Разбитой вазой я упал на пол

      Ближе к вечеру Достоевский начал чувствовать, что состояние относительно слуха становится хуже, но пока не спешил сообщать это Николаю. Хотя, было бы правильным всё же рассказать, а не скрывать то, что он не услышал какую-то часть сказанного им, и поэтому приходится додумывать. Были даже моменты, когда Фёдор просто наугад дал какие-то ответы, надеясь, что их всё же примут. И ладно бы в его квартире находился один Гоголь, который моментами даже и не собирался снижать громкость своего голоса, но теперь тут ещё и ребёнок. Вся проблема состояла в том, что если Сигма спросит у него что-то, то Достоевскому придётся точно переспрашивать, ведь он не был таким громким, как старший брат. – Еблан, быстро в деканат! – этот крик их старосты, кажется, слышал даже Достоевский, стоило только Гоголю поднять этим вечером трубку. – Я за тебя отдуваться больше не собираюсь даже за шоколадку.       Сигма, чьи уроки они помогали делать до этого момента, вопросительно перевёл взгляд на Фёдора и отвлёкся от учебника математики. Это определённо точно будет иметь свои последствия: как оказалось, у младшего брата Гоголя абсолютно не вяжется с математикой, зато на ура идёт русский язык, который они смогли сделать ещё в первые пятнадцать минут пребывания в доме Достоевского. Таким образом, первый пример из учебника математики они разбирали около часа и пытались объяснить это ребёнку, у которого, кажется, при одном упоминании цифр напрочь отказывал мозг. В связи с этим, отвлечься даже на секунду для него было сродни смерти. Он уже всё забыл. Весь прошлый час оказался потрачен впустую по вине того самого звонка от старосты.       Достоевский лишь отрицательно качает головой, призывая младшего вернуться в мир математики, для дальнейшего изучения темы домашнего задания. Как ни крути, а тему надо было объяснить, и более понятным языком, даже если это совершенно не получается. — Тебе конкретно какая-то часть не понятна, или полностью тема? – Задачи глупо формулируют. – буркнул себе под нос Сигма и снова уткнулся в страницу, пока его старший брат в этот момент, кажется, в отчаянии искал пистолет.       Как оказалось уже через пару минут, когда Коля сбросил вызов, искал он совсем не пистолет, а просто скидывал в свой рюкзак все вузовские тетради, которые успели разбросать по столу Феди. – Пиздец! – максимально громко объявил Гоголь, отчего даже не пришлось его переспрашивать. – Меня походу отчисляют.       Из плюсов: не нужно будет учиться, слушать нудные лекции и вести конспекты почерком, который будет понятен придирчивым преподавателям, требующий перед экзаменом все записи чуть ли не за весь курс, а то и два вперёд. Из минусов: тётя больше не будет оплачивать аренду хаты, а денег с его редких подработок даже сейчас в обрез хватает на еду. Ни о какой оплате жилья даже речи быть не может, а после отчисления его явно пошлют куда подальше и придётся вернуться жить к матери, чего, естественно, смертельно не хотелось. — А я тебе сколько раз об этом говорил? Много. — Во взгляде Фёдора так и читалось это: "Сколько раз говорил, но ты меня не слушал".       Достоевский вздыхает, потирая переносицу. Стоило ли ему поговорить с деканом? Возможно. Но, скорее всего, толку от этого особо явно не будет, даже если он пообещает, что Гоголь лично над его надзором всё сделает, всё сдаст и будет ходить на все пары. – Меня ещё и наша Агата в жопу выебать пообещала, если я прямо сейчас к ней не прибегу свою честь отмазывать. – в отчаянии бросил Гоголь, резким движением застегнув свой рюкзак.       Агата Кристи — это, на самом-то деле, уникальный кадр. Мало таких осталось в суровой студенческой среде. Обоих парней она знает ещё со школьной скамьи, и что в школе, что в институте, была и остаётся старостой-отличницей, стабильно сдающей все сессии и не имеющей ни единого долга даже по самым нереальным предметам с преподами-тиранами, отчего голова Гоголя, вечно висящего над пропастью отчисления, была спасена ей не один раз. Поговаривают, что Агата и вовсе не человек, с чем Коля, естественно, был абсолютно согласен. После Фёдора, любезно дающего ему списать везде, где только можно и нельзя, она следующей в очереди будет причислена к лику святых. Однако, как бы печально это ни звучало, даже такие люди, как Агата, не всегда всесильны. Первый случай, когда ей не удалось спасти балбеса Николая — это тот же самый день, когда его выселили из общежития, в результате чего тёте и пришлось оплачивать съём. Кристи, конечно, сильно тогда горевала, да и себя винила... Но это всё было уже после того, как она влепила смачную пощёчину Гоголю и потребовала возмещения денежных средств за все те пачки успокоительных, которые ей пришлось съесть во время его проживания в общаге. — И я с ней полностью согласен, иди уже.       Гоголя чуть ли не выпинывают из квартиры, напоследок подгоняя его. Достоевский стоит несколько секунд, после того как закрыл дверь, а после уже возвращаясь обратно к Сигме. — Так, давай всё сначала... — Фёдор, сев на табуретку, в очередной раз прочитал условие задачи. — А, и можешь погромче говорить? – Почему ты не слышишь? – в лоб спрашивает Сигма, даже не оторвав взгляда от учебника математики, беспечно перечитывая в этот момент текст параграфа. – Это заметно.       Нет, этот вопрос совсем не был навязчивым, как это бывает у ребят его возраста, да и из уст Сигмы он не был похож на те самые детские бестактные расспросы, которые обычно раздражали взрослых... Это было что-то другое. Мальчик с самого начала выглядел чересчур отстранённым и незаинтересованным, а единственный проявленный акт его детского любопытства — это тот момент, когда при встрече он спросил имя Феди. На этом всё. Естественно, это ни капли не было хорошо, даже наоборот, было странно видеть такого апатичного ребёнка, и, если уж капаться в детской психологии, можно было с уверенностью сказать, что у Сигмы явно будут большие проблемы в подростковом возрасте, но то, что будет с ним потом, явно не очень волновало окружающих взрослых. Коле в этом плане даже больше повезло. Его всегда называли проблемным ребёнком, приписывали СДВГ в медкарту, а потом ещё и по детским психологам таскали. Таких детей, как Сигма, как правило, не трогали. Спокойный, тихий, удобный.       Проблемы удобных детей, не доставляющих проблем взрослых, никогда не считали проблемами. — Так распорядился отец наш — Бог, — Достоевский выдерживает некоторую паузу, прежде чем ответить.       А ведь Фёдору какую-то часть детства именно так и говорили. Видимо, матери и бабушке было гораздо легче свалить всё на "волшебного мужика с облаков", нежели чем объяснить всё нормально. Даже когда он перешёл в среднюю школу, они продолжали ему время от времени врать, и Федя это прекрасно понимал.       По взгляду Сигмы было ясно — в его голове произошёл когнитивный диссонанс в кооперативе с коротким замыканием, потому ответить сразу ребёнок чисто физически не смог. Математика была вновь отодвинута на второй, ибо оставить слова Достоевского без внимания он не мог по понятным причинам. – А я всегда знал, что мой отец — Бог... Его тоже никто не видел. – на этом моменте Фёдор поймал на себе недоверчивый взгляд Сигмы. Что ж, судя по всему, врождённое чувство юмора старшего брата всё же давало о себе знать и в генетическом коде Сигмы, иначе его саркастичную реплику будет сложно объяснить. – Но, вообще-то, я надеялся, что ты не такой, как другие взрослые, и врать не будешь... — В этом плане я могу тебя понять, поскольку самому в детстве врали. Но, думаю, всё время врать нет смысла, как и распинаться, объясняя как-то помягче. Скажу лишь то, что это наследственное.       Достоевский, кажется, не особо говел желанием сейчас об этом говорить, но и любопытство у детей не всегда получается, так сказать, подавить. Хотя, с Сигмой это бы получилось с большей вероятностью.       – Ясно. – Сигма понимающе кивнул и прошёлся взглядом по учебнику математики. Додумать полную картину самому было легко, но оставались вопросы. – Значит, у тебя есть слуховой аппарат? Я у одной девочки в поликлинике видел, такая штука на ухо. — У меня его нет. Не нужен он мне пока, без него обойдусь.       Фёдор, взяв простой карандаш, начинает что-то чиркать на листочке, на котором пытался Сигме объяснить домашку. Да, сейчас он однозначно сможет и без слухового аппарата, ведь потеря слуха на данном этапе не настолько ещё критична, а вот в дальнейшем... Тоже, наверное.       Тётя часто стучит своими нарощенными ногтями по столу, когда Сигма рассказывает ей о маме, а Коля всегда вертит что-то в руках, когда думает — к этому всему он быстро закидывает и чирканье карандашом по листку, которым сейчас занялся Федя. Сигма не может точно сказать, зачем анализирует всё это, но подсознательно он уверен: так безопаснее.       Взрослых часто раздражают уточнительные вопросы, поэтому Сигма всегда додумывает большую часть сам. Достоевский, например, сказал «пока», говоря о ненужности слухового аппарата, соответственно то, что сейчас он попросил его говорить чуть громче — это временное явление, и скорее всего дальше этого «чуть громче» будет недостаточно. – А как быстро это всё происходит? Ну, я о потере слуха.       Да, может быть, взрослые действительно не любят, когда дети чересчур много спрашивают, зато Сигма заметил, что взрослым очень нравится рассказывать детям о своих проблемах, как всегда делает его мама, спрашивая советы по части отношений. А ещё мама любит, когда Сигма задаёт ей «правильные» вопросы. Это он тоже умеет. — Честно говоря, я и сам толком не знаю, поскольку у матери и бабушки это происходила по-разному: у первой довольно быстро, а у второй чуть подольше. Но тут в принципе можно ориентироваться по тому, что есть степени. — Достоевский замолкает, время от времени приоткрывая рот, будто рыба выброшенная на берег. — Ух, как бы попонятнее тебе это объяснить...       Фёдор потирает переносицу. Почему бы ему просто ответить, что он не знает? И сам без понятия. Нужно думать, чтобы полегче объяснить, а данная способность наотрез не собирается работать. А ведь ему нужно ещё Сигме домашку объяснить и доделать оставшееся. – И какая у тебя степень? – наивные глаза Сигмы устремляются на Фёдора, а его ручки перебирают страницы учебника.       Что ж, это никогда не интересовало его по-настоящему. Если говорить на чистоту, то Сигма и вовсе не хотел этого знать. Вернее, даже не так... С точки зрения медицины, всех этих стадий и прочего — просто скука смертная! Как изначально он хотел узнать про слуховые аппараты, так и хочет этого до сих пор. Хочется знать, как они устроены, как используются, что при этом ощущает человек... А ещё про язык жестов узнать хотелось, потому что выглядит красиво. Сигма уже видел такую беседу пару раз в автобусе. Только вот что-то ему подсказывало, что всё это неправильные вопросы. Это то, что интересно послушать ему, но не то, что будет интересно рассказывать взрослому. — Первая. — Достоевский врёт. Сигма ведь всё равно не узнает, какая у него действительно степень тугоухости, поэтому можно соврать без особых переживаний. – Понятно. – Сигма отвёл взгляд, замявшись.       С одной стороны, у кого и когда ещё он сможет узнать об этом? Но с другой... А стоит ли? — Помимо математики нужно что-то ещё делать? — Фёдор вздыхает, беря кружку и допивая остатки любимого чая. Нужно бы ещё сходить налить. — Ты будешь ещё чай, или ещё прошлый не допил? – Русский уже сделали, литературу я ещё в школе прочитал... Английского завтра нет, но там тоже легко. – он пожимает плечами и смотрит на свою кружку чая, к которой даже не успел прикоснуться. Сделав глубокий вдох, Сигма снова отводит взгляд куда подальше, испытывая сильное чувство стыда. – Чай с лавандой. У меня аллергия.       Федя молчит с несколько секунд, прежде чем приложить руку к глазам и глубоко выдохнуть. — Нужно было сразу об этом сказать, я тебе хотя бы тогда сок налил. – Прости. – Сигма даже не смотрит на него, взяв со стола ручку и начав вертеть её в руках. Кажется, это привычку он перенял у Коли. Тот тоже на парах постоянно этим занимается, разве что в его случае это совсем не от стыда, а скорее от скуки.       Ответа от старшего не поступает, он лишь встаёт, забирая свою пустую кружку и уходит на кухню, пропадая там на пару минут. Да, Сигма определённо противоположность своего старшего брата, и поэтому по поводу некоторых вещей нужно будет переспрашивать, о которых Гоголь бы явно не молчал. Возвращается Достоевский с кружкой, в которую был налит сок, ставя её около Сигмы. – Спасибо. – Сигме требуется всего пара секунд, чтобы проанализировать этот жест и окончательно отнести Фёдора в категорию «безопасных» взрослых. Что ж, возможно, в этом плане он чуть лукавил, воспользовавшись своей аллергией, но, в конце концов, разве можно осуждать его за это? Такие взрослые, как мама, обычно раздражаются, когда им сообщают что-то такое в последний момент, поэтому для него оказалось удивительным не услышать от Достоевского осуждения, а-ля «Зачем тогда было переводить на тебя пакетик чая?». – А ты знаешь язык жестов?       Это было страшно. Страшно спросить, а ещё страшнее услышать ответ на свой вопрос, потому что полного доверия к Фёдор всё ещё не вызывал, отчего Сигма готов к любому подвоху от него.       В любом случае кружка с чаем просто так стоять не будет: Федя забирает кружку и немного отпивает остывшей жидкости. — Пока ещё в процессе изучения. Тебя интересует язык жестов?       Сигма быстро кивает: – Да, он красиво выглядит. – и это, пожалуй, самый милый комплимент, который можно услышать от ребёнка в этой ситуации.       Достоевский проверяет телефон, а то мало ли Коля прислал какое-нибудь сообщение. Всё же, он переживает на счёт его отчисления, но ни одного сообщения от Гоголя не оказывается на панели уведомлений. – Можешь какие-нибудь жесты показать? – набравшись смелости, спрашивает Сигма чуть погромче, чтобы его уж точно услышали. — Есть что-то конкретное, что бы ты хотел увидеть? — Поставив телефон на зарядку, Федя откладывает его в сторону, обращая внимание на младшего. – Не знаю. – Он пожимает плечами. Как только речь зашла о том, что его действительно интересует, Сигма начал оживляться. – Что-то интересное хочу, чтобы потом кому-нибудь показать можно было. Есть же какие-то простые жесты?       Так странно, что в то время, как для Достоевского знание языка жестов — это вынужденная необходимость, для Сигмы это является чем-то удивительным, таким навыком, которым можно похвастаться.       Фёдор думает с пару секунд, что бы можно было такого не особо сложного показать, но и не содержащее типичные фразы по типу: "Как дела?" или "Чем занимаешься?". — Смотри, – Достоевский начинает сначала медленно показывать жесты, содержащие в себе вопрос: "Ты веришь в Бога?". Тут даже и не сразу скажешь, решил ли он прикольнуться на эту тему, или же всё-таки нет. Сам-то он верующим был. – Что это значит? – наивно хлопает глазками Сигма. – Выглядит красиво. — Этим ты можешь спросить, верит ли кто-то в бога. А это, — Федя вновь начинает медленно показывать жесты. — Ответ, что да, верит. – А как сказать, что я в него не верю? – изогнув бровь, Сигма насторожился: а не попал ли он случаем в какую-то секту? Не привёл ли его в качестве жертвы старший братец? — Ты в Бога не веришь? — с ощутимым удивлением старший смотрит на Сигму. Ладно Гоголь, та бестолочь не верит. А вот на его младшего брата были хоть какие-то надежды, но и то они с грохотом рушатся, как только слышит его вопрос. – Если Бог есть, то он очень плохой, и это грустно, – задумчиво произносит ребёнок, идя вразрез с ожиданиями Достоевского. – легче, если его нет.       В силу возраста это сложно объяснить, но Сигма искренне старается показать, что его суждения вполне оправданы: если бог действительно существует, то почему он допускает события, происходящие изо дня в день? Испытывает? Но разве он не всевидящий? Для чего тогда нужны эти испытания, если Богу всё известно наперёд? — Допустим. — хоть Достоевский и был верующим человеком, но в дискуссии на эту тему больше любил вступать со взрослыми людьми, нежели чем с детьми. — Не хочу тебя огорчать, но конкретного ответа: "Я не верю в Бога", попросту нет.       На это заявление Сигма подозрительно прищурился: Фёдор специально это говорит, потому что не хочет показывать или действительно не существует такого? Даже своим детским умом он понимает, что отсутствовать эта фраза в языке не может попросту потому, что, если есть утверждение, то обязано быть и отрицание, иначе это вовсе не будет иметь смысла. – Понятно, – кивнул Сигма, не выдавая своих подозрений. В конце концов, такие мысли далеко не для детей. – Почему ты веришь в Бога? Разве он справедливо поступает?       Достоевский усмехается, с мелким прищуром смотря на Сигму. Когда младший подрастёт, с него может выйти неплохой собеседник. — Не думаю, что у нас есть время начинать дискуссию на тему верования. – он пододвигает учебник по математике и тетрадь ближе к Сигме, якобы намекая, что вот, у нас ещё уроки не сделаны. — Если так интересно, вечером могу ещё что-нибудь показать. – А разве есть время не начинать дискуссию сейчас? – Сигма уверенно стоит на своём, но всё же возвращается к учебнику, понимая, что взрослые никогда не будут разговаривать с ним серьёзно. Эту тенденцию он заметил давно: для некоторых вещей он ещё слишком мал, а для некоторых уже достаточно взрослый. К примеру, он достаточно взрослый, чтобы выслушать маму, пока она рассказывает о несправедливости мужчин к ней, но ещё слишком мал, чтобы давать ей советы... Это бессмысленно, но взрослые слишком глупые, чтобы понять. Всё, что Сигма произносит дальше, он почти бубнит себе под нос, разве что делает это нарочито громко, чтобы Фёдор его «случайно» услышал. – Ты вроде не такой, как другие взрослые... Они не могут ответить на мои вопросы. Будет грустно, если и у тебя не получится дать ответ, когда я буду старше. — Думал, мои мысли останутся при мне, но хорошо, так уж и быть, изложу. Я думаю, что когда подрастёшь, из тебя выйдет неплохой собеседник, с которым можно будет обсудить как и это самое верование, так и какую-нибудь другую тему. — Достоевскому приходиться приложить некоторые силы, чтобы разобрать сказанное Сигмой. Всё же, нужно, чтобы говорили немного громче. – Было бы неплохо... – совсем тихо заключает Сигма, утыкаясь в текст параграфа. Он знает, что его не слышно, но ему не стыдно за использование чужих слабостей во время саркастичных реплик.       Сигма оставляет вопрос неозвученным, но его волнует вот что: если уже сейчас Фёдор плохо слышит обращённую к нему речь, то чего можно ожидать дальше? Что будет к тому времени, когда все взрослые единогласно решат, что с ним, с Сигмой, можно вести взрослые беседы о боге, несправедливых мужчинах, финансах и обо всём-всём-всём, о чём ему приходится слушать без возможности ответить? Смогут ли они в будущем поговорить?

***

– Федя! – доносится из динамика телефона тем самым криком, после которого по стандарту следует нескончаемый поток нецензурных слов, отчего у Достоевского не остаётся даже малейшего шанса случайно пропустить это мимо ушей. – Это пиздец! Меня не отчислили!       Время — вечер. Соответственно, час пик. Коля кричит прямо в динамик телефона, пока мимо него проезжают автобусы, мелькая электронным таблом с горящими ярко-оранжевыми цифрами. Естественно, он не настолько богат, чтобы позволить себе не ходить пешком, но именно в это время автобусы забиты доверху. Бывает, на остановке заходишь, а на следующей, как только дверь чуть приоткрывается, тебя и вовсе сразу из салона выкидывает потоком людей. Да, неудобно. Да, периодически матерят бабушки. Да, иногда наступают на ноги. Да, иногда не только на ноги. Зато бесплатно! Кондукторы порой сами протиснуться не могут, а если валидаторы стоят, так вообще песня, ибо проверка не зайдёт, не сможет. Её тоже толпа на остановке вытеснит.       Бесплатный проезд на автобусе — это единственное, что в сегодняшнем дне могло радовать Гоголя. На удивление, его не отчислили. По правде говоря, его и вовсе не хотели сегодня отчислять. Конечно, чисто в теории, могли, но не то чтобы прям планировали... Агата назвала это «адреналинчик, чтоб не расслаблялся», то бишь, как ему следом пояснила куратор, с которой их староста в это время пила чай после пар, перфоманс-мотиватор для учёбы на отлично. Суть представления была такова: будучи в расстроенных чувствах по поводу того, что Кристи, как старосту, отчитали за отсутствие на паре половины студентов в то время, как «Н» в рапортичке стояла лишь у считанных единиц, которые по несчастливому стечению обстоятельств не успели до начала пары пообещать ей шоколадку за отметку, заявилась к куратору по окончании пар и, засев вместе с ней за стаканом чая в столовой, излила душу от и до. Именно от куратора поступило предложение устроить встряску студентам, для которых «отметка за шоколадку» являлась систематичной, к коим также относился печально известный Николай Гоголь. — Тогда поздравлю тебя ещё с тем, что не будешь сегодня побит. Надеюсь, такая встряска послужит тебе уроком. — Достоевский прижимает телефон сильнее к уху. На всякий случай. Вдруг не услышит.       В комнате полумрак. Но ещё рано включать свет, поэтому приходится включить гирлянду, что несколькими видами висела под потолком и на стенах ещё с нового года. Возращает некую атмосферу, да и Сигме, возможно, понравится подобное. Фёдору, к примеру, всегда нравилась такая атмосфера. Вероятно, поэтому-то он и убрал только ёлку с нового года, а всё остальное оставил на своих местах. – Да нихрена, – шипит Гоголь со своей стороны трубки, запрыгивая в перегруженный и забитый автобус. Ему везёт — в толпе блестит работающий валидатор. Значит, контролёров в автобусе нет, да и не зайдут они, слишком тесно для проверки. – Прикинь, они меня так просто припугнули, чтоб не расслаблялся. Мне несколько часов в буфете впаривали, мол, раз уж я учиться не собираюсь, мне нужно хоть немного социально-активным быть, чтобы преподы зачёты ставили чисто за то, что рейтинг шараги повышаю на мероприятиях и волонтёрствах. А это ведь нереально! Ну вот скажи, что мне там делать? — Нет, ну смотри, с одной стороны они правы: ты гиперактивный парень, и в конкурсах, где больше всего требуется движение, тебе явно равных не будет. Поэтому, бери как вариант. — Ответ поступает через минуту после полного понятия сказанной информации, поскольку кое-какую часть Колиных слов он вовсе не расслышал, и поэтому пришлось додумывать по смыслу предыдущих слов. – Федь, ты должен был сражаться со злом, а не примкнуть к нему! – стонет Коля, будучи прижатым со всех сторон. Казалось бы, здесь и по телефону не поговоришь, но проблемы он в упор не видел. Зато значительную проблему в этом видел именно Достоевский, ибо помехи доносились со всех сторон. – Не хочу я там после пар сидеть, слишком долго, скучно, муторно, да и вообще... Одиноко, что ли. — Коль, давай поговорим, как придешь. — Со вздохом Фёдор зачёсывает волосы назад. — А, и зайди в магазин макарон купи что ли, а то мне твоего ребёнка кормить нечем. Не огурцы же в него пихать.       А ведь действительно, кроме огурца и пары яиц в его холодильнике, можно сказать, ничего и не было. Изначально не было расчёта на то, что в его квартире на сегодняшний вечер будет ещё два человека, поэтому по поводу готовки он совершенно не заморачивался, а в последствии и вовсе позабыл о ней. – А денег на макароны скинешь? — А у тебя нет что ли? Вчера же вроде были ещё. Гоголь молчит лишь пару секунд, а затем, хмыкнув, простодушно выдаёт: – Разве? Я думаю, тебе показалось.