Глава 21. Отсутствие равновесия
21 августа 2024 г., 05:54
К огорчению Томоэ, ночь прошла без вестей от Оокунинуши. Похоже, ему всё-таки придётся отправиться в Идзумо. Он решил не говорить Нанами, куда едет, и заглянул к ней в комнату только для того, чтобы сказать, что идет заниматься своими делами, как бог, и чтобы она его не ждала. Избавив себя от подозрений и вопросов, они с Хисокой подготовили повозку ночного тумана и отправились в путь, как только солнце полностью село. Чем ближе они подъезжали, тем сильнее он злился, вспоминая, через что пришлось пройти Нанами в Дзигоку — и как ей до сих пор тяжело. Нет, он не мог подвергнуть её такому испытанию. Он бы горы свернул, лишь бы защитить её.
Прошло около полутора часа после прибытия, и у Томоэ было достаточно времени, чтобы обдумать, какие аргументы Оокунинуши может ему предъявить и как их опровергнуть. По крайней мере, они не должны заставлять Нанами встречаться с Реккой, если она должна рассказать свою версию событий, подумал он с угрызениями совести. Конечно, боги были более милосердны.
Припарковавшись, Томоэ направился вперед, Хисока покорно следовал за ним. Когда он топал к святилищу, у него было почти туннельное зрение, взгляд был прикован к зданию. Из-за этого он едва не пропустил звук голосов, доносившийся изнутри. В обычном случае он бы ворвался внутрь, не обращая внимания на посетительницу, как на очередную пассию Оокунинуши, но конец фразы женщины заставил его остановиться на месте.
— Дело в том, что у нас разные взгляды на отношения. Пожалуйста, скажите, неужели ничего нельзя сделать? — тревога просочилась в голосе женщины, сдавленном и звенящем.
Бархатные тона ответа Оокунинуши рассекли ночную мглу. — Амайя-химэ, Инари-доно — мой близкий, личный друг. Я не могу сделать то, о чём ты просишь — даже если бы мог.
Амайя? Томоэ навострил уши. Позади него послышались шаги Хисоки, а затем он втянул воздух. Быстро достав свой веер, он прижал его кончик к губам Хисоки и покачал головой. Его хранитель моргнул, но остался стоять на месте, повинуясь.
— Я знаю, и я не прошу вас предавать его, — продолжила Амайя. — Я бы тоже не хотела перечить своему возлюбленному!
— Тогда почему бы не поговорить с ним об этом?
— Я не была уверена, что он сможет это сделать, — в её голосе прозвучала нерешительность, и Томоэ приподнял бровь. Что именно? Он обменялся взглядом с Хисокой. Независимо от того, о чём шла речь, ему было интересно думать, что он, возможно, наткнулся на заговор. На его лице появилась ухмылка. Да, Инари заслуживает этого, подумал он.
— То есть ты не была уверена, что он это сделает, — поправил Оокунинуши, заставив Томоэ наклонить голову.
Наступила долгая пауза, но Амайя не стала ни подтверждать, ни отрицать. Вместо этого она спросила: — Но есть ли способ сделать это? Я не знала, что это будет так ощущаться.
— Но ты была хранителем много лет. Конечно, ты знала, что будет чувствовать в контракте хранитель, когда соглашалась на это.
Оокунинуши звучит слишком спокойно, подумал Томоэ. Но теперь, когда он упомянул, что Амайя была хранителем Инари, его интерес возрос. Есть ли способ освободиться от контракта? Он отнял веер от губ Хисоки и постучал им по своему подбородку, бросив взгляд в сторону собеседника. Но Хисока не выглядел заинтересованным, а лишь недоумевал.
— Я знала, но я хочу быть его женой, а не слугой, — теперь в её голосе звучали слёзы. — Пожалуйста, Оокунинуши-сама… Если есть способ разорвать этот союз…
— Есть, но это временно, — Оокунинуши вздохнул. — Либо ты поклянёшься в верности другому богу и никогда больше не тронешь Инари-доно, либо он сам разорвёт договор. Вопрос в том, что он будет восстановлен, если ты снова к нему прикоснёшься. Полагаю, оба варианта не подходят.
— Н-нет.
Томоэ нахмурился и подумал, что именно это он всегда и подозревал. В животе зашевелилось чувство вины, когда в голове промелькнуло лицо Нанами. Как бы он ни заботился о ней, было бы неплохо не привязываться к ней как хранителю. Но цена освобождения была слишком высока.
Его уши дёрнулись. Это слишком большая цена, не так ли? Думать о том, что больше никогда не поцелует её… Снова и снова она говорила ему, что их различия не имеют значения, а в последний раз, когда они говорили об этом, она сказала ему, что не имеет значения, что он — дух, а она — плоть и кровь, потому что они всё равно могут касаться друг друга. Он ненавидел, когда его подчиняли, ненавидел, когда она допускала оплошность, и её слова поражали его, но больше всего он ненавидел пустоту, которую она оставляла после себя.
И ещё один момент — её вопрос о том, счастлив ли он. Значит ли это, что он счастлив с ней, если он не хочет отказываться ни от одной части их отношений? Даже если бы у него был шанс освободиться? Его голова загудела. Но он не успел додумать эту мысль до конца, как голос Оокунинуши вывел его из задумчивости.
— Тогда тебе придётся жить с этим. Посмотри на Томоэ и Нанами-химэ — он её хранитель и, похоже, дорожит ею.
Томоэ напрягся. Он находил Нанами очаровательной, но услышать от кого-то, что он дорожит ею, заставило его неловко передёрнуться. Не говоря уже о том, что Оокунинуши низвёл его до уровня её хранителя.
Оокунинуши продолжил. — Влюблённость для ёкая — не пустяк. Ты должна учитывать это, когда решаешь, стоит ли тебе это делать.
— Я не пойду так далеко! Если придётся, я буду жить с этим. Жить без него будет слишком больно, — раздался небольшой смешок.
— О, да, одиночество и боль в сердце могут убить ёкая. Какая трагедия! — причитал Оокунинуши, и Томоэ мысленно видел, как он падает в обморок. — Твоя навязчивая преданность может стать проклятием даже без контракта хранителя.
Вот почему всё это так запутано, подумал Томоэ, прижав уши. Он покачал головой. Хватит разговоров. Он должен был позаботиться о Нанами, что бы ни заставляло его это делать. Однако он успел только поднять руку, как Амайя снова произнесла его имя, и он остановился.
— Вы сказали, что Томоэ-сама был счастлив, не так ли? Ему, наверное, труднее, ведь он бог. Но если он любит её…
— Я не уверен, что он любит Нанами-химэ, — перебил Оокунинуши, в его тоне слышалась тревога. — У них другая ситуация. Да, он дорожит ею, но я сомневаюсь, что он умрёт, если с ней что-то случится, даже если поначалу это будет больно.
— Что вы имеете в виду? — в голосе Амайи послышался вздох. И по какой-то причине Томоэ почувствовал, что его желудок резко упал.
— Мы, боги, создали искусственную связь между ними. Может показаться, что это любовь, но на деле это не так, — пояснил Оокунинуши. — Кроме того, он уже влюблялся раньше. Ты же знаешь, что ёкай не может полюбить дважды.
Сердце Томоэ забилось быстрее, брови нахмурились, и его охватило холодное чувство. Для него это не было новостью, но услышать подтверждение от Оокунинуши… Он тяжело сглотнул.
Оокунинуши продолжил. — Мы вынуждены были создать связь на тот случай, если она не возникнет естественным образом. Мы не могли допустить, чтобы они разорвали друг друга в клочья!
Тут бог рассмеялся, словно это было забавно. Может, Оокунинуши и не знал о его присутствии — что нелепо, но вполне вероятно, учитывая, что Амайя была привлекательной женщиной, приковывающей его внимание, — но думать, что он мог сказать такое так свободно, что вселяло в него худшие сомнения… Раньше ему не приходило в голову, но он не мог не беспокоиться, что, возможно, то, что Нанами испытывала к нему, тоже было фальшивым.
От этой мысли в груди защемило так сильно, что стало трудно дышать.
— Что за ужасные слова! — воскликнула Амайя. Если бы Томоэ не чувствовал себя так плохо, он бы даже обрадовался, что она может дать пощёчину другому богу. — Как вы могли так манипулировать им? Вы же знаете, что это делает с ёкаем!
— Ничего не поделаешь, — теперь Оокунинуши перешёл на более серьёзный тон. — Томоэ совсем не похож на тебя, дорогая. Он дикий лис. Он опасен. Если бы мы не создали связь, он, скорее всего, убил бы Нанами-химэ. Ты ведь знала его в период Сэнгоку, не так ли? Так что ты всё понимаешь.
— Это не так… — пауза, и Амайя тяжело вздохнула. — Неважно.
Достаточно, решил Томоэ. Смело распахнув раздвижную дверь, он наблюдал, как глаза Амайи стали невероятно большими, зрачки расширились, а тело задрожало. Оокунинуши выглядел лишь слегка встревоженным.
— Томоэ, что ты здесь делаешь? — прошипел Оокунинуши.
Пора забыть о своих чувствах. Даже если это была искусственная связь или контракт, он был нужен Нанами. Она была добра к нему, и он собирался быть рядом с ней, независимо от причины. — И тебе привет, — проворчал он, прижав уши. — Полагаю, ты не получил моё сообщение, если не знаешь, почему я здесь.
— Нет, я был занят весь день, — Оокунинуши вздохнул, закрыв глаза и приложив тыльную сторону ладони ко лбу. — Моё расписание просто забито. Быть главным богом земли нелегко, знаете ли.
— Разумеется, — пробормотала Томоэ. — Именно поэтому у тебя есть целый день, чтобы побаловаться с женщинами. Оокунинуши никак не отреагировал на это заявление, лишь усмехнулся и заправил руки в рукава. Как обычно, нахмурившись, подумал Томоэ. Вместо того чтобы спускаться в эту кроличью нору, он обратился к Амайе. — Если вы не возражаете, мне нужно одолжить его на несколько минут.
Амайя поклонилась. — Да, конечно.
Томоэ, не отводя взгляда, сказал: — Я позову тебя, когда мы закончим, — вместо ответа Амайя кивнула, затем повернулась и вышла, направляясь к одному из небольших зданий.
— Так зачем ты сюда явился? — спросил Оокунинуши.
Пока Томоэ не убедился, что Амайя не слышит, он держал язык за зубами. Но для надежности он понизил голос, обращаясь к Оокунинуши. — Мы получили повестку в суд, — сказал он, изучая лицо бога. — И я здесь, чтобы опротестовать его.
— Опротестовать? — Оокунинуши покачал головой. — Это глупо. Ты ведь хочешь справедливости для Нанами-химэ?
— Да, но разве есть смысл спорить о том, каким должно быть наказание Рекки? Зачем вообще его вмешивать? — Томоэ помрачнел. — Он вторгся на территорию. Он похитил и убил бога. Честно говоря, его следует лишить всех сил и отправить на самый низкий уровень Дзигоку.
— Ну, не все с этим согласны, — Оокунинуши потёр подбородок, озабоченно нахмурив брови. — Кроме того, мы должны решить, что делать с Икусагами. Его участие в этом деле — скорее серая зона, поэтому нам нужно понять, что произошло, — он покачал головой. — Боюсь, для этого нам нужны показания Нанами-тян.
— Это недопустимо, — Томоэ сжал кулаки. — Ты хоть понимаешь, как ей больно? Сколько ей пришлось пережить? У неё панические атаки. Она не может заснуть ни на одну ночь. Если ты заставишь её встретиться с Реккой, боюсь, это её сломает.
— Мне жаль её, очень жаль. Но правила есть правила, — Оокунинуши повторил позицию Томоэ, скрестив руки. — Я могу предложить только одно: после окончания суда мы запечатаем её воспоминания о Дзигоку. Но она должна дать на это согласие.
Вспомнив, как Нанами говорила ему, что не хочет забывать, Томоэ нахмурился, опустив уши набок. Если бы только она не была такой упрямой. И он мог видеть, как она с таким же упрямством настаивает на том, что с ней всё в порядке, что она может прийти и дать показания. Возможно, настало время для другой тактики.
— Позвольте мне выступить в качестве её доверенного лица, — сказал он, слегка склонив голову. — Я был там. Я был свидетелем того, что с ней произошло. Кроме того, благодаря нашим брачным узам мы имеем право выступать в качестве доверенных лиц друг друга. Это наше право.
— Чтобы ты стал её доверенным лицом, она должна быть либо недееспособной, либо подписать согласие, — заметил Оокунинуши. — Мы должны предусмотреть запасной вариант на случай, если тебе нельзя будет доверять.
— Получается, что мне нужно её согласие, а ей моё не нужно. Верно? — когда прошло несколько секунд, а Оокунинуши так и не ответил, Томоэ прорычал: — Тогда я, по сути, не имею никакой власти в этом браке.
— Не нужно так расстраиваться, — тон Оокунинуши был сочувственным. — В конце концов, это то, на что вы согласились. Она должна была стать твоей печатью. Она должна управлять тобой.
— Неужели я для тебя не больше, чем собака на поводке? — Томоэ наклонил голову, сузив глаза. — Я стараюсь быть партнёром Нанами и защищать её. У меня нет злых намерений, и я клянусь защищать её интересы, — он пристально посмотрел в глаза Оокунинуши, пронзая взглядом. — Тебе этого недостаточно?
Второй бог слегка нахмурился. — Томоэ, ты должен понять, что этот проступок больше, чем ты можешь себе представить. Это существо, которое получило знак бога по неправильным причинам. Он нарушил несколько наших принципов, в том числе принцип не причинять вреда людям. Важно, чтобы мы рассмотрели все стороны, чтобы определить, как изменить ситуацию в дальнейшем.
Сцепив зубы, Томоэ втянул воздух сквозь клыки. — А как же контракт, который ты подписал? Он заключается в том, что я должен защищать её. Как её защитник, я хотел бы оградить её от как можно большего контакта с этим ублюдком. Должно же быть что-то, что мы можем сделать, чтобы облегчить эту задачу.
Оокунинуши задумчиво хмыкнул. Затем он шагнул вперёд и положил руку на плечо Томоэ. — Если тебя это утешит, то ты, как бог, обладаешь большей силой, чем её хранитель. Благодаря этому и тому, что ты свидетель, тебе разрешено присутствовать на суде вместе с ней. Ей понадобится твоя поддержка — это я могу тебе гарантировать.
— Тогда, полагаю, я должен быть благодарен, — Томоэ метнул презрительный взгляд в сторону Оокунинуши. Это было совсем не то, на что он рассчитывал, но, возможно, ему удастся убедить Нанами разрешить ему пойти вместо неё. — Я поговорю с Нанами и узнаю, даст ли она мне разрешение действовать как её доверенное лицо, раз уж вы, боги, настолько бессердечны, что не можете обеспечить её безопасность, — он сомневался, что она согласится, но так просто не сдастся.
— Если ты получишь её разрешение, тебе нужно будет отправить письмо в Идзумо с её письменными показаниями и справедливым, по её мнению, наказанием. Оно должно быть написано от руки её собственными словами и запечатано её божественной силой. После этого мы отправим дальнейшие инструкции, — Оокунинуши заправил руки в рукава. — Таким образом, если вы отклонитесь от её пожеланий, мы сможем скорректировать курс.
Я должен иметь больше прав на то, что произойдёт, нехотя подумал Томоэ, но прикусил язык. Всё-таки мысль о том, что он проделал весь этот путь только ради этого разговора и никакого реального продвижения вперёд, была, мягко говоря, разочаровывающей. — И ты уверен, что не сдвинешься с места в этом вопросе? — спросил он, сузив глаза. — Я могу сделать твою жизнь очень неприятной.
Оокунинуши цокнул языком, покачав пальцем. — Подобные угрозы не сработают. Помни, я тоже могу сделать твою жизнь очень неприятной. Нанами, Отохико и я можем оказаться единственными богами, стоящими между тобой и пожизненным заключением — или даже хуже. У тебя много врагов, Томоэ, — тут его глаза прикрылись, и он мягко, почти ласково улыбнулся. — Тебе будет полезно узнать, кто на твоей стороне.
Томоэ почувствовал, как его лицо стало горячим, брови нахмурились, и он сжал кулаки так сильно, что руки затряслись. На миг он затаил дыхание, стараясь не потерять самообладания. К сожалению, Оокунинуши был прав — против него действительно было много врагов и много богов. Только благодаря Оокунинуши у него был хоть какой-то иммунитет, хоть какой-то второй шанс. Даже если Отохико благоволил ему, бог ветра не обладал достаточным влиянием, чтобы заставить других богов мириться с его существованием. Что ж, похоже, единственным выходом для него было обрести силу — если он хотел защитить Нанами.
— Ладно, — проворчал Томоэ, наконец-то отдышавшись и разжав кулаки; ладони болели от впившихся в нежную плоть ногтей.
— Хороший мальчик, — Оокунинуши положил руку на голову Томоэ, заслужив грязный взгляд. Он лишь рассмеялся, взъерошив волосы Томоэ.
Что-то в выражении его лица, в этом действии заставило Томоэ вернуться в прошлое. Его старый друг, взъерошивший его волосы, смеялся и говорил ему, что не стоит быть всё время таким серьёзным и время от времени давать себе волю. Тёплая рука на его голове, надёжная и успокаивающая, голос, уверяющий его в вечности. «Мы родные братья.»
Сердце вдруг бешено заколотилось в груди, в желудке появилась тошнота, печать болезненно запульсировала. Разорванная связь, невыполненное обещание. Ему казалось, что всё происходит заново, и он снова злодей.
«Не вини меня, Томоэ. Ты не можешь служить двум господам. Ты сделал свой выбор».
Это послужило началом его стремительного падения. Божественность не была для него естественной. Он никогда не понимал, что делает, и не успел научиться контролировать это, как уже уничтожил их всех. Густая, тошнотворная скорбь. Его собственные слова эхом отдавались в ушах, точно призрак прошлого. «Я никогда больше не влюблюсь в человеческую женщину».
Головокружение стихло, воспоминания отступили, словно прилив. Глубоко вздохнув, Томоэ положил руку на живот и устремил взгляд на Оокунинуши. — Прошу прощения, — пробормотал он. — Я должен найти Амайю и сказать ей, что мы закончили. Я попрошу Нанами сообщить о нашем решении.
— О её решении, — поправил Оокунинуши, когда Томоэ прошёл мимо него.
Повернувшись через плечо, Томоэ посмотрел прямо в глаза Оокунинуши. — Наше решение, — твёрдо сказал он и зашагал прочь от святилища по дорожке, пока другой бог не успел запротестовать.
За спиной он услышал шаги Хисоки, который рысью бросился догонять его, и гравий захрустел под его сандалиями. — Томоэ-сама, с вами всё в порядке?
Томоэ положил руку на голову: его охватила очередная волна головокружения, печать снова запульсировала. — Я в порядке. Ещё одна печать разрушается. Вот и всё, — он вдохнул; сейчас было не время позволять этому овладевать им. — Хисока, оставь меня и жди в повозке. Я буду там через несколько минут.
— Мой господин… — Хисока приостановился, вглядываясь в его лицо, и положил ладонь на его руку. — Вы уверены? Что с вашей печатью?
— Ничего, — ответил Томоэ, отстраняясь от прикосновения Хисоки, и на мгновение опустил глаза. — Оставь меня.
На этот раз он говорил с большей убеждённостью, и Хисока склонил голову и сделал шаг назад. — Как пожелаете.
Какое-то время Томоэ смотрел, как Хисока уходит. Затем, вздохнув, он повернулся в ту сторону, куда ушла Амайя. Он найдет её, скажет, что Оокунинуши снова в её распоряжении, и отправится в путь.
Он обнаружил, что Амайя бродит возле одного из небольших святилищ, примостившись на камне рядом с ним. Когда он приблизился, она подняла голову и устремила на него тёмный взгляд. Но она ничего не сказала, даже когда он остановился перед ней, поэтому он заговорил первым. — Мы с Оокунинуши закончили обсуждать наши дела, — пауза, а затем он добавил: — Прошу прощения за то, что прервал разговор, но это было срочно.
— Всё в порядке, — Амайя слабо улыбнулась. Если она и знала, что Томоэ слышал то, что говорил о нём Оокунинуши, она не стала этого признавать. Вместо этого она сказала ему: — Он всё равно не смог мне помочь, так что я попрощаюсь с ним и уйду.
— Если он не смог тебе помочь, то и оставаться для этого не стоило, — Томоэ нахмурился.
— Ну, понимаете, я должна отдать дань уважения такому могущественному богу, — Амайя продолжала улыбаться, отмахиваясь от него.
Она не до конца честна, подумал он и нахмурился. Впрочем, это было не его дело, поэтому он не стал обращать на это внимания. — Как пожелаешь, — он полуобернулся к тропинке. — Рад был снова тебя увидеть.
Не успел он сделать шаг в противоположном направлении, как она сорвалась с места и схватила его за рукав. — Подождите!
Он замер, полузакрытые глаза скользнули в её сторону. — Что? — по отчаянному блеску в её взгляде он понял, о чём она хотела его спросить.
Похоже, она осознала своё поведение, потому что быстро отпустила его рукав. — Я прошу прощения, господин Томоэ. Я не должна была этого делать, — она глубоко поклонилась.
— Меня это не беспокоит, — ответил он.
— Я рада это слышать, — Амайя снова улыбнулась, но улыбка дрогнула по краям. Она выпрямилась. — Если вы не возражаете, могу я задать вам вопрос?
— Давай, — да, она определённо собирается задать его, подумал он, с трудом сдерживая гримасу.
Конечно, следующие слова из её уст были такими, как он и предполагал. — Вы знаете, как навсегда разорвать контракт хранителя? Я подумала, что у вас должны быть какие-то идеи, раз вы тоже ёкай.
— И позволь мне угадать, — Томоэ постучал веером по нижней губе, приподняв подбородок. — Ты полагаешь, что я могу знать, потому что тоже состою в отношениях с богом.
Мгновенно её уши откинулись назад, и Томоэ уловил, как участилось её сердцебиение. — Ох, вы слышали то…
— Неважно, что обо мне думают, — как раз в тот момент, когда она открыла рот, собираясь возразить, он опустил подбородок и посмотрел ей прямо в глаза. — Теперь о твоём вопросе, — она медленно закрыла рот. — Это невозможно. Когда аякаши посвящает свою жизнь богу, когда бог целует аякаши с намерением сделать его своим, контракт скрепляется. Этого не произойдет только в том случае, если вы уже поклялись богу до того, как более слабый бог попытался навязать вам контракт.
— Значит, мне нужно заключить договор с другим могущественным богом, — уныло ответила Амайя.
— Хм, в твоем случае нет, — Томоэ сделал паузу, наблюдая за тем, как ветер развевает пряди волос Амайи. Вторая ёкай больше не смотрела на него, а уставилась в землю. - К сожалению, с таким богом, как Инари, у тебя нет возможности разорвать контракт, пообещав себя другому. Ему придётся разорвать договор самому.
— Но Оокунинуши так же могуществен, как и Инари…
— Ты ведь также не хочешь быть хранителем Оокунинуши, — фыркнула Томоэ. Она подняла голову и посмотрела на него.
— Нет! Я не это имела в виду.
— Ах, да, я знаю, — он плотно сжал губы и некоторое время смотрел на неё. Затем: — Боюсь, что никто из нас не сможет тебе помочь. Тебе решать, стоит ли оно того или нет.
Сцепив руки перед собой, она кивнула. — Ну, в любом случае спасибо.
— Конечно, — он сунул веер обратно в хаори и повернулся, слегка вильнув хвостом. — А теперь мне пора. Желаю тебе удачи. Поверь, я тебе очень сочувствую.
— Спасибо, — ещё одна попытка улыбнуться. — Хорошего вечера, господин Томоэ.
— Взаимно, — с этими словами Томоэ удалился, направляясь к тому месту, где они с Хисокой оставили карету ночного тумана. Какие утомительные выходные. Он пожалел, что подслушал то, что сказал Оокунинуши.
***
Поездка домой началась в тишине. Томоэ мысленно прокручивал в голове подслушанный разговор, и настроение его портилось до тех пор, пока он не уставился в пустоту, даже не видя, что перед ним. Он не ожидал, что слова Оокунинуши так его взволнуют, но мысль о тёплой улыбке Нанами, румяных щеках и нежных глазах так сильно защемила ему сердце, что стало трудно дышать. Неужели это была иллюзия, которую он не заметил? Неужели боги создали ложь, которую он не смог распознать? Но, конечно, они могли — ведь его печать по-прежнему была на месте. И, конечно же, могли, потому что его небольшие речи о божественной этике не всегда соблюдались. Впрочем, это не имело значения, когда предметом разговора был не человек, а ничтожный дикий лис. Несмотря на присутствие своего хранителя, навязчивые чувства заставили его достать телефон из кимоно. Открыв его, он открыл контактную карточку Нанами — и тут же остановился. Что он делает? Нанами и так слишком много пережила; она не сможет справиться с этим в придачу ко всему остальному. Большой палец завис над клавишами, но потом смирился и захлопнул телефон. Я должен доверять своему партнёру, подумал он, вспоминая, как говорил Нанами то же самое вскоре после их свадьбы. Но она была молода, неопытна и, скорее всего, не знала, что такое любовь. К тому же связь была искусственной. А в глубине его сознания шептал голосок: как боги могли так с ним играть? После долгой жизни, полной боли, потерь и одиночества, это вряд ли выглядело справедливо. Хисока, должно быть, уловил его меланхолию, потому что дал Томоэ всего пятнадцать минут на то, чтобы разобраться в своих мыслях. После этого он прочистил горло. — Господин, если у вас что-то на уме, пожалуйста, позвольте мне взять на себя вашу ношу. Томоэ даже не взглянул на него. Ему потребовалось мгновение, чтобы ответить. — Это не столь важно. — Но я был свидетелем того же, что и вы. Я хорошо вас знаю, — Томоэ перевёл взгляд на Хисоку и заметил, что тот взволнованно смотрит на него. — То, что сказал Оокунинуши, обеспокоило вас. После нескольких веков совместной жизни Хисока, безусловно, мог уловить его чувства. Не было смысла скрывать это. Он не мог переложить это на Нанами. — Ну, естественно, мне не очень приятно услышать, что твою жену заставили терпеть тебя. — Не думаю, что это так. Нанами-сама — очень дружелюбный человек, — заметил Хисока. — Она не привязана ко мне как к хранителю или как-то ещё, но она всегда была добра ко мне. Томоэ хмуро заметил: — Это правда. — Пожалуйста, постарайтесь поверить, что она заботится о вас. Разве она не показала вам, что неравнодушна? -взгляд Хисоки оставался непоколебимым. — Я не могу не беспокоиться, — пробормотал Томоэ. — Они не хотели, чтобы мы убивали друг друга, — он вздохнул. — Неужели я действительно так отвратителен? Хисока широко раскрыл глаза. — Нет, вы тоже добрый. Просто на вас оказали дурное влияние. — Если ты говоришь об Акура-Оу… — Томоэ запнулся. — Я говорю о нём, но дело не в этом, — Хисока сделал паузу, изучая лицо Томоэ. — Не придавайте большого значения словам Оокунинуши. Он сказал это с сомнением. И когда он говорил о связи, он говорил о прошлом. Помни, он признал, что вы изменились. Томоэ медленно кивнул. — Да, конечно. Но Нанами… — на мгновение он засомневался, стоит ли раскрывать Хисоке столь интимную деталь. Эти слова предназначались только для его ушей и только для него. Но сомнение закралось в душу чёрными путами и больно сжимало сердце. Он сдался. — Она сказала мне, что любит меня. Хисока замолчал, словно обдумывая сказанное. Между ними воцарилось молчание, тягостное и удушающее, пока Томоэ не убедился, что Хисока отпустил это. Значит, он что-то заметил, с досадой подумал он. Хисока не хотел говорить ему и сыпать соль на рану. Ещё хуже было подтверждение того, что его забота о Нанами действительно была спланирована. Но ему не хотелось, чтобы это было ложью. Он был вдвойне благодарен за то, что проявил осторожность и не поддался на её уговоры рассказать о своих чувствах. Правда заключалась в том, что она ему действительно нравилась. Но теперь он был лишён возможности когда-либо сказать ей об этом. Неожиданно тишину нарушил голос Хисоки. — Я верю, что её чувства искренни. Разве вы не помните, как она отреагировала на вас в самом начале? Вам не кажется, что её чувства к вам изменились? Его уши дёрнулись. Она была смертельно напугана, когда они только поженились. Она даже говорила, что он ей не нравится. Но теперь она свободно прикасалась к нему, просила его о сексе, открывала ему своё сердце и демонстрировала все свои эмоции. — Наверное, — медленно произнёс он. — Если бы дело было только в нити, она бы не относилась к тебе так тепло, верно? Она бы просто терпела тебя, — продолжил Хисока. — Но Оокунинуши сказал, что это может быть похоже на любовь, — слабо пробормотал Томоэ. — То, что она сначала боялась, не означает, что это не подействовало сейчас. — Может быть, но я так не думаю, — Хисока спрятал руки в рукава. — Она очень нежна с теми, кого любит. Может быть, с друзьями это не в романтическом смысле, но она относится к ним примерно так же, разве нет? И там нет никакого контракта. Томоэ снова кивнул. Его ревность была вызвана тем, что она одинаково относилась и к нему, и к своим друзьям. Наступила пауза, а затем он спросил: — Как думаешь, она любит меня только как друга? — от произнесённого вслух вопроса во рту появился привкус мела, а в груди защемило. — Возможно, — наконец признал Хисока. — Но, как вы уже говорили, это не имеет значения. Пока она проявляет к вам физическую привязанность и ставит вас в приоритет, это главное, верно? Он хотел верить, что он особенный. Она снова и снова разными способами говорила ему, что он её любимый, что она видит его таким, какой он есть. Теперь, когда появилась угроза, что это неправда, он больше всего на свете хотел, чтобы она говорила это всерьёз. — Действия значат больше, чем слова, — согласился он, но тон его был глухим. Хисока наклонил голову, наблюдая за ним. — Господин Томоэ, если вы на первом месте, если вы нравитесь ей больше всех её друзей и она относится к вам как к мужу… Этого достаточно. Так ведь? — выражение его лица исказилось от беспокойства. — Разве этого недостаточно для нас как для ёкаев? — Так должно быть, — пробормотал он. Хисока поёрзал, в его позе было что-то неловкое. — Если вас это так беспокоит, поговорите с ней. Расскажите ей о своих страхах. В идеальном мире это было бы правильным решением, подумал он. Но всё же он покачал головой. — Не сейчас. Я и так выплеснул на неё достаточно своей боли, — он закрыл глаза. — Она слишком много переживает, Хисока. Мой долг — защищать и поддерживать её. Сейчас я ей нужен, — он невесело усмехнулся. — Это мимолетно. Скоро мне станет легче, потому что ты прав, это не имеет значения. Она добра ко мне, — он подпёр щеку рукой и уставился на циновки. — И ты знаешь, что я больше не влюблюсь в человеческую женщину. Он заметил, как Хисока кивнул. — Вы это уже говорили. Но это не значит, что это не причиняет вам боли. Она всё ещё может что-то значить для вас — даже если это не любовь. Томоэ ничего не ответила. Уже во второй раз Хисока практически заявил, что тот не любит Нанами. Хисока согласился, что это не более чем один из контрактов, подумал он. Но если он чувствовал себя так, то что же чувствовала Нанами? У него заболел живот. — Я должен стать для неё лучшим партнёром, — сказал он вслух. Я должен всё исправить. — Что вы имеете в виду? — Недостаточно защищать и поддерживать её. Недостаточно спать с ней, его лицо поникло. — Я пытаюсь открыться ей, но даже этого недостаточно. — Я не понимаю… Разочарование сжималось в его горле. — Я должен отдать ей всего себя, Хисока. Она — человеческая женщина, а люди жаждут любви едва ли не больше всего на свете. Я хочу, чтобы она была счастлива, — Хисока ничего не ответил. Томоэ поднял голову и наконец встретил взгляд собеседника. — Неважно. Мои чувства всё равно не имеют значения. Это отвлекает от главного — заботы о Нанами. К тому же… — он глубоко вздохнул. — У нас есть проблемы поважнее — например, то, что с Реккой так и не разобрались. Смягчив взгляд, Хисока заметил: — Вы можете заниматься несколькими вещами одновременно. — Нет, это дело первостепенной важности. Оно на первом месте, — ответил Томоэ более резким тоном. — Чувства не имеют значения, Хисока. Не тогда, когда Нанами в такой опасности. — По-моему, вы слишком много на себя берёте, — Хисока перевёл взгляд с одной стороны на другую. — Дело не в том, что я не согласен, а в том, что вы не заботитесь о себе, — вздох, и он добавил: — Опять. Кусая внутреннюю сторону нижней губы, Томоэ наклонил голову и посмотрел на двери. — Я в порядке. Очередной вздох. — Вы невыносимы, господин. На это Томоэ ничего не ответил. Он отбросил всё остальное и сделал всё возможное, чтобы спасти её. Он понятия не имел, как будет говорить с ней о предстоящем испытании, но должен был убедить её позволить ему взять всё в свои руки. В противном случае она лишь вновь вскроет свои раны. Сама эта мысль ранила его гораздо сильнее, чем мысль о том, что она на самом деле не любит его. Потому что Хисока был прав — это не имело значения. Нанами приняла его так, как не принял бы никто другой. Она прикасалась к нему с такой нежностью. Она стремилась расти и хорошо к нему относиться. Никто, даже Хисока, не проявлял к нему такого принятия и нежности. Не было такого и с его прошлой возлюбленной. Когда он думал о той женщине из своего прошлого, то чувствовал лишь холод, который леденил его изнутри. Об этом было больно думать. Но Нанами была совсем не такой. Даже в худшие времена она никогда не была ледяной. Она говорила с ним с огнём, с яростью. На равных. Она видела в нём не дикого лиса, а своего мужа. А вот его прошлая возлюбленная… Она всегда видела в нём дикого лиса. Его решения никогда не были его собственными, никогда не оставались без последствий. Так было и с Акурой, который считал, что он так легко предал его. Из-за двух господ, говорил его бывший друг, из-за того, что кто-то или что-то другое заняло важное место в его жизни. Но Нанами поощряла его, она сделала его частью своей жизни, побуждала его ходить на свидания, хотела, чтобы ему нравились её друзья. Она хотела, чтобы я подружился и с ними, понял он. Постепенно он расслабился, его сердце успокоилось. Ему не нужно было говорить об этом с Нанами. Он мог довольствоваться тем, что она давала ему. Он чувствовал себя в тепле и безопасности. И он с удивлением подумал, что построил с ней не дом, а крепость. Он не мог позволить никому лишить её того, что делало её его Нанами. Он решил. Если ему придётся защищать её — даже от неё самой, — он это сделает.
