Ломая убеждения

      День, когда семья Чон переезжала, выдался серым и промозглым. Словно само небо издевательски решило подчеркнуть их падение. Грузчики суетились, разнося коробки и мебель, когда Суа стояла у машины, закутанная в пальто, и нервно жевала губу. На лице не осталось ни следа той самоуверенной улыбки, с которой она привыкла появляться в обществе, на благотворительных вечерах и в салонах красоты.       Наследство дяди, казавшееся нескончаемым потоком, растаяло быстрее, чем кто-либо ожидал.       Поначалу всё было как в сказке: новая машина, большой дом, дизайнерские вещи и обувь. Суа купалась в чужом восхищении, окружённая «подругами», которые, как змеи, нашёптывали о её удачных родах. Но деньги кончились. Один за другим закрывались счета, и в почтовом ящике всё чаще появлялись «нехорошие» письма из банка. Друзья испарились вслед за профуканным состоянием.       Ханым, привыкший к спокойной жизни, не смог справиться с давлением. Его небольшая фирма, на которую он возлагал надежды, прогорела, а он сам замкнулся, утратив былую решительность. Тэджин переживал, что ему придётся покинуть частную школу. Хана упрекала родителей, что они снова стали небогатыми, Сынук просто на всё жаловался, а Чонгук молча помогал собирать вещи, стараясь не попадаться под горячую руку.       Прежний просторный дом, залитый светом, с садом и бассейном, теперь казался далёким сном. Новый в пригороде с дешёвым ремонтом был тесным для такой большой семьи и казался каким-то холодным и чужим.       Когда переезд завершился, Суа долго стояла у окна, глядя на их задний двор, где вместо ухоженной зелени виднелись старенькие качели и засохшие кустарники.       — Всё из-за тебя, — прошипела она, не глядя на подошедшего мужа. — Если бы ты…       — Я? А может, дело в твоих непомерных аппетитах? Я говорил, что нужно было нанять опытного человека, который помогал бы нам распоряжаться деньгами. Кто помогал бы нам вкладывать их куда-то. Я не экономист. У меня была небольшая логистическая фирма, которая занималась поставкой морепродуктов из Пусана в другие города. Ты хотя бы вону позволила вложить в бизнес? Нет! Ты тратила всё на шмотки и ненужный хлам.       — Да как ты смеешь? Я зарабатывала себе статус.       — Статус? Статус? Какой нахрен статус? Зачем он нужен, если ты пустое место?       — Что ты сказал?       — Кто ты такая? Ты ни дня в своей жизни не работала. Откуда тебе знать, как зарабатываются деньги? Ты жила всегда за чужой счёт. Сначала родители, потом я.       — Ты? Ты даже не можешь обеспечить нормальный уровень моей жизни. Лучше бы я вышла замуж за другого.       — Твоей жизни? Как всегда всё о себе любимой. Что же не вышла замуж за другого? Зачем вцепилась в меня? Ах, ну да… Может, потому, что ты даже своему истинному не нужна была, как бы ни пыталась разрушить его семью?       — Заткнись! — заорала Суа. — Он такой же слабак, как и ты. Был под каблуком своего муженька.       — А ты бы очень хотела, чтобы он был под твоим каблуком, — грустно усмехнулся Ханым. — Ты, как ураган, который сносит всё на своём пути. Просираешь всё, что имеешь. Как же я ненавижу тебя, Суа. За всё, что ты делаешь с нашей семьёй. За то, что ты настраиваешь наших детей друг против друга.       — Что за бред? Они прекрасно дружат между собой.       — Правда? А как же Чонгук?       — Пфф, зачем ты опять об этом говоришь?       — Тварь ты. И я тварь бесхребетная. Ты пользуешься тем, что ты доминантная и душишь меня. Ненавижу!       В другой комнате Чонгук сидел на полу среди коробок и держал в руках старую книгу со сказками, ту самую, что когда-то получил от семьи на день рождения.       Он бережно провёл пальцем по выцветшей обложке и тихо подумал, что, кажется, ничего не изменилось. Хотя нет! Изменилось! Родители стали всё чаще ругаться.              

***

             Чердак пах пылью, старым деревом и чем-то затхлым, будто здесь не проветривали десятилетиями. Узкое окно под самой крышей пропускало тусклый свет, а в углу была поставлена кровать. Именно сюда, под самую крышу, Суа решила определить Чонгука.       — У нас теперь меньше комнат, — сказала она холодно. — Хане и Сынуку нужны свои комнаты. Они хоть и омеги, но разнополые. Тэджин — альфа, ему тоже нужна отдельная спальня. Ты ведь можешь потерпеть, — омега говорила это с той же интонацией, будто распределяла мебель, а не судьбы детей.       Чонгук стоял, прижимая к груди коробку с вещами: немного одежды, пара книг и старый плюшевый зайчонок. Внизу на втором этаже слышались голоса: Сынук кричал, что хочет комнату побольше, а Хана жаловалась, что в её новой тесно. Тэджин промолчал, но по лицу было видно, что он тоже недоволен новой комнатой. Никто не вспоминал, что у Чонгука теперь нет даже собственного шкафа, ни говоря уже о комнате. Его засунули на чердак как ненужную вещь.       Ханым, стоявший за спиной Суа, хотел что-то было сказать, но взгляд жены остановил его. Он вздохнул и ушёл в гостиную.       — Тут темно, — тихо сказал Чонгук, поднимаясь по узкой лестнице.       — Значит, не будешь валяться в кровати слишком долго, — бросила Суа.       Чердак был не очень высоким. Каждое движение отзывалось скрипом половиц. Чонгук поставил коробку на пол, сел на кровать и долго молчал. Он смотрел на пыльные балки, на паутину в углу и пытался не плакать. Слёзы казались бесполезными.       Вечером снизу доносился смех. Внизу семья ужинала. Его даже не позвали и не принесли еды, но он не удивился. В какой-то коробке он нашёл себе старое одеяло, закутался и лёг, слушая, как по крыше стучит дождь.       Где-то внутри он чувствовал, что этот чердак теперь «его место». Место, где никто не кричит, не язвит и не смотрит с презрением.              

***

             Тэджин поднялся на чердак случайно. Искал коробку с зимней одеждой, когда заметил приоткрытый люк и тусклое свечение от маленькой лампы. Он не ожидал увидеть там кого-то, но, поднявшись, застыл.       В самом углу на кровати сидел Чонгук. Он был в тонком свитере, колени подтянуты к груди, в руках потёртый плюшевый зайчик. Свет падал на его лицо, и Тэджин увидел, как тот тихо водит пальцем по ткани одеяла, будто успокаивает сам себя.       Воздух был тяжёлым, пахло пылью и сыростью. На стенах висела паутина, а под кроватью лежал всякий хлам.       Мальчик не сразу заметил брата. Его взгляд был пустым, усталым не по возрасту. Он больше не злился, не обижался. В нём будто что-то сломалось. Он привык.       — Ты что, здесь живёшь? — тихо спросил Тэджин, чувствуя, как слова застревают в горле.       Чонгук кивнул. Даже неудивительно, что старший брат не знал этого. Бета для них всех всегда был как невидимка.       — Мне не досталось комнаты, и мама сказала, что теперь я буду жить здесь. Тут спокойно, — сказал Чонгук с какой-то странной улыбкой.       — Почему на ужин не спустился?       — Меня никто не позвал на него. Я не знал, что вы сели за стол. Услышал случайно, когда вы делили пирог. Про меня даже никто не вспомнил, а я люблю пирог.       Его голос был таким ровным, что от него становилось не по себе.       Тэджин опустился рядом на пол, чувствуя, как сердце сжимается от чувства вины. Он вспомнил, как когда-то дразнил Чонгука, как отворачивался, когда тот просил поиграть. Тогда альфе казалось, что так и должно быть, что так делают все в их доме и это не их вина, а Чонгука. Но теперь, глядя на брата среди пыли и темноты, он впервые понял: младший никогда ни в чём не был виноват, даже в том, что родился бетой.       — Гуки… — прошептал он, осторожно касаясь его плеча. — Прости меня!       Чонгук моргнул, будто не понял, что это значит, и только пожал плечами.       — Ммм, я уже привык.       Тэджин не выдержал и обнял младшего. Тот сначала напрягся, но потом медленно расслабился. Странное чувство.       — Я сейчас, — сказал альфа спустя пару минут и, вскочив со своего места, куда-то побежал.       — Куда это он? — сам у себя спросил бета и с любопытством посмотрел вслед убегающего брата.       Через несколько минут Тэджин вернулся на чердак с тарелкой, на которой был уложен внушительный кусок ягодного пирога.       — Держи, Гук!       — Это мне?       — Да.       — Значит, мама и мне оставила кусочек? — с надеждой спросил Чонгук.       — Нет, — смутился альфа, — это мой кусок.       — Тогда я не буду.       — Почему?       — Ну, это же твой пирог.       — Вот именно и я хочу, чтобы ты его съел.       — Да? Ладно.       — Можно я у тебя немного посижу?       — Ага.       — Завтра я помогу тебе здесь прибраться. И надо отцу сказать, чтобы тебе сделали нормальный свет.       — Почему?       — Чтобы не было так темно.       — Нет, я не про это. Почему ты себя так ведёшь? Почему отдал свой пирог? Почему вообще общаешься со мной?       — Я понял, что был неправ и несправедлив по отношению к тебе. Ты ни в чём не виноват.       — А в чём я был виноват до этого?       — Ни в чём. Просто… Гуки, мне жаль, но к бетам всегда такое отношение.       — Понятно, — грустно сказал Чонгук. — Но я ведь действительно не виноват, что родился бетой.       — Не виноват.       — Но мама так не считает, да?       Тэджин промолчал, потому что сказать было нечего. —Спасибо! — неожиданно произнёс бета.       — За что?       — За то, что ты сказал мне…       

      ***

       Осень постепенно вступала в свои права. Вечера становились длиннее, а ветер, гулявший за окном, нёс с собой прохладу и запах увядающих листьев. Чердак, где жил Чонгук, наполнился мягким светом настольной лампы и уютом, который мальчик создавал сам — аккуратно сложенные книги, старое, но очень тёплое одеяло, и подоконник, на котором он любил сидеть, глядя на небо.       Он уже не плакал по ночам. Не ждал, что кто-то придёт, позовёт вниз, спросит, как дела. Чердак стал его убежищем.       Тэджин иногда поднимался — приносил еду или просто садился рядом, помогал с уроками, и Чонгук тихо благодарил. Но стоило спуститься вниз, как «мир» снова становился холодным.       Хана и Сынук, словно чувствуя, что младший брат стал спокойнее, нашли в этом новую причину для издевательств.       — Думаешь, раз тебе выделили чердак, ты теперь особенный? — фыркала Хана, отнимая у него тетрадь. — Да тебя просто мама сослала туда, потому что ты лишний в нашей семье.       — Чердачный кролик! — ехидно добавлял Сынук, и оба смеялись, словно от этого становилось теплее только им.       В тот вечер родители уехали к друзьям, а Тэджин задержался на дополнительных занятиях. Чонгук возвращался из школы один, с рюкзаком, который казался тяжелее обычного, и мечтал лишь о том, чтобы залезть на свой чердак, укутаться в одеяло и открыть новую книгу. Но, подойдя к двери, он нащупал в кармане пустоту. Ключа не было. Дом был старым, а лишних денег, чтобы установить кодовую систему, пока не было. Поэтому приходилось по старинке пользоваться ключами.       Он замер, проверил все карманы — ничего. И только тогда услышал за спиной тихое хихиканье. На ступеньках сидели Хана и Сынук, лениво глядя на него и перешёптываясь.       — Ищешь это? — Хана подняла ключ, качая им перед лицом мальчика.       — Верни, — спокойно попросил Чонгук.       — А если мы не вернём? — усмехнулся Сынук, бросив ключ в воздух и ловко поймав. — Мама сказала, что ты должен быть благодарен, что вообще под нашей крышей живёшь. Так вот сегодня — не под нашей.       — Может, тебе понравится ночевать на улице? — Хана залилась противным смехом.       Чонгук почувствовал, как ком подступает к горлу, но сдержался, не заплакал. Просто стоял, пока Сынук, театрально вздохнув, не сунул его ключ в свой карман.       — Не переживай, мы впустим тебя, когда мама приедет, — добавил он, и оба скрылись в доме, громко хлопнув дверью.       Снаружи стало тихо. На улице темнело, и моросил холодный дождь.       Чонгук опустился на ступеньки, прижимая к себе рюкзак, и тихо выдохнул. Он не знал, сколько пройдёт времени, пока вернётся кто-то из родителей или Тэджин. Интересно, альфа бы позволил младшеньким так с ним поступить, если бы был дома? Бете хотелось верить, что — нет.              

***

             Дождь хлестал без остановки. Погода будто бы решила проверить, сколько выдержит семилетний ребёнок, застрявший на пороге собственного дома.       С каждой минутой курточка и брюки Чонгука всё плотнее облепляли тело, мокрые чёрные кудри прилипли ко лбу, а маленькие пальцы уже не чувствовали тепла.       Он видел, как за шторой мелькнула тень — сначала Ханы, потом Сынука. Эти двое подсматривали, прячась, будто играли в свою злую игру.       Мальчик медленно опустился на ступеньки. Всё, что оставалось, просто сидеть. И смотреть, как капли барабанят по лужам.       Как где-то вдали проезжают машины, оставляя за собой блики фар.       Прошёл час. Может, больше.       Детское тело дрожало от холода, губы посинели, а ресницы слиплись от дождя. И вдруг дверь напротив распахнулась.       — Эй, малыш! — послышался хрипловатый голос. — Что ты там делаешь под таким дождём уже столько времени?       На пороге стоял пожилой мужчина: высокий, лысый, в домашнем свитере, спортивных штанах и огромных тёплых тапках. Это был дедушка Джозун, сосед, которого Чонгук часто видел, когда тот поливал свой сад.       — Домой не можешь попасть?       Чонгук не ответил, только тихо кивнул.       — Ну-ка, заходи, простудишься ведь.       Он осторожно подхватил мальчика за плечи и повёл в свой дом. Внутри пахло тёплым хлебом и какими-то пахучими травами. Свет был мягким, жёлтым, а на столе стояла чашка с остывшим чаем.       Джозун принёс полотенце и махровый плед.       — Давай раздевайся. Вещей у меня нет, особенно детских, так что закутайся пока в плед.       Мальчик быстро сбросил с себя сырую одежду, обтёрся и закутался чуть ли не с головой.       — Садись на диван. Почему твои брат и сестра не пускают тебя домой?       — Они меня не любят.       — Господи, вещи все сырые. Я их сейчас в стирку брошу, а потом в сушку. И почему же они тебя не любят? Ты не похож на драчуна и забияку.       — Я? — спросил испуганно Чонгук. — Я не забияка.       — Вот и думаю, что не ты. Понять не могу, почему они с тобой так жестоки?       — Потому что я бета.       — Ах, вот оно в чём дело. Так, посиди, я сейчас приду.       — Хорошо.       Через несколько минут Джозун принёс поднос с разнообразной едой, стаканом тёплого какао и шоколадного печенья.       — Давай, сынок, поёшь. Не хватало, чтобы ты ещё заболел.       Чонгук послушно взял палочки в руки и начал есть. Всё было настолько вкусно и сытно.       — Спасибо, дедушка Джозун.       — Так ты, значит, знаешь, как меня зовут.       — Угу, — кивнул мальчик с набитым ртом.       — Это хорошо. А как тебя зовут?       — Чонгук. Чон Чонгук.       — Чонгук, — повторил старик с какой-то светлой грустью. Его сын покойный так хотел назвать своего так и народившегося малыша. — Где твои родители, Гуки?       — Не знаю. Они меня тоже не любят и не рассказывают о своих планах.       — Тоже не любят? — нахмурился старый альфа. — Господи, до каких пор так будут относиться к бетам? — куда-то в пустоту спросил Джозун.       — Не знаю, — с важным видом ответил мальчик. — Видимо, всегда. А ведь мы не виноваты, что родились бетами. Правда?       — Правда! Гены — это такой странный и удивительный мир.       — Гены?       — Да.       — А что это?       — Ох, малыш, — вздохнул старик, — это не объяснить в двух словах. Это нужно долго рассказывать.       — А Вы мне расскажете?       — Тебе правда интересно?       — Очень!       — Хорошо, как-нибудь расскажу. Тебе, должно быть, уроки делать надо, — улыбнулся дедушка. — Покажешь, что задали?       Мальчик кивнул. Они вместе разложили тетради. Джозун помогал медленно, терпеливо, не торопя, будто время вдруг перестало существовать. Когда всё было готово, старик уложил мальчика на диване, набросил одеяло.       — Спи, Чонгук-и. Спи, малыш.       Мальчик уже почти спал, когда сквозь дрёму прошептал:       — Спасибо, дедушка Джозун…       А за окном всё так же лил дождь. Но теперь он звучал не страшно, а как тихая колыбельная, укрывающая детскую душу, впервые за долгое время почувствовавшую себя в безопасности.              

***

             Джозун осторожно потряс мальчика за плечо.       — Просыпайся, малыш. Уже утро. Твои родители вернулись. — Голос старика был мягкий, почти шепчущий, но в нём звучала тревога.       Чонгук сонно открыл глаза. Лицо дедушки плыло в утреннем свете, пробивающемся сквозь занавески. На коленях у него ещё лежало одеяло, пахнущее мятой и старым деревом.       — Уже? — прошептал он, потирая глаза. — Как светло. Уже утро?       — Уже. Лучше иди домой, сынок. А то твоя мать, наверное, волнуется, — сказал Джозун, хотя сам прекрасно понимал, что никакого волнения не было. — Твоя одежда на кресле. Сухая и чистая.       Чонгук послушно кивнул. Ему вдруг стало неловко — будто он сделал что-то плохое, хотя знал, что просто не мог попасть домой. Он аккуратно сложил одеяло и подушку и тихо поблагодарил:       — Спасибо, дедушка.       — Иди, — добродушно ответил старик, — но если ещё раз окажешься под дождём, или тебя опять не пустят домой, то сразу ко мне. Понял?       Чонгук кивнул и вышел на улицу. Утро было серым, влажным, асфальт блестел лужами. Воздух пах мокрыми листьями и дымом от чьего-то камина.       Мальчик шёл, прижимая к себе тяжёлый рюкзак, когда Суа выбежала на крыльцо. Лицо её перекосилось от раздражения, и в голосе звучала злость:       — Где ты был, Чонгук?! Ты что, не ночевал дома? Ты хоть понимаешь, как ты нас позоришь?       Бета не успел ответить — дверь соседнего дома скрипнула, и на пороге появился дедушка Джозун. На нём был старый плащ и домашние тапки, но взгляд — твёрдый, уверенный и сердитый.       — Позвольте, госпожа Чон, — спокойно сказал он, подходя ближе. — Не нужно на него кричать. Ваш сын нигде не шлялся. Он весь вечер сидел на крыльце, под дождём, потому что его не впускали в дом.       Слова старика повисли в воздухе тяжёлой тишиной. Суа медленно обернулась к Хане и Сынуку, которые стояли за её спиной, прячась в дверном проёме.       — Это правда? — её голос стал ровным.       Хана вспыхнула, Сынук сжал губы, но промолчал. Они переглянулись, и этого хватило, чтобы всё стало ясно.       Джозун продолжил, уже мягче, но с укором:       — Он просидел там больше часа, дрожал весь, промок до костей. Я забрал его к себе, накормил и уложил спать. Ребёнок не должен проходить через такое.       Ханым, стоявший чуть поодаль, медленно выдохнул, глядя на сына. Взгляд его стал жёстким.       — Хана. Сынук. В комнату. Сейчас же.       — Но, отец… — начала было ныть Хана, но замерла под его взглядом.       — Я сказал, в комнату.       Дети поспешно скрылись в доме. Ханым повернулся к Суа, его голос был низким, давящим:       — Как мы могли не заметить, что ребёнок не ночевал дома?       Суа отвернулась, будто пытаясь спрятать раздражение за обидой.       — Откуда я знала, он всегда сидит на своём чердаке как мышь.       — Здесь спрос с вас, как с его родителей и как взрослых, ответственных людей в этой семье. Хотя я вижу только озлобленных и безответственных. Теперь понятно, откуда такая злоба в ваших детях по отношению к Чонгуку. Как вам не стыдно?       — Это не ваше дело, — зашипела Суа, но старик прервал её рукой, веля замолчать.       — Ещё как моё. Я председатель этой улицы. Не думаю, что вам нужны косые взгляды от соседей. Вас тут сожрут, когда узнают, как вы относитесь к собственному сыну.       — Что? Подождите, вы всё неправильно поняли. Это глупое недоразумение, — начала юлить омега, для которой было очень важно выглядеть в чужих глазах приличной, хорошей матерью и хозяйкой.       — Если ещё подобное повторится, я вообще обращусь в государственные органы. Пусть вас оштрафуют.       — Этого больше не повториться.       — Если что, я не против того, чтобы Чонгук составлял мне компанию. Мальчику нужно общение, а в вашей семье он этого не получает. Он на удивление очень умный и смышлёный. Вы так недооцениваете своего сына. Пусть уже приходит ко мне. Я буду кормить его и помогать делать уроки. Если, конечно, он сам этого захочет.       — Я хочу! — радостно сказал бета.       — Ну, хорошо, — растерянно ответила Суа. Конфликты с соседями, а тем более с председателем их улицы, ей не нужны были. Хочет этот старик возиться с Чонгуком — пусть. Возможно, так даже лучше. Бета будет её меньше раздражать.              

***

             Спустя несколько месяцев семья Чон впервые после потери всех своих денег собралась в отпуск. За день до поездки на море Чонгук проснулся с жаром и кашлем. Сначала просто думал, что немного устал, но к вечеру температура поднялась, и Суа, увидев градусник, закатила глаза:       — Прекрасно, просто прекрасно! Из-за тебя теперь отпуск накроется! Ну почему ты вечно всё портишь?       Хана с Сынуком переглянулись — раздражённо, как будто Чонгук нарочно заболел.       — Прекрати! — сказал раздражённо Ханым. — Он не виноват в том, что заболел. Это могло случиться с любым из детей.       — Но почему-то это случилось с ним.       — Почему? А может, потому, что во всём доме есть тёплые полы, кроме его чердака?       — У него там стоял зимой обогреватель. Сейчас уже май.       — Пол всё равно холодный. Нужно с этим что-то придумать.       — Нужно что-то придумать с ним, — зло закричала Суа. — Он испортил нам все планы. Что мы теперь будем делать?       — Я останусь с Гуком, а вы поезжайте, — предложил Ханым.       — Ты с ума сошёл? Ты договаривался с этим рыбаком о доме. И что ты хочешь бросить меня с тремя детьми одну?       — А ты что предлагаешь? Тащить больного ребёнка с собой или оставить его здесь одного?       Альфа не успел ответить, как услышал стук в дверь. На крыльце стоял дедушка Джозун.       — Добрый день, соседи.       — Куда уж добрее, — фыркнула омега.       — Не кричи, Суа, вас на всю улицу слышно.       — Да мы…       — Я узнал, что Гуки заболел.       — Да, заболел, — кивнул Ханым. — Дело в том, что мы должны были завтра уехать на море всей семьёй.       — Я знаю.       — А теперь из-за него всё рушится, — опять повысила голос женщина.       — Цыц, я сказал. Суа, ты как торговка себя ведёшь.       — Простите, дедушка Джозун. Просто мы не знаем, что теперь делать. Мы вложили в этот отдых все наши деньги.       — Я заберу его к себе. Не стоит ребёнку слушать эти крики, да и за ним нужен уход.       — Правда? — обрадовалась омега. — Это же замечательно. Ханым, отнеси Чонгука к дедушке, а я пока соберу его вещи.       Так Чонгук оказался в доме, где пахло сухими травами и тёплым хлебом. В гостиной тихо тикали часы, а на подоконнике спала кошка. Джозун уже давно выделил для мальчика целую комнату. Она была небольшой, но уютной: книжная полка, деревянный стол, старый радиоприёмник, из которого вечерами тихо играли песни 70-х. На стене висела пожелтевшая фотография моря, а на окне — занавески в голубую клетку.       Бета редко болел, но так за ним ещё ни разу не ухаживали. Он грустно смотрел, как его семья, счастливая, уезжала в отпуск. Было обидно заболеть и не попасть на море, но с другой стороны, там он никогда бы не почувствовал такой заботы и ласки, которую ему давал совершенно посторонний человек. Как бы он хотел, чтобы старик-сосед был его родным и любимым дедушкой.       — Ничего страшного, малыш. Не расстраивайся, ты ещё не раз съездишь на море. Я тебе обещаю, что мы с тобой хорошо проведём время.       Каждое утро дедушка готовил рис, панчаны и пирог с мёдом акации и яблоками, садился напротив и рассказывал истории из своей юности. Чонгук смеялся, забывая о болезни.       Днём они выходили во двор. Дедушка чинил старый велосипед, а мальчик сидел рядом, подавая инструменты. Иногда Джозун разрешал крутить педали, когда велосипед стоял на подставке, и Чонгук представлял, что едет по полю, где небо сливается с землёй.       По вечерам они пекли сладкие лепёшки и варили разные супы. Потом они сидели на веранде, слушали, как стрекочут цикады, и дедушка рассказывал про свою семью, которая погибла много лет назад. Оказывается, его сын был учёным и изучал все имеющиеся гендеры на Земле. Чонгука захватывали эти истории с головой.       Как-то дедушка достал большую книгу и начал показывать мальчику различные картинки, схемы.       — Это так интересно, дедушка, — изумлялся бета. — Когда вырасту, я тоже хочу изучать гендеры.       — Правда?       — Ага.       — Тогда открой седьмую страницу, там написана одна интересная легенда. Я тебе сейчас прочитаю.       — Я сам могу.       — Сам?       — Да, я читаю и очень хорошо. Лучше всех в нашем классе.       — Ну, тогда читай!              

***

       «В давние, давние времена, когда наши предки могли превращаться в волков и звались оборотнями, жил альфа Нао. Он был главным лекарем Северной стаи долины Чёрного леса.       Оборотни жили очень далеко от людей и практически не пересекались с ними. Но люди не оставляли попыток истребить их, считая высшим злом на Земле. Периодически охотники на оборотней слишком близко подбирались к стаям. Иногда им удавалось убить несколько волков и уйти от погони целыми и невредимыми. Но зачастую такая охота заканчивалась смертью людей.       Северную стаю люди обходили стороной. Волки в ней были намного больше и сильнее, чем обычные особи. Даже опытные охотники не решались наведываться в ту местность. Люди могли забрести в долину Чёрного леса только лишь по чистой случайности.       Однажды покой стаи был нарушен. На её территорию зашёл раненный человек. Большинство волков захотели убить чужака, но вожак не позволил пролить человеческую кровь, не разобравшись в причинах появления того на их земле. Он приказал Нао вылечить человека.       Почти два месяца лекарь выхаживал чужака, и за это время случилось недопустимое. Никто, даже старейшины стаи не могли предвидеть такое. Нао влюбился в человека. Но и это было не самое страшное. Чужак оказался альфой. Да, не простым альфой, а доминантным видом.       Даже в бессознательном состоянии чужак будоражил оборотня своим запахом и феромонами. Нао казалось, что он сходит с ума. Даже истинный омега не привлекал его так сильно, как этот человечек. Желание обладать этим альфой, пометить и навсегда сделать своим — сводило с ума лекаря. В какой-то момент, потеряв самообладание, он не выдержал и вонзил свои клыки в шею человека, который всё ещё пребывал в бессознательном состоянии. Спустя несколько минут тот очнулся со жгучей болью в районе запаховой железы и лихорадкой, которая пронзила всё его тело. Организм отторгал чужие феромоны альфы-оборотня. Место от укуса на запаховой железе кровоточило. В сознании чужак пробыл всего десять минут, а затем впал в кому на три дня. Никто не знал, что происходило в доме Нао. Он не смог сознаться в содеянном, а состояние человека списали на его тяжёлые ранения.       Чтобы спасти «любимого», оборотень не нашёл лучшего решения, как ввести в него свою кровь. Это действительно помогло вывести его из забвения, но последствия такого поступка были чудовищными. Организм принял кровь, но дал сбой в его ДНК, изменив чужака навсегда. Позже эту мутацию начали называть «грязный ген».       Человека звали Лау. Когда он очнулся, то долго не мог понять, что с ним происходит. Изменения в себе Лау почувствовал сразу же, как и жгущую метку на шее. Альфа внутри был сломлен и подавлен.       Оборотень рассказал человеку всю правду, и тот попытался ударить лекаря, но не смог. Нао полностью подчинил его себе одним лишь взглядом. Его собственные феромоны, которые всю жизнь были сильными и подавляющими, практически перестали выделяться, а природный запах мужчины стал еле уловимым. Теперь даже рецессивный омега мог подавить Лау своими слабыми феромонами в любой момент.       Нао пришлось раскрыть стае правду о своём поступке. Вожак принял решение отправить человека туда, откуда тот прибыл, и забыть эту историю. Лекаря же обязали жениться на истинном омеге, и ему пришлось подчиниться. Чувства изнутри разрывали оборотня. Связь с истинным стала настоящим мучением для него. Альфа не хотел своего омегу ни физически, ни морально. Инстинкты притупились, появилась злость и раздражение к супругу. Душа и тело просились к Лау. Так продолжалось две зимы и одно лето.       Жизнь Лау за это время полностью изменилась. Сначала он попробовал забыть всё как страшный сон, но метка на шее постоянно возвращала его в новую реальность. Все попытки даже минимального сексуального контакта заканчивались острой физической болью. Чтобы этого избегать, альфа сильно напивался, и только в таком состоянии он не испытывал сильной боли. Это длилось больше полугода. Пьянки и секс с распутными и одинокими омегами совершенно не помогали забыться. Механизм был запущен. «Грязный ген» выжигал его изнутри. Ему было плохо без своего альфы-оборотня.       Кроме этого, у него стали пропадать некоторые чувства, которые он испытывал раньше, такие как ревность, злость и агрессия. Мутация стала развиваться намного быстрее, чем раньше. Помимо того, что он больше не являлся доминантным субгендером, у него пропали некоторые чувства и личностные качества, которые делали его альфой, а так же начались физиологические изменения в организме. Кроме «замирания» феромонов и природного запаха, то же самое происходило с его либидо и стремлением к размножению. Позже это произошло и с гоном. В отличие от обычных альф, у которых гон длился от трёх до семи дней каждые три месяца, гон Лау теперь был всего два-четыре дня один раз в полгода. Он проходил очень спокойно, став практически незаметным событием в жизни человека. Он больше не был альфой, окончательно потеряв себя навсегда.       По этой причине некогда весёлый и общительный альфа вскоре выбрал затворничество и одиночество, приняв себя нового. Очень быстро он стал закрытым и нелюдимым человеком, который избегал всяческого общения. Спустя два месяца мужчина переселился в небольшой домик в лесу неподалёку от своей деревни. Так для него было лучше и спокойней.       Шло время. Больше года прошло с того дня, когда альфа-оборотень пометил альфу-человека. Тоска Нао по Лау росла так же сильно, как его ненависть к супругу и ко всей стае в целом. Жить так он больше не мог. Дождавшись недели большой охоты, он сбежал из поселения на поиски своего человека.       Удивительно, но он очень быстро почувствовал запах альфы, хотя для людей запах Лау стал еле уловимым. Оборотень мог учуять своего помеченного на весьма дальнем расстоянии.       Когда Нао появился на пороге дома Лау, тот очень удивился и испытал смешанные чувства. В нём жила огромная ненависть к оборотню, но в то же время он физически ощущал желание подчиняться доминирующему альфе. Впервые за всё это время он испытал поистине настоящее сексуальное влечение к кому-то.       Это не была любовь в привычном её понимании. Нет! Это было просто какое-то чёртово помешательство и сумасшествие! Эти двое пошли не только против своей судьбы, но и всецело против природы. Тем не менее они прожили всю жизнь вместе. Даже умерли в один день. Их убили охотники, которые прознали настоящую сущность старика Нао. Однажды ночью охотники подожгли их дом. Лау мог бы спастись, но он не оставил любимого. Чтобы их смерть не была мучительной, они оба, взявшись за руки, перерезали себе горло.       Возможно, эта история так и осталась бы навсегда забытой, если бы первые полгода жизни в новой сущности Лау не дали свои плоды. Точнее, один плод — мальчика-омегу. Через два поколения «грязный ген» передался по наследству в более мутированной форме, чем была у Лау. Этим всерьёз заинтересовались лекари, шаманы, колдуны и даже звездочёты. Никто не знал, что это такое и какие чудовищные последствия будут ожидать людей в будущем.       В современном мире эту и многие другие мутации изучают различные гендерологические институты и центры.       «Грязный ген» вывели в новый вид вторичного гендера. Представителей этой ДНК-мутации стали называть дельтами».       

***

             Ещё долгое время Чонгук сидел с раскрытой книгой, которую ему подарил дедушка Джозун. Мальчик хотел найти в ней ответ на свой вопрос: «Почему же он родился бетой?» Вместо этого он узнал о гаммах и дельтах. Это же такой интересный мир! Чонгук просто обязан познать его всецело, когда вырастет и станет врачом, как он и мечтает…