, оставшиеся после какого-то чаепития, надо в кухню отнести и там помыть. И вытереть пыль на ставших из чёрных – почти белыми широких колонках. И на кухне столешницу как следует протереть ещё раз. И наполнить водой чайник на газовой плите. Оба чайника, электрический тоже. Если надо, его с содой и уксусом прокипятить... При мысли о делах, как обычно, становится легче. Что ж, вернули себе контроль, ебашим дальше. Чёрный хлебальник оживших кошмаров детства постараемся забыть. В детстве Мила очень боялась огромной чёрной кляксы, которая, как ей казалось, придёт за её родителями и за ней. И всех съест. И ничего не будет. И никого. Одна на весь мир огромная клякса. Потом Мила стала понемногу бояться, что она на всю жизнь останется в своей комнате одна, что вот её закроют там опять делать уроки и не мешаться у взрослых под ногами... А клякса придёт. И съест её. И никому она не будет нужна, и никто никогда не заметит, что её съели и её больше нет, никто, нигде, никогда... А потом случился каток, и старенькие из раздевалки, но всё равно снежно-королевские коньки, и всемирно известный тренер Яков Фельцман, к которому огромная честь попасть... очень быстро ставший просто папой Яшей... И клякса со временем сгладились, исчезла в никуда и более не появлялась. Видимо, сама себя сожрала, утонув в собой же насланной боли... Так какого хэ... так муторно сейчас, как будто всё дорогое опять потеряла?!.. Нет уж!!! Мила сжимает кулаки. Не дождутся же! Где там швабра?.. Она её сейчас в задницу всем кляксам и прочим зложелателям затолкает, чтоб замолкли. И скажет, что так и было, ага... Звонит телефон. На удивление вовремя. Хотя когда это дед не вовремя, а... Даже когда она из ванны вылезала и была в одном носке, всё равно порадовалась звонку, просто ответила не сразу, а лишь завернувшись в халат, и в процессе разговора ушлёпала на кухню, за свежими вкуснейшими пончиками, купленными мамойЛилей, и по итогу разговора с дедом родилась в набросках новая короткая программа... И вот теперь... – Да, дедушка? – стараясь, чтобы голос не дрожал. Нечего же отрывать человека от дел зря. – Так, Мила... – пауза, вдох и опасный выдох в динамике. И обманчиво-спокойное, – а, может, к тебе всё-таки приехать?.. А то не нравится мне, как ты дышишь. – Я... – от неожиданности у Милы перехватывает дыхание. – Н-не знаю, я... Наверное, не надо. У-у меня же всё почти отчищено... – А, значит, приеду. Немногое потеряю, если надо, помогу. Дела все почти закончил, так что жди. И почти без перехода: – Милая. Что случилось? Милу от этого обращения от деда почему-то по-хорошему выносило. Вот и сейчас, набежали слёзы, защипало глаза... Прижмурившись и мотая головой, чтобы сбросить слёзы, Мила выпалила с решимостью, которой сама от себя не ожидала: – Да я тут листок случайно с Вашими стихами нашла. Ну... Подумала, что хотела бы, чтобы мне, а не ей. Ну... Приревновала, глупо, знаю. Прошлые гадости в память ещё настойчиво полезли... Спроваживаю их, пока успешно. – С какими? – Которые моей неслучившейся близняшке. Про ты моё безопасно и всё такое... – Вам обеим, просто я тебя тогда не знал. Жди, приеду. И... Милая, ну когда ты начнёшь уже критически воспринимать данную тебе в необъективных ощущениях прошлых страшных сказок реальность?.. От неожиданности и преувеличенно профессорского тона Мила сгибается пополам и громко, захлёбываясь, ржёт на всю квартиру. От нервного искреннего смеха гадость отступает. А на душе почему-то опять становится солнечно. – Вот и хорошо, – дед выдыхает с явным облегчением, – жди, приеду, я скоро буду. – Угу. Гудок. Вздыхая, Мила с глупой улыбкой откладывает телефон и вновь берётся за яркую разноцветную швабру. Домывать. А в груди всё солнечно, и мир не пытается скукожиться в блеклое нечто... О, Мила очень многое могла бы сказать про то, что от блеклого ощущения и отчаянности ненужности не хочется жить вообще. Но цепляется, чуть ли не зубами, раскрашивает свою жизнь тем, что под руку пришло... И в какой-то момент закрашенного становится больше. Просто, мать его, больше. Просто очень, ага. Но, в конце концов, становится. Так, что сразу и не веришь. А потом уже скользишь по переставший расти вверх синусоиде проблем – вниз из этой переломной верхней точки и искренне надеешься не влетать в эту синусоиду больше никогда. Лет эдак в четырнадцать это происходит. Больше действительно не улетаешь. В другое улетаешь, правда. Чуть менее дерьмовое, но – другое. Лучше наверняка знать, что тебя не любят, и прошлое отрезано. Тоже было больно. Но с помощью близких обошлось. И даже прежней ярости или пустоты не вызывает... Отболело, отгорело и прошло... Мила хмыкает, примеривая на себя роль ориентира, с которым безопасно. Хм. Ну, Юрка жалуется, что она слишком его подстёбывает. А папа – что иногда слишком быстро уносит стопки книг на полки обратно, он не успевает прочитать. А в остальном... Да вроде никто не жалуется... Ну, из своих... А, значит, получается?.. Ну вот хотя бы она порядок навела. Пол вон почти вымыт. И почти всё остальное сделано. Значит, ну, она осмысленна. И на неё есть, в чём равняться. В наведении порядка, например. Страдающему то педантизмом в уборке, то переработками дедушке точно есть. А то заработается опять со свойственной ему педантичностью, и устанет, с его-то возрастом и осколками здоровья, и пиши пропало, уборка, прощай, порядок... Мила хотя бы честная бардачница, ей в этом плане легче. Бардак везде, кроме рабочего стола и шкафа с костюмами для выступлений – это норма жизни, и всё тут. Но почему бы иногда и не навести порядок у себя. Или у близких, если попросят. Вот, пол помыт, и колонки вытерты.. Так, теперь кружки в кухню, швабру в кладовую, и не забыть потом убрать листок со стихом на место... О, открыть глаза, что ли?.. Ну, в общем, уже открыла... Типа нафиг боль и всё такое, идём вместе, открыты новому и всё такое... Кружки на кухне быстро моются, шкафчики для кружек чистых и сухих действительно открыты новому. Кружек у почтенного и любимого воспитанниками Наставника много. Нет, МНОГО. Чтобы каждому хватило и ещё про запас осталось. В основном, конечно, подарки. Но иногда особенно красивые он выбирает сам... Оттого тоже естественно становится особенно тепло. Ну, ну ждёт же их всех. Ну любит же. Ну хранит же их всех в своём огромном сердце, как безразмерные шкафчики на кухне хранят все эти кружки, чашки, бокалы, блюдца и стаканы... Сейчас ещё приедет. Сам. И чего она разволновались, ну. Нашла, кого ревновать. Ещё ко всей Вселенной ревновать бы начала, ещё тупее бы получилось... А приезжает он действительно достаточно быстро, девушка даже не успела ещё оттереть столешницу. Дверь он открывает сам, решительно проходит на кухню, судя по звуку, туфли оставив в коридоре... Она не успевает обернуться, а он ловит её в объятия, притягивает к себе, и всё неожиданно становится правильно. Опять, в который раз, недостающий кусок пазла со щелчком становится на место... Мила тает и плывёт, и голова немного кружится... А у неё из руки забирают, выпутывают тряпку, и Милу разворачивают, и прижимают к себе, и становятся всем миром, и тихо шепчут в ухо: – Ну, действительно – близняшки... Я люблю тебя. Забудь всё дурное, а... И на душе становится по-настоящему тепло, ещё намного теплее, чем было... А в глазах горячо, и внезапно брызгают слёзы. Ориентир, а... Вот он, живой и здоровый ориентир. Здесь, рядом. Ну... Он действительно – её самое большое "безопасно". Вместе с родителями и папиным отцом. – Вы – мой ориентир, – шепчет Мила, всхлипывая чуть слышно. На самом деле, она... очень трепетно сейчас и вообще к нему относится. Только вот словами... Не выражается это никак словами. Безграничное обожание – это вот да, и доверие ещё, а остальное... Ну... За скоростью обычных дел и дней – не теряется, но уходит на второй план... А сейчас – прорывается... А он читает ей это стихотворение вслух. Ну... Ненормальный. Он вообще понимает, что... Понимает, конечно же. Но... Она вот сама не может объяснить, что всё это значит, просто в какой-то момент обнимает в ответ, вцепляясь в колючую ткань на спине, прижимаясь ещё сильнее. Кажется, словами не выскажешь всего... Но... Но она точно знает, что вот этот человек – одна из самых главных опор в её жизни, вообще. Один из главных смыслов. Благодаря которым жизнь расцветает красками. Ну блин. Ну вот как эта цветная бабочка, появившаяся перед внутренним взором... – Я Вам нарисую бабочку. Цветастую, как Вы, – всхлипывает Мила в глубокий запашной ворот колючего свитера... Не всё же всякие гадости рисовать, ну. Оранжевая бабочка, она того, сильнее же всякой дряни, всяких там чёрных клякс. Цвета ленточки Победы. Адмиральская же. Такая солнечная, как пейзажи в Кронштадте... Мила всхлипывает ещё раз и несмело добавляет, – а, может, поехали в Кронштадт, а... – Поехали, – её любимец нежно ерошит ей волосы, по-прежнему прижимая к себе и не собираясь отпускать. И что-то в этом такое, ну... Короче, правильное, как Вечность, вот сразу и вся. То самое, к которому даже коньков не надо отдельно, потому что включены в на весь мир огромнейшее счастье... Но звенит звонок дедушкиного телефона, и выясняется, что гости не приедут, всё уже решили в кулуарах, и решили хорошо... Дед благодарит, кладёт трубку, отчётливо выдыхает... – И мы всё-таки едем в Кронштадт, – тихо и слегка устало, и лукаво, и конечно же, счастливо. – Прямо сейчас? – неверяще уточняет Мила,у которой всё внутри поёт от радости. – Прямо сейчас, – с улыбкой подтверждает её второй названный отец, и Мила... Она просто чувствует, что эта бывшая блёклость красок к ней не вернётся больше никогда. Возвращаются же те, кого ждут. А не вотэтовот... Ненужное. Хочет быть всем ненужным, пожалуйста, пусть себе ненужным и будет. А Милу, ну, нечего в это впутывать, и её близких – тем более... Мила смеётся озорно и впервые за этот сеанс внеплановой внешней и внутренней уборки чувствует себя человеком. Любимым и любящим. А остальное... Кронштадт действительно солнечен, и наполнен красками, и... И как тогда, как с чемпионского проката вернулась, гуляли, только тогда был снег, а сейчас лето, а лебедь всё так же крылат и рвётся в небо... Йоу-йоу-йоу, жизнь же удивительно прекрасна, и нечего её тратить на всякие горести... И мороженое, на двоих взятое, вкусное, как самое вкусное на свете, и вообще. Что там было про в настоящем смело вместе идти, а... Вот то и есть. И когда-нибудь, ну, Мила точно сможет это запечатлеть в стихи. Когда-нибудь, когда, видимо, не настолько ошалевшая будет... – Котик, мне тебе Цветаеву читать? Там, где шиповник рос аленький и всё такое?.. – Что?.. А, да, читайте, – Мила слегка расфокусированным взглядом глядит, как гладит, оборачивается немного, чтобы смотреть в упор... И добавляет, оценив выражение лица, – ну... Хочу же я знать, что Вы привыкли читать близняшке... Седой учитель улыбается. Не горько уже – светло. И самую чуточку грустно. – Ну слушай. Там, где шиповник рос аленький, гномы нашли колпачки... И потом – ещё то самое, их давно любимое, про я люблю тебя – всегда. Уже не Цветаева, уже – Лещенко, но какая, в общем-то, разница?.. А о чём там думала и плакала близняшка, когда её этими стихами и песнями Наставник успокаивал, ну, думать как-то совсем не хочется... Ну позади же это страшное всё уже у всех... Мила с крепнущей решимостью осознаёт, что... Рано или поздно у неё родится дочка, и будут эту дочку звать Леной. Потому что, ну, вот, это надо, чтобы очаровательная сероглазка доверчиво цеплялась за её руку и за руку Наставника, и шла тоже с ними по солнечному насквозь Кронштадту, и вообще, ну, её душу готовы отпустить обратно на Землю, в любящую семью, ну... Это будет сложно, но интересно. Это, типа, ну, не сейчас, но – когда-то будет... Оно и сбывается, конечно. По-разному в разных мирах. Но это уже совсем другая история. А пока что... Солнечные зайчики пляшут везде, и... Мир по-настоящему прекрасен...