Разбитой вазой я упал на пол

– Федь? Тут, короче, такое дело... – Гоголь обращает внимание на него не сразу, неловко потирает шею и утыкается носом в свой телефон, бегая взглядом по строчкам сообщения, которое явно чем-то его беспокоит. – Ой. Ты тут чего? Выглядишь хреново.       Он замечает это как бы между делом, заведомо зная, что его вопрос останется без ответа. Гоголь не разбирается в медицине, вот от слова совсем. Да и разбираться, честно говоря, не хочется. Слишком много читать и усваивать, а гиперактивному мозгу такое даётся с максимальным трудом. То ли дело собственный опыт... Если прям совсем уточнять, то опыт друга, однако, когда вы дружите вот так вот, грани слегка стираются. По крайней мере, так происходит у Коли, поэтому гораздо проще пару раз понаблюдать за течением его болезней, урывками послушать какие-то его заумные фразочки — и вот — ты уже почти медик, и волне можешь пояснить, что, мол, из-за низкого гемоглобина иммунитет ослаблен, иди ешь гематоген. Возможно, стоило бы действительно продолжить эту тему, но внимание скачет с одной темы на другую. Достоевский, как только слышит голос Николая, выпрямляется, чуть пошатнувшись, и разворачивается к нему лицом. На его вопрос отрицательно машет головой. — Что там у тебя? Я не удивлюсь, если там будет сообщение о том, что тебя отчислили.       Фёдор тяжело сглатывает, ведь голова до сих пор кружилась, но он старался в данный момент сконцентрировать всё своё внимание на Гоголя, а недомогание пытаясь отодвинуть на какой-нибудь самый дальний план.       Если даже так подумать, он не думает, что светловолосый был бы настолько сильно обеспокоен тем, что его отчислили, поэтому это что-то явно другое, но вот что.. – Не, ну, отлично, если бы отчислили... – Гоголь посмеивается и выключает телефон одним нажатием, не давая Достоевскому заглянуть в экран. – Мать опять мозги выносит. Мелкого ей завтра некуда деть.       Коля определённо точно бывает чересчур легкомысленным. Видит, что что-то не так. Знает, что что-то нужно сделать, спросить, узнать, но всё равно перескакивает на другую тему. Сейчас Гоголь говорит об этом так, словно даже это его не волнует, но не то чтобы его тону стоило верить, настораживает даже формулировка. Его мама никогда не была тем человеком, которого может волновать то, что ребёнок остаётся дома один на долгое время. — Какого мелкого?..       Достоевский поднимает вопросительный взгляд на друга. Если этот мелкий такой же, как Николай, то он просто сойдёт с ума: двух человек с шилом в одном месте он точно не выдержит. — И разве твою мать вообще когда-то волновало подобное? – Ты будто бы не знаешь эту женщину. – Гоголь закатывает глаза и бездумно откидывает свой телефон на столешницу. На его губах мелькает насмешливая улыбка. – Видимо, её новый ухажёр ещё сам с мамочкой живёт.       Нет, Коля никогда не метил на место хорошего старшего брата, он вовсе во всё это дерьмо влезать не хочет, просто ситуация иногда вынуждает.       Достоевский лишь вздыхает, потрач переносицу. Головокружение вроде бы отпустило, поэтому тёмноволосый смог наконец отлипнуть от столешницы и налить в бокал воды, после делая несколько глотков. — Никогда не понимал таких женщин. Так что там с мелким?       Нет, Фёдору никак не переживает по поводу этого, ему некогда не нравились маленькие дети. Вечно кричат, капризничают, сеют везде хаос, одним словом — проблема. – Да чёрт его знает. – Коля беззаботно пожимает плечами. – Видимо, придётся завтра после пар идти забирать его со школы и к тебе тащить. Если к тёте приведу, она потом опять будет с матерью скандалить по этому поводу.       Парень вздыхает, подняв указательный палец вверх, немного им покрутив, а после тыкнув куда-то в грудь в Николая, произнося на выдохе: — С тебя какао значит. – По рукам.

***

      В небольшой комнатушке солнечные лучики игриво пробежали по полу, а после перебежали на стену, задевая своими полосами бледное лицо маленького мальчика, который от этого морщится и только сильнее укутывается в пуховое одеяло. Время едва перевалило за восемь утра, поэтому с улицы изредка доносилось кукареканье. В комнате витал еле ощутимый запах бабушкиных блинчиков, из-за которого хотелось проснуться и пойти на кухню, но сон всё никак не хотел отпускать разум маленького Феденьки.       Проходит не так много времени, прежде чем дверь тихо отворяется и в комнату входит женщина, также тихо проходящая к кровати, а после присаживающаяся на её край. — Феденька, солнышко, просыпайся, — мама со всей своей нежностью проводит ладонью по его волосам цвета вороньего крыла. — Бабушка блинчики приготовила, идём завтракать.       Маленький Фёдор тихо мычит, зарываясь носом в одеяло, но буквально спустя минуту он открывает свои прекрасные, как их всегда назвали матушка и бабушка, глазки, и смотрит на родительницу, а та в свою очередь мягко улыбается сыну. — Иди умывайся и на кухню завтракать.       Тёмные пряди её волос касаются лица сына, когда она целует его в лоб, после чего поднимается с кровати и выходит из комнаты. Проходит всего несколько минут и следом выходит Феденька, направляясь в ванную комнату.       Из кухни веет чем-то тёплым, приятным и до невозможности домашним, заставляя этот момент отпечататься в памяти, в самой черепной коробке, на долгие годы вперёд. Нараспашку открыто кухонное окно, а за ним виднеется огород. Позади бесконечных грядок с клубникой — забор. Старый, местами потрескавшийся, сухой и ветхий заборчик, разделяющий два участка между собой. За завтраком Фёдор не раз пытался разглядеть соседский двор, да и сейчас, прищурившись, через щели между досок мог наблюдать движение с той стороны: что-то неспокойное и до боли непривычное, будто из другого, совсем незнакомого мира. Бабушка просит его не отвлекаться от завтрака, заставляя тут же забыть о завораживающем беспокойстве за забором. От этого дома всегда веяло чем-то неприятным и тревожным, но по какой-то причине именно сейчас, в это утро, его атмосфера ощущалась удивительно остро.       Выходя во двор после завтрака, воспоминания о беспокойном доме будто бы стираются, Фёдор не думает об этом и, пожалуй, вскоре мог бы совсем забыть, если бы не громкий треск по левую сторону от него; что-то ударяется о доски с другой стороны забора с такой силой, что заставляет пару ягод с малинового куста беспомощно упасть на землю. Это «Что-то», будто бы собака, кажется, тычется в доски, забор скрипит, с куста падает ещё пара листьев, которые, подхваченные ветром, уносятся прочь. Затуманенное после сна сознание Феди просыпается рефлекторно, когда через забор на их участок переваливается Что-то, падая прямо в малиновый куст с глухим ударом и треском веток. Его окатывает ледяной водой, прямо как после бани, когда из куста вдруг выглядывает пара глаз.       В тот же момент из соседних кустов малины ввысь взметнулось несколько маленьких птичек серого цвета, а после громко щебеча. Мальчик, что впал в ступор, продолжал неотрывно смотреть в сторону тех самых глаз, уже в своей маленькой голове прокручивая варианты, чьи это могут быть.       На его месте любой другой ребёнок бы уже убежал в страхе и громкими криками к взрослому, но вот Федю останавливал только интерес. В кустах малины он обычно видел либо маленьких птичек, либо соседских котов. Но эти глаза совершенно не были похожи на кошачьи глаза, также как и на собачьи, значит, это явно не животное. Постояв на месте с пару минут, мальчик всё же решается и делает первые маленькие шаги в сторону кустов.       Нечто пугается, отшатывается назад и затихает. Выжидает.       Если прислушаться, можно услышать беспокойное дыхание и шелест листьев под ним. Кажется, «Это» всё же больше близко к человеку, нежели к животному. Ребёнок?       Продолжая делать всё такие же маленькие и неспешные шажки, темноволосый приближается к кустам, и уже когда до них остаётся примерно полтора метра, Федя приседая на корточки, всматриваясь в темноту под ветками малины. Что же это могло быть?       Из кустов вновь слышится звук, Нечто безвольно барахтается между веток, ломая их и поднимая вверх листья, а затем спиной вперёд вываливается с другой стороны куста, проезжая чуть дальше по земле. Что-то — это всего лишь ребёнок. Кажется, даже ровесник. Он трясёт головой, пытаясь смахнуть со своих светлых волос всё, что запуталось в них после приземления в куст и всё ещё с опаской косится на Федю, ожидая от него реакции, а тёмноволосый мальчик лишь с интересом смотрит на него, приблизившись чуть ближе.       Ребёнок?.. Так это он сидел в кустах? – Так! Э-э! Стоп! – Он тут же подскакивает на ноги и отлетает назад, упираясь спиной в забор. Неужели напуган? – Про личное пространство не слышал?! — Ты малину крал?       Федя поднимается на ноги и, как оказалось, он был чуть ниже светловолосого. – Чего? Какую малину? – он смотрит так, будто с ним говорят на другом языке, изгибает бровь и наконец поворачивает голову в сторону куста. Всего мгновенье и его глаза уже горят. – О! Малина! — Моя!       Мальчик смотрит на того, чуть нахмурив брови. Его совершенно не волнует то, что он только вчера ел малину. – Твоя?       Уже закинув в рот ягоду, он смотрит на Фёдора с непониманием.       Темноволосый лишь положительно кивает. — Ты что здесь делаешь? – Э-э... Ну, очевидно, что сюда я приземлился. – он с интересом обводит взглядом двор и задирает голову вверх, смотря на верхушку высокого забора, через которого ему пришлось перелететь. Нечто нетерпеливо топает ногой по земле.       Федя делает тоже движение, смотря на забор, после переводит взгляд обратно на мальчика напротив. — Зачем? – Потому что убегал?       Он смотрит в ответ так, словно Фёдор задал поистине глупый вопрос. — От кого?       Да, у тёмноволосого мальчика был, можно его назвать, прикол: заваливать, иногда даже глупыми, вопросами, даже если он знал на них ответ, а это было в большинстве случаев. – От тёти. – довольно просто поясняет мальчик. – Меня к ней мать на лето сплавила, чтобы я в доме не мешался её новому мужу! — Так ты же мог спокойно сбежать через калитку, а не лезть через этот высокий забор.       Аметистовые глаза смотрят чётко в чужие, голова была наклонена чуть в бок. – Ага, конечно! – кажется, он действительно возмущён таким наивным и глупым предложением. – Ты что, никогда от веника не бегал? Я пока калитку открывать буду, она же и замахнуться успеет! Глупый что ли?       Мальчик тараторит довольно быстро, а его нога всё ещё нервно постукивает по земле. Кажется, спокойно стоять на месте для него немного сложно.       Бровь чуть приподнимается. — Если так посмотреть, лезть через забор гораздо дольше, чем открывать калитку и давать дёру. – Ну нет, ты не понимаешь! – мальчик стонет, прикрывая глаза. – Того, что я побегу через калитку она ожидает, а того, что перелезу через забор — нет! Тем более, через калитку она и сама могла пройти, а через забор, как видишь, не полезла! — А если она увидела то, что ты лезешь на наш участок? Она же просто тогда может зайти уже через нашу калитку – Естественно увидела, я же прям на её глаза по-... – он обрывается, не успевает договорить. Поблизости, как будто назло ему, скрипит калитка, и мальчик подрывается с места, тут же хватая за руку новоиспечённого друга. – Бежим!       Этот ребёнок определённо точно вызывает некие подозрения, ибо сейчас он смело бежит по незнакомому, казалось бы, участку и, судя по его лицу, даже чётко понимает, зачем тащит их за обратную сторону дома.       А Достоевский лишь плетётся следом, не понимая, зачем же его вообще потащили с собой. Ну и оставил бы его так, сказал бы, что малину собирает, и никого не видел. Мальчик тянет его за руку, подгоняет, а вскоре и вовсе толкает вперёд, когда одним резким движением раздвинул в заборе доски, открывая для них проход вперёд, на дорожку. – Не тормози! – он нетерпеливо хмурится и проталкивает его между щелей. Быстро проскакивает сам и, замечая где-то у домика Достоевского свою тётю, с силой пинает ногой одну из досок, отрезая их от участка.       Фёдор почти падает, запинаясь обо что-то, но в последний момент ловит равновесие, оставаясь на ногах. Ладонями упирается в колени, поднимая взгляд сначала на мальчика, а после переводит взгляд натто место, где до этого был маленький проход. — Я даже и не знал, что он есть. – Естественно не знал, это я ночью гвоздь вырвал! – Мальчик объявляет это с гордостью и указывает куда-то в траву, где, предположительно, должен валяться тот самый гвоздь. – А теперь пошли, пока эта женщина не обошла с другой стороны.       Фёдор промолчал о том, что если бы его бабушка узнала бы об этом, по ушам прилетело бы ещё и от неё, ибо нечего портить забор, который и так уже из последних сил стоит, мужиков то нет нормальных, которые могли бы новый поставить.       Достоевский лишь обречённо вздыхает, понимая, что просто так в покое его точно в данный момент не оставят. – Ну так вот! – Фёдора продолжают беспощадно тащить за руку в неизвестном направлении, однако, кажется, этого странного мальчика данная ситуация ничуть не смущает. Он продолжает наивно болтать так, словно они старые знакомые и отпускать чужое запястье не планирует. – Малина, кстати, вкусная. Я её ещё ночью попробовал. Повезло, что у тебя там собаки не было, а то вот! Представляешь, в прошлый раз укусила!       Он с гордостью приподнимает штанину своих длинных шорт, демонстрируя своему новому другу шрам, оставшийся, очевидно, после укуса той самой собаки, о которой шла речь. Теперь, когда Фёдор может видеть его ногу полностью, трудно не заметить огромное количество ран и синяков, помимо объекта любования. По стандарту, колени разбиты в мясо, кляксами по ним размазаны пятна зелёнки и, вероятно, заживать это всё будет очень уж долго, но как бы там ни было, для ребёнка это норма. — И за малину скорее всего бабушка может дать тебе по ушам.. — С чуть задумчивым видом смотрит куда-то в небо.       Нет, конечно, его это совершенно ничуть не волновало. Он любил, уважал, и даже чуть побаивался свою бабушку, поэтому ему не хотелось видеть её злой, ибо беги кто может.       Достоевский чуть морщится, как только посмотрел на чужую ногу. Вообще, он не входил в ту основную массу детей, которые постоянно ходили с разбитыми коленками, локтями и тому подобное. У Фёдора от силы несколько раз были разбиты колени, поскольку он не любитель каких-то активных игр, ему больше нравилось спокойствие. – Как она может «дать мне по ушам», если я даже не собирался попадаться ей?       Ехидная улыбка этого мальчишки светится, кажется, даже ярче летнего солнца, которое сейчас освещает их лица. Больше никто никого не торопит, а светловолосый, чьего имени ещё не довелось узнать Феде, давным-давно опустил штанину своих шорт, и, сунув руки в карманы, просто вёл куда-то. — Видимо, с твоей тёткой она в хороших отношениях, поэтому имей ввиду.       Фёдор осматривается вокруг, да и что самое удивительное, он толком не показал ни одной эмоции. Его мама и бабушка уже к этому привыкли, а вот остальные напрягались из-за этого. – Да ну тебя, – мальчик фыркает ему в ответ. – Тётя мне ничего не сделает, у неё удары слабые, разве что к матери вернуть может.       Достоевский ничего не отвечает, молча следует за ним, и сам не зная зачем.       Дома мелькают по разные стороны до тех пор, пока не остаются совсем позади. Здесь, у реки, солнце печёт особо сильно. – Кстати, а как тебя зовут?       Мальчик машет головой по сторонам, взглядом ища хоть какой-то тенёк, и он его находит: под небольшим деревцем ивы, уже направляясь к нему. — Фёдор, — Звучит недолгое молчание, прежде чем озвучивается ответ. – Как официально, – усмехаясь, он тянет руку новому знакомому. – Николай.

***

— И сколько дней нам с ним нянчиться?       Фёдор проходит к окну, что было открыто на проветривание, и закрывает его, ведь по полу уже начало хорошо так тянуть. – Ты же знаешь, – Гоголь хмурится, отрицательно машет головой и облокачивается спиной о стену. Его рука тянется к вазочке с конфетами, стоящей на столе, но вместо сладкого он берёт лишь какой-то пустой фантик, начиная мять его в руках.– От матери ответа ждать не стоит, а тётке уже надоело с её детьми сидеть.       Парень лишь тяжело вздыхает, опустив взгляд на один из горшков с растениями. Замечая засохшие и опавшие листочки, убирает их, а после ловит на мысли, что их можно немного полить. – Раздражает! – Коля снова оказывается чересчур громким, когда, оттолкнувшись ногой от стены, резко поддаётся вперёд и кидает фантик обратно в вазу.       Гоголь чувствует, как мысли упрямо закрадываются к нему в голову, но позволить им овладеть его сознанием было бы сродни смерти. — Сейчас ты ничего не сможешь сделать, поэтому успокойся. Лучше думай сейчас о том, что тебе нужно будет позаботиться о младшем брате, — с привычным спокойствием в голосе, Федор одаривает его взглядом. – Знаю! – он бессмысленно пинает воздух, потому что в голове слишком много мыслей. Он ненавидит вспоминать детство. Гораздо легче убеждать себя в том, что всего этого не было. – Не могу я думать, башка не варит. Всё, закрыли тему. — Ой-ой, какой злой.       Проходя мимо Николая, потрепал его по волосам, после чего уходя в ванную, нужно было взять воду для полива растений.       Гоголь выдыхает. Не в его репертуаре злиться или открыто беспокоиться о чём-то, но иногда детские обиды на мать всё же дают о себе знать.

***

      Мальчика встречает длинный широкий коридор, с большим количеством дверей, а также такие же дети как и он. Несколько взрослых, что следят за ними, стояли где-то у окон, разговаривая между собой.       Он двигается вперёд, поправляя портфель за спиной и всматриваясь в номера кабинетов, ища нужный. Матушке не позволили пройти дальше, поэтому ему пришлось идти совершенно одному, и никого совершенно не волновало, что он здесь находится впервые, и совершенно не знает, куда ему идти.       Везде один шум и гам: большинство детей кричат и визжат, что конкретно бьёт по ушам; некоторые бегают по всему коридору, сбивая друг друга с ног. А по полу и стенам гуляют солнечные лучи, игриво пробегая по маленьким лицам.       Фёдору здесь не нравится, слишком шумно. Несмотря на то, что мама и бабушка говорили ему от том, как только он пойдёт в школу, у него появится много друзей, но он не собирается их заводить. Не видит в этом смысла. Да и если так посудить, подружиться с ним никто не спешит. Возможно из-за того, что он выглядит как-то враждебно, но он ведь просто не улыбается, не смеётся и не кричит как все остальные дети. Просто одет с иголочки, ведёт себя тихо, и что, что он не проявляет таких же эмоций, как остальные дети; и что, что волосы у него длиннее, нежели чем у других мальчиков. Кого это вообще должно волновать?       В кабинете его встречал такой же шум и гам, который был на всём первом этаже в принципе. Взгляд тёмных глаз проходится по помещению и, заприметив пустую парту, двигается к ней. По кабинету также бегают, и это несомненно мешает, ведь время от времени задевают парту, из-за чего та ходит ходуном.       Честно говоря, мальчику было не особо важно, общается с ним кто-нибудь, или же нет. До похода в школу он общался буквально с парой детей и на этом круг его общения был завершён. Ему более привычнее было находиться одному, а не в какой-то шумной и большой компании, которые образуются уже сейчас.       Достоевский замечает свою первую учительницу лишь после звонка на урок. Позже Агния Львовна обязательно станет той самой любимой классной руководительницой, которую, после выпуска из начальной школы, каждую перемену будут навещать пятиклашки в лице Феди, Коли и Вани, но сейчас это всего лишь очередной взрослый, к чьим словам он вынужден прислушиваться. По классу летают имена и фамилии, сказанные задорными детскими голосами — это Барто предложила детям познакомиться. Очередь представиться идёт по рядам, влетая в одно ухо Феди, а затем вылетая из другого бессвязным набором звуков. Что ж, он никогда не пытался влиться в коллектив. «Гончаров Ваня!» — это то, что доносится до Феди с передней парты и, стоит полагать, теперь честь назвать своё имя выпадает ему.       Треск лампы слышен отчётливо и громко, когда Достоевский в полной тишине стоит у своей парты. Язык не поворачивается, и всё. Будто бы каждый смотрит. Взгляд тёмных глаз ещё раз скользит по классу: где-то с соседнего ряда на него смотрит девочка-блондинка. Кажется, Агата. Обернулся и мальчик, представившийся секундой назад. Волосы у него неестественные, за это Фёдор успевает зацепиться в одно мгновение. Такие светлые-светлые, а от света ламп будто бы даже отдают голубым оттенком. Это позже, классе в десятом, Гончаров насовсем перекрасится в небесно-голубой, а сейчас это сравнение попросту улетучивается с мыслями Достоевского, обрываясь, словно гитарная струна, от хлопка двери. – Николай Гоголь!       Мальчик светит своими зелёными глазами, в которых, как и в их первую встречу, пляшут чёртики.       Федя продолжает всё также безмолвно стоять, только уже направив взгляд на вошедшего мальчишку, именуемым как Николай Гоголь. Проходит с пары секунд, как он вспоминает, что это тот самый пацан с соседнего участка, который ещё малину его ел. Получается, они теперь в одном классе.. — Фёдор Достоевский, — как-то быстро буркнув, мальчик садится обратно на стул, не имея никакого желания стоять дальше и быть на всеобщем обозрении.

***

      Не то чтобы Гоголь когда был хорошим учеником... Совсем нет. На самом деле, даже в институт он поступил чисто за компанию, да и потому что с его средним баллом аттестата поступить куда-то после девятого класса оказалось нереальным. На пары он ходил по такому же принципу, лишь бы вместе с Федькой. Разница только в том, что Достоевский всегда был гордостью факультета, а он, Коля Гоголь, постоянно был на волоске от отчисления. В прочем, ничего страшного. Работать IT-специалистом он никогда не стремился, а корочка из ВУЗа уж точно пригодится только лишь для того, чтобы тарелку с дошираком через несколько лет накрыть.       После пар, как ему вчера и пообещал Фёдор, они направлялись прямиком в знакомые стены своей бывшей школы, откуда должны были забрать младшего брата Гоголя. — У него же уже закончились уроки?       Достоевский пробегается взглядом по зданию. Несмотря на то, что выпустились они несколько лет назад, ремонт успели сделать даже снаружи, что немного огорчает, ведь на момент их обучения никаких ремонтов не делалось, а это было необходимо. Но вот только они выпустились, так школу начали обновлять. Ну вот что за несправедливость? – Ага.       Гоголь кивнул, пиная ботинком снег. А вот дворник работает всё также плохо. Ну, зато играть в шахматы в его коморке, прогуливая уроки, всегда было особо приятно.       Внутри школу было не узнать. Светлое помещение и свежий ремонт, которое идёт вразрез с неизменным контингентом из орущих детей, бегающим по коридорам школы. Неуместно здесь смотрелся только Сигма, которого они обнаружили прямо на лавочке у входа, уткнувшегося в учебник литературы за второй класс. — Так, ну и, где твой мелкий?       Фёдор вновь оглядывается по сторонам. Его, конечно, больше интересовало то, нет ли где-то поблизости учителей, что у них преподавали, ибо с ними он меньше всего на свете хотел встретиться. Он хоть и был примерным учеником в школе, которого все нахваливали, но у него была отдельная неприязнь к учителям от всего остального. Ну уж очень сильно он их недолюбливал, и недолюбливает до сих пор. – Вот этот. – Сигма и вовсе глаз не поднял, когда на него показали пальцем, несмотря на то, что находился он буквально в паре метров от пришедших за ним взрослых. – Скажи ведь, будто бы приёмный? — Есть немного. — Сразу же отвечает Федя, как только посмотрел на младшего брата Гоголя. Они настолько не похожи друг на друга, что Достоевский даже и не понял подвоха в этом. – Эй, мелкий! – Гоголь улыбнулся, окликнув его, и буквально за пару больших шагов оказался рядом. – Пошли уже.       Сигма огородился от него учебником, когда Коля попытался растрепать его волосы, собранные в аккуратный хвостик с торчащими впереди прядями-чёлкой. Коля на это лишь глаза закатил и обернулся на Фёдора, мол, ну ты видишь это? Он ведь точно не родной!       Достоевский подходит ближе, получше рассматривая младшего. — Единственное, что могу сказать: отращивать длинные волосы — это у вас семейное. – Такая же традиция, как и обрезание! – объявил Коля, при чём явно в шутку, но Сигма среагировал моментально, испытав очень сомнительное чувство стыда перед параллельными классами – Ты дурной? – Сигма нахмурил брови и от греха подальше отвернулся в другую сторону, убирая учебник в свой рюкзак. Только после этого его взгляд зацепился за Достоевского и одна бровь заинтересованно взмыла вверх. – Как тебя зовут?       Прежде, сидя на скамейке в одиночестве, Сигма выглядел таким серьёзным, будто бы ему в этой жизни всё давно понятно и известно, но этот вопрос, прозвучавший невзначай, сдал его с поличным. Всё же, он обычный ребёнок, разве что не настолько взбалмошный, как его старший брат. — Фёдор. — Через пару секунд молчания всё же звучит ответ.       Достоевскому этот ребёнок понравился. Он явно отличался как от его сверстников, так и от его старшего брата. Полная противоположность Николая — он бы его так и описал, если бы попросили рассказать о мелком парочкой слов. – А меня Сигма. – это было сказано уже чуть тише, когда он направился к гардеробу за своей курткой, оставляя взрослых позади. – Иногда я искренне рад тому, что у меня в графе «отец» стоит прочерк... – стоило только Сигме отойти, шепнул ему на ухо Коля. – Имя хоть нормальное дали. — Подожди немного, и вместо прочерка буковки появятся. — Ехидно посмеялся Достоевский, посмотрев на Гоголя.       Конечно, это было сказано в шутку, ибо он уверен, что даже во взрослом возрасте Коля останется ребёнком, и быть отцом явно не для него. – Странные у тебя шутки. – изогнул бровь Гоголь и вновь перевёл взгляд на Сигму, который совершенно спокойно натягивал свою куртку и не обращал внимания даже на детей, бегающих вокруг. – Не понимаю я таких спокойных, как вы. — Я на улице вас жду, — Достоевский, даже в последний раз не оглядев школу, выходит из здания.       Внутри стоял такой шум, что в ушах снова начало пищать, и ещё пару минут нахождения там он бы не выдержал, однако, как бы ни хотелось, никакого перерыва в громких звуках можно было даже не ждать. Коля вылетел за ним почти моментально, а Сигма, плетясь следом, коротко изрёк: – Кринж.