Майский вальс

      В нос ударил резкий запах спирта, перемешанный с сладковатым неприятным запахом гнили. Антон поморщился и попытался открыть глаза, но затея оказалась провальной — верхняя часть головы была плотно забинтована. Из-за осознания того факта, что он, судя по всему, ранен, сердце забилось чаще, и Антон невольно поблагодарил кого-то свыше за то, что оно вообще бьётся. Почти сразу же он попытался встать, но чьи-то прохладные и мелко дрожащие руки мягко остановили его.        — Лежите-лежите, товарищ старший сержант, — спешно проговорила медсестра, судорожно втягивая носом воздух и точно так же выдыхая. От нее чувствовалась усталость, переросшая уже, казалось, в хроническую. Оно и немудрено — в первые месяцы войны сестрички трудились на благо отечеству как прокаженные, ежечасно и даже ежесекундно спасая жизни солдат. Антон наугад провел руками, стараясь ориентироваться на голос девушки, чтобы найти хоть какой-то осязаемый предмет. Та мягко этому усмехнулась и накрыла его ладонь своей. Антон случайно повторил улыбку девушки — ее руки были мягкими, тонкими и слишком уж нежными для работы в одной из самых горячих точек фронта.        — У вас руки как у моей мамы, — он улыбнулся чуть шире, вспоминая дом и последние письма, написанные корявым детским почерком сестер. Ира и Ксюша всегда писали ему вообще обо всем, но по большей части о хозяйстве и о каких-то мелких радостях вроде новых кукол, которых смастерили сами с девчонками по соседству. Война несильно затронула Воронеж, но Антон краем уха слышал, что линия фронта совсем скоро передвинется именно туда, почему безумно хотел перевезти родных в Ленинград. Там, по слухам, сейчас безопаснее. И туда, кажется, переводили пехотное войско отчима Антона, так что логичность выводов напрашивалась сама. Но конкретную обстановку сил стоило позже уточнить у Арсения Сергеевича. Подумав о нем, Антон невольно попытался нахмуриться, но плотная бинтовая повязка не дала этого сделать. Он прочистил горло и снова зашарил ладонью по рукам медсестры.        — Послушайте… А вы не сможете найти в справочнике телефон генерал-лейтенанта Попова? Это срочно, — он честно старался сказать это максимально твердо и серьезно, но голос начал нещадно дрожать, стоило ему только подумать о том, что он может подвести своего… Благожелателя? Человека, который с ним почему-то общался по переписке уже третий месяц? В мыслях Антона сразу же пролетели, даже можно сказать, прошелестели письма, полученные от Попова — те, на удивление, всегда были объёмными, но без ненужной на фронте лирики. Арсений всегда изъяснялся предельно понятно, и в целом его ответы всегда оставляли у Антона только самые теплые ощущения — пускай не из-за текста, но из-за какого-то детского восхищения Тоши собеседником и искреннего непонимания причины его таких обширных писем. Антон всегда считал, что он точно не достоин общения с таким умным и действительно великим человеком. Медсестра поджала губы и что-то пробормотала в ответ, но Антон даже не услышал, что она сказала, потому что в коридоре началась какая-то непонятная смута — слышались чьи-то быстрые решительные шаги, гулом отдающиеся в полуразрушенных стенах госпиталя, чья-то ругань и какие-то несмелые оправдания в ответ. Антон почувствовал тревогу медсестры, а потому постарался её внимание вновь привлечь к себе.        — Послушайте, это правда очень важно, помогите мне, пожалуйста, — проговорил он, но точно так же замолчал, слыша, как те шаги прекратились, и в следующую секунду с громким звуком открылась деревянная дверь в палату. Антон не мог понять, что происходит, и почему соседи на рядом стоящих койках испуганно замолчали, пока не почувствовал прикосновения чьих-то горячих и явно мужских ладоней к своим.        — Антош, это я, — эти три слова, сказанные мягким, но несмотря на это каким-то глубоким и до ужаса красивым баритоном, почти заставили Антона встать с койки, чтобы отдать честь. Он бы сделал это, но уже знакомые ладони медсестры его снова остановили, из-за чего он был вынужден максимально виновато перед начальством поджать губы. Но радость от встречи с собеседником по переписке он скрыть никак не мог, как бы не старался.        — Арсений Сергеевич! Я как раз хотел вам звонить… Извините, что подвел, — он немного расстроенно шмыгнул носом, но тут же, решив, что он совершенно точно не мальчишка на школьной скамье, чтобы показывать слабость, взял себя в руки и прочистил горло. — Я в бою двух мессеров сбил! Арсений невольно улыбнулся этому мальчишескому запалу рваться в бой, но, спохватившись, убрал улыбку с лица, поняв, что окружающим точно не нужно знать, к примеру, об их уже трехмесячной переписке, или о том, что, как только ему сообщили, что Антона нашли в одном из прифронтовых госпиталей, он дернул стоп-кран у поезда, везших раненых из Новгорода, чтобы срочно вызвать служебную машину. Он перевел взгляд на главного врача и кивнул на повязку на глазах Антона.        — Что-то серьезное? Он сможет встать в строй? — немного помолчав, серьезно спросил он, даже не придавая значения тому, как крепко Антон вцепился ладонями в его руку, как будто это была спасительная соломинка. На самом деле, для Шастуна в эту минуту рука Арсения действительно была чем-то вроде спасения — только осязание сейчас возвращало ему ориентир в пространстве. Мужчина кивнул на вопрос и, подойдя к Антону, начал медленно снимать повязку с его глаз, параллельно рассказывая о повреждениях.        — Ничего серьезного, Арсений Сергеевич, глаза функцию сохранили, зрение осталось прежним, но из-за яркой вспышки при падении чувствительность к свету сильно возросла. Мы забинтовали, чтобы лишний раз не травмировать глазное яблоко, но имейте в виду, что видеть он сможет только в темноте. Возможно, это пройдет, как контузия, но на это уйдет много времени, — он вздохнул и окончательно убрал бинтовую повязку. Антон сразу раскрыл глаза, но тут же пожалел об этом — острая боль от света пронзила, кажется, до самых кончиков ушей, из-за чего он забавно зажмурился и закрыл глаза ладонями. — В общем, я бы советовал приобрести темные очки, их сейчас вместе с атрибутикой для авиаторов производит Суксунский механический завод. Арсений серьезно кивал на всю речь мужчины, параллельно оглядывая лицо Антона. Найти очки сейчас было, конечно, проблематично, но реально, а для него, как для члена ЦК, все двери были открыты. Для Арсения сама эта покупка была как будто даже логичной, и он не видел смысла объяснять себе её необходимость. Он успел узнать характер Антона, а потому понимал, что тот будет упорно рваться в бой несмотря ни на что, а очками это все можно было обезопасить. Он вновь оглядел врача и немного нахмурился.        — Хорошо, товарищ, я понял. Мне нужно с сержантом переговорить, — он прочистил горло и приподнял брови, намекая на то, чтобы их оставили наедине, желательно. Конечно, он понимал, что раненых с соседних коек никак не убрать отсюда, но было необходимо, чтобы вокруг остался минимум любопытных ушей. Разговор предстоял, честно говоря, более чем конфиденциальный. Главный врач спешно закивал и, оглядев раненых, поспешил покинуть помещение вместе с медсёстрами. Антон чувствовал ужасную пульсирующую боль, но все равно приоткрыл глаза на тонкую щёлочку. Он осторожно оглядел серьезное и сосредоточенное лицо Арсения и почему-то услышал голос совести. Перед мужчиной было стыдно. Он снова закрыл глаза и вздохнул, в который раз не понимая, почему Арсений взялся ему помогать. Конечно, Антону было приятно водить дружбу с кем-то из правительственных структур, но он не видел в этом выгоду для мужчины.        — Простите, мне стоило вас предупредить, — сразу начал он, невольно подхватив атмосферу тайны, созданной Арсением, и понизив голос. С закрытыми глазами он почувствовал, что мужчина молча сел на край кровати, а потому немного подвинулся в противоположную сторону, чтобы ему было комфортнее. Арсений мягко усмехнулся этому и снова прочистил горло, опуская взгляд на свои ладони и понимая, что он даже не знает, что сказать. Вроде бы сказать нужно было много, но сейчас хотелось просто помолчать рядом с Антоном, который так по-детски и как-то смущённо дернулся от него в сторону. Хотелось бы видеть его глаза, но он понимал, что это доставляет парню жуткую боль, а потому и настаивать на этом не было смысла.        — Антош, я хотел сказать, что полк, в котором числится твой отчим, вчера прибыл в Ленинград. Я узнавал у их командира относительно семей солдат, — Арсений решил сразу перейти к делу, поскольку молчание затягивалось, а что делать в таких условиях мужчина совершенно не знал и не понимал. — С ними поехали только твои, — он внимательно оглядел лицо парня, чтобы понять его реакцию. Антон радостно просиял и в порыве искренней благодарности крепко обнял Попова за шею, но затем, быстро осознав глупость поступка, так же спешно отстранился от, казалось, впавшего в лёгкий не понимающий ступор мужчины.        — Извините, это я… Это я от эмоций, — покраснев до кончиков ушей, проговорил Антон и прочистил горло, затем приоткрыв глаза чуть шире, поскольку зрение начало потихоньку привыкать к боли. — Я просто слышал, что там ситуация лучше, чем у меня в Воронеже, вот и хотел их… Ну, туда, — следом же пояснил он. Арсений часто заморгал, не в силах обработать мозгом такую неожиданную близость, но решил разобраться с этим как-нибудь позже в одиночестве, поскольку этот детский поступок Тоши явно требовал переосмысления. Ещё пару секунд потребовалось на то, чтобы понять смысл слов парня, что после лёгкого шока оказалось не слишком просто.        — В Ленинграде ситуация намного хуже, чем у тебя в Воронеже, Тош. Командиры пехотных и танковых войск сообщают, что немцы стягивают свои силы как раз туда, — он заглянул парню в глаза, почему-то отмечая, что его смятые длинные ресницы выглядят довольно привлекательно. Напротив этого замечания в голове Арсений тоже поставил галочку, чтобы обдумать позже. — Есть опасения, что они заблокируют входы и выходы в город. Товарищ Сталин придерживается мнения, что начнется блокада, — серьезно сказал он еле слышным шепотом. Антон непонимающе нахмурился, задумчиво прикусив губу, как это бывало каждый раз, когда он что-то в голове усиленно обрабатывал.        — Что это значит? — немного помолчав, всё-таки спросил он, пытаясь вместе с разными рисками просчитать ещё и возможные потери от этих действий вражеской стороны. Арсений тяжело вздохнул и, снова оглядев совсем еще детское лицо Антона, устало потер своё лицо ладонями. Бессонные ночи, проведенные в почти беспрерывном поиске местонахождения парня, давали о себе знать. А если к этому всему добавить еще и основную работу, которая чаще всего в Советском Союзе в последние месяцы звучала как «Родину защищать», то можно было спокойно задаться вопросом, как Арсений не сошел с ума от такой нагрузки.        — Это значит, что будет полная изоляция ленинградцев от мира, голод и постоянные арт-обстрелы, — тихим и все еще серьезным шепотом пояснил он, наблюдая за тем, как Тоша стремительно меняется в лице. В следующую секунду Арсений искренне пожалел, что он рассказал это по сути все еще мальчишке, поскольку тот снова попытался встать, но на этот раз его остановили руки уже не медсестры. — Сейчас ты все равно ничего не сможешь сделать, если даже я не в силах что-то изменить, дурак! — чуть ли не прошипел Арсений, периферийным зрением замечая, как солдаты с соседних кроватей начали вопросительно и с явным любопытством смотреть на них. Антон судорожно выдохнул, раскрыв глаза уже полностью несмотря на новый импульс невыносимой боли. Он зло и недоумевающе вгляделся в лицо мужчины, будучи явно с ним не согласным, но от такого тона собеседника все же немного успокоился, перестав вырываться из его рук. Арсений благодарно кивнул на это, все еще немного недовольно, но вместе с тем понимающе заглянув в сильно посветлевшие с их первой встречи в июне этого года глаза. Затем он тяжело вздохнул и, встав с кровати, мягко и как-то не по-отечески провел ладонью по плечу Антона.        — Я понимаю твои чувства сейчас, но, поверь мне, в этой ситуации остается только ждать. Я клянусь тебе делать все, что в моих силах, — он последний раз обвел усталым, но явно немного журящим взглядом паренька, который, преодолевая боль, смотрел на него снизу вверх как-то чересчур беззащитно. Этот взгляд был настолько проникновенным, что Арсений почувствовал четкое желание обнять его и как-то утешить, защитить от всего беспредела и зверства, что вытворяют фашистские захватчики на их родине, но все же сдержался, лишь прочистив горло и постаравшись выдавить хоть какое-то подобие мягкой улыбки. — Ты, главное, выздоравливай, идет? — он хотел добавить что-то про фотографии, которые он так бережно хранил, но снова отдернул себя, лишь поджав губы, и, как-то неловко отдав честь, спешно вышел за дверь, оставляя в голове Антона кучу вопросов без ответов.