Облепиховый чай

      Чем дольше Сирин находился среди людей, тем больше уверялся в мысли о том, что люди полны противоречий. Да и он сам был тому ярким примером, пусть это его не особо-то и радовало.       Так или иначе, но все его мысли чаще всего были заняты поиском способа сделать так, чтобы жизнь окружавших его людей была тихой и спокойной. Чтобы все, как бы банально это ни прозвучало, были по-настоящему счастливы. К слову, в том числе и по этой причине он лишь в исключительных случаях делился с ними трудностями, с которыми ему приходилось постоянно сталкиваться. Также это было связано ещё и с тем, что они всё равно ничем не смогли бы ему помочь. Их озабоченные лица лишь ещё больше усугубили бы ситуацию, побуждая в нём мысли о том, что он в своих стремлениях прикладывает недостаточно усилий, раз заставляет тех беспокоиться.       Но в то же время, будучи в окружении их беззаботного щебетания, Сирину никогда не удавалось разделить с ними их радость. Он просто не мог себе этого позволить, поскольку даже в эти короткие счастливые мгновения его продолжали тяготить сотни, если не тысячи различных забот, мысли о которых и на миг не отпускали его. Он и сам не раз замечал, что его улыбка в такие моменты выглядела слишком уж натянутой, а смех звучала неестественно и явно вымученно, что не могло не вызвать у его собеседников беспокойство. По этой причине, вопреки своему искреннему желанию находиться рядом с остальными, он начал неосознанно отдаляться от них. Так, когда перед ним встал вопрос, где ему обосноваться, Сирин практически сразу избрал в качестве своего нового дома земли, находившиеся на севере континента. Эти территории, которые в настоящий момент времени за неимением хозяина уже много лет, как пустовали, находились ещё севернее, чем земли Бадре.       Конечно, такое решение не могло не вызвать непонимание со стороны других людей. Помнится, стоило ему объявить о своём решении, как многие тут же посмотрели на него с явно читающимся недоверием в глазах. Асклепайос, который всегда являлся простой души человеком, даже напрямую поинтересовался у него, не пошутил ли тот над ними. Пожалуй, его решение и правда больше походило на шутку, чем на тщательно обдуманное решение.       Большую часть года в тех краях было довольно холодно. Привыкшие к суровым условиям окружающей среды растения не могли похвастаться ежегодным пышным цветением или обильной зеленью, а животные сплошь были одичалыми. Но Сирину отчего-то пришлось по душе это недружелюбное как к чужакам, так и к «своим» место. Он связывал это, в первую очередь, с тем, что всё его детство и часть юности прошли в окружении удушающе сладкого аромата цветов, оттого ставшего для него крепко-накрепко связанным с образом дома и с событиями, которые с ним там происходили. Когда же на смену аромату цветов пришёл слабый запах хвои, он неожиданно ощутил необъяснимое спокойствие. Да, это место дарило ему покой, в котором Сирин так сильно нуждался. Однако, и тут не обошлось без неприятного «но». Его покой часто нарушался, как бы странно это ни прозвучало, тишиной, которая также напоминала ему о прошлом. Как жаль, что мало кто решался наведаться к нему в гости. Возможно, будь у него больше гостей, то его и правда можно было бы назвать по-настоящему «счастливым», но и в отсутствие частых визитов он не грустил, поскольку у него всё ещё было предостаточно дел, которые требовали к себе его постоянного внимания.       Впрочем, даже у столь, казалось бы, подходящего ему места существовал один большой недостаток. Вести до северных окраин континента доходили необычайно долго, если, конечно, не появлялся кто-то, кто бы заявился и сообщил ему их лично. Именно по этой причине весть о том ужасе, что охватил процветавший прежде город-крепость Сует, достигла Сирина только к исходу первого дня трагедии.       На закате дня в его кабинете внезапно, как чаще всего то и бывало, без стука появился Перт. Сирин хотел было, по своему обыкновению, отчитать его, однако крайне измождённое лицо Владыки Порядка ясно сообщило ему о том, что прибыл тот к нему с отнюдь не добрыми вестями. Стоило же ему начать говорить, как Ведающий, ударив ладонями о столешницу, тут же поднялся со своего места, с шумом отодвинув в сторону тяжёлое кресло. В его ушах набатом звучала одна и та же фраза:       «Болезнь вышла из-под контроля Сохеля, теперь весь Сует охвачен Кистной».       Так и не дослушав объяснения Перта, Сирин немедленно отправился в Сует, но как бы сильно он ни спешил, было уже слишком поздно. К тому моменту, когда Ведающий очутился в городе, все его жители до последнего были уже мертвы. Прежде шумный город, по многолюдным улицам которого далеко не раз прогуливался в компании Сохеля Сирин, оказался погружён в вязкую тишину, а по его опустевшим улицам медленно расползался удушающий запах крови, место которого стремился занять постепенно усиливающийся запах начинающегося разложения. Искалеченные, чаще всего, своими собственными же руками тела жителей лежали посреди улиц, выглядывали из окон и приоткрытых дверей собственных же домов. Но где бы они ни находились, на лицах у каждого из них застыли одни и те же эмоции. «Семена» Кистны всё же «дали всходы»: всех этих людей, по итогу, пожрали их собственные подавляемые прежде сожаления.       Откуда-то издалека до него донёсся гул множества взволнованных голосов. Поскольку не было до конца известно, каким образом происходит заражение Кистной, никому не дозволялось входить в город. Даже больше, территорию вокруг Сует оцепили воины, находившиеся под командованием Саваша. Таким образом, никто из перепуганных людей, кто хотел попасть в город и убедиться в благополучии своих родственников, не мог этого сделать, что вызывало у них крайнее недовольство.       Впрочем, никому из «верхов» не было совершенного никакого дела до недовольных людей. Проблема, которая волновала всех в первую очередь, заключалась в том, что из-за высокой вероятности заражения и последующей за ним неминуемой смерти не представляло возможным даже близко подпускать к городу учеников Иасона, которые могли бы помочь выжившим, если бы таковые всё-таки отыскались, или воинов Саваша, что могли бы помочь с восстановлением порядка в городе. Да что обычные люди? Даже сами Владыки с Князьями не могли безрассудно войти внутрь, поскольку не были уверены в том, что им была уготована отличная от остальных пострадавших участь. Никто ничего не знал, никто ничего не мог сделать. От знания и понимания этого становилось особенно страшно.       Оказавшись в Сует, Сирин огляделся по сторонам и, быстро определив нужное направление, после небольшого промедления двинулся туда. Но, как бы сильно он ни пытался сосредоточиться на своей цели, он не мог закрыть глаза на то, что происходило вокруг него. Казалось, тела мёртвых людей ковром выстилали все улицы, свисали из каждого окна, выглядывали из-за первого встречного поворота. И у всех этих людей были широко распахнуты глаза, взгляд которых будто неотрывно наблюдал за спешившим мужчиной. Рты на их скривившихся в отвратительных гримасах, покрытых тёмными расплывшимися пятнами лицах были слегка приоткрыты. Казалось, словно будь у них на то хотя бы капля сил, то Ведающему в спину заунывной мелодией зазвучали бы протяжные отвратительные проклятья. Точно такие же, какие они использовали, когда проклинали самих себя перед смертью.       Видя всё это, Сирин с ужасом осознал, какую страшную судьбу для него самого и его без того несчастного мира уготовили «мудрецы». Абсолютно то же самое должно было произойти не в одном городе, а везде и сразу: во всех городах и деревнях, на каждой улице и в каждом доме. Со всеми людьми. Одновременно. Тысячи и тысячи жизней оборвались бы, и он совершенно ничего не смог бы с этим всем сделать. Так и сейчас. Узнав об этом слишком поздно, он уже ничего не мог с этим сделать. Всем этим людям уже просто невозможно было помочь. Они были мертвы. Нет, они стали «живыми мертвецами» уже в тот момент, когда произошло заражение. Но почему? Как так вышло? Именно эти вопросы он собирался задать «сосуду», после чего восстановить его. Хочет тот того или нет.       Невысокий худощавый юноша, причина произошедшей в Сует трагедии, ничком лежал на земле в самом центре главной городской площади. Обхватив голову руками и крепко прижав колени к груди, он еле слышно всхлипывал, безуспешно пытаясь подавить рвущиеся наружу рыдания. Его плечи, обтянутые пропитавшейся кровью рубашкой, слабо подрагивали. Остановившись на расстоянии нескольких десятков шагов от того, Сирин увидел, как над его телом медленно поднимался полупрозрачный дымок, обладавший странным чуть сладковатым запахом. То был особый «аромат» Кистны, аромат уже начавшегося разложения тел.       — Сохель, ты меня слышишь? Сохель? Это я, — осторожно подойдя к тому ближе, Сирин опустился рядом с ним на корточки, после нескольких мгновений промедления, опустив свою руку на его костлявую спину. Ведающий ощутил, как юноша в тот же миг вздрогнул всем телом, после чего настороженно замер. — Расскажи мне, что здесь произошло, — как никогда прежде тихим мягким голосом попросил тот Сохеля, вместе с тем воспользовавшись своей силой, чтобы успокоить его. Нельзя было зазря терять время, болезнь было необходимо как можно скорее запечатать обратно в её «сосуд».       Пока Сирин обдумывал свои дальнейшие шаги, юноша неожиданно приподнялся и с силой толкнул его на землю. Не ожидавший этого Ведающий неловко пошатнулся и, выпрямив руки, упал на них, невольно испачкав ладони в грязи. Он обернулся. Нет, то была не просто грязь. На расстоянии вытянутой руки от него лежал ещё один мёртвый человек, под холодным телом которого расползлась кровавая лужа. Случайно встретившись с его остекленевшим взглядом, Сирин тут же отвернулся от него, после чего, прищурившись, посмотрел на в испуге отползшего от него юношу. Его ладонь медленно сжалась в кулак, буквально вгрызаясь в ещё влажную землю.       — Я… Я… Почему из всех именно я… — ещё больше спрятав свою голову за руками, пробормотал с трудом различимые слова Сохель.       Сирин сделал глубокий вдох и медленный выдох, после чего, поднявшись на ноги, вновь попытался к нему приблизиться, однако Князь Хвори снова отполз от него, продолжая, словно находясь в бреду, бормотать одни и те же слова. Ведающий замер в растерянности. Его изначальный план был довольно прост: ему всего лишь нужно было успокоить Сохеля, а как только тот сможет с ним нормально говорить, расспросить, что именно привело к случившемуся, по какой причине Кистна оказалась высвобождена. К сожалению, он столкнулся с непредвиденными трудностями: обычно всегда внимательно ловивший каждое его слово юноша теперь не пожелал его слушать. Протянутая рука мужчины так и продолжила висеть в воздухе. Сирин слабо покачал головой и, сжав в кулак, медленно опустил её.       Нужно было обязательно что-то сделать, что-то придумать, потому что оставить всё так, как есть, он не мог. Конечно, можно было бы просто вернуть болезнь в «сосуд», но… В конце концов Сохель был не просто бездушным вместилищем, он был человеком, у которого были свои причины так поступить. И пока им не удастся разобраться с этими самыми причинами, продолжал существовать риск повторения трагедии. Да, Сирин хотел пойти именно по этому пути, умышленно закрывая глаза на возможность иного решения этой проблемы.       Сохель и правда был человеком, но человеком, у которого была цель существования. Если он не мог с ней справиться, то… В случае крайней необходимости эту цель следовало передать другому.       — Сохель! Успокойся и объясни мне, что здесь происходит, — вкрадчиво спросил тот. В его голосе не прозвучало и тени угрозы или гнева, однако отчего-то Князь Хвори, услышав его, затрясся ещё больше.       Сирин не мог понять, по какой причине тот так на него реагировал. В последний раз он встречался с Сохелем всего несколько недель назад как раз неподалёку от Сует. Князю Хвори с первого взгляда пришлись по душе местные красоты, поэтому-то он и решил на некоторое время обосноваться неподалёку от города, отстроив себе небольшой, но очень уютный домик. Ведающий как сейчас помнил, что во время их встречи, тот, по своему обыкновению, чуть приподняв уголки губ в неуверенной улыбке, попросил его объяснить некоторые моменты из книг, которые оказались для него сложны. После небольшой, но, как это часто бывало, необычайно познавательного рассказа мужчины, тот с присущей ему неуверенностью попросил у него разрешение посетить библиотеку Ведающего в будущем, чтобы взять там ещё несколько книг для изучения. Самому Сирину всегда очень нравилось, когда кто-нибудь из его подопечных просил взять у него какие-либо материалы для изучения, потому сразу дал ему своё разрешение. Проболтав ещё немного буквально ни о чём, они расстались. Было видно, что каждый из них остался довольным произошедшим разговором. Так что же успело произойти за эти несколько недель? Почему его отношение к нему так разительно изменилось? Почему он… Так сильно боялся его?       — Сохель. Сохель, посмотри на меня, — сделав шаг к нему, попытался тот обратить его внимание на себя. Тот, казалось, только сейчас отчётливо услышав его голос, резко вскинул голову и сквозь растопыренные пальцы посмотрел на него. Его глаза были исчерчены алыми прожилками, а зрачки судорожно подрагивали. Казалось, он находился в шаге от того, чтобы впасть в безумие. — Сохель, спокойно. Я здесь. Я пришёл, чтобы помочь тебе.       Да, он обязательно ему поможет. Сохель один из тех, кого он взрастил. Этот неуверенный в себе ребёнок был ему практически сыном, о котором он по мере своих сил старался заботиться. Он понимал его лучше, чем кто-либо ещё, поэтому знал, что у случившегося явно существовала причина. Пусть Сохель и не был силён духом, но он никогда бы не позволил себе нанести вред ни в чём не повинным людям. В конце концов Князь Хвори любил этот город и его жителей. Тогда что заставило его так поступить? Причина. Сирину необходимо бы узнать причину, исходя из которой он смог бы решить, как поступить с ним в дальнейшем.       — …Почему я? Почему именно я должен сдерживать её?! Я слишком слаб. Я не смогу… Я не могу… Кто угодно, но только не я… — выкрикнув первые пару фраз, он снова замялся, после чего вновь принялся бормотать что-то неразборчивое себе под нос.       Ещё глубже погрузившись в свои мысли, Сохель не заметил, как мужчина вплотную приблизился к нему и неуверенно приобнял, прижав его мокрое от слёз лицо к своему плечу.       — Это неправда, ты куда сильнее, чем ты сам о себе думаешь… — насколько он только мог в тот момент уверенным тоном произнёс Сирин, ещё крепче обняв того. Ведающий обязан был проявить внутреннюю силу, ведь если он не будет твёрд и уверен в собственных словах, то Сохель уж тем более не будет им верить.       Сохель от удивления замер. Он никогда в жизни не подумал бы, что извечно серьёзный мужчина когда-нибудь обнимет его, приговаривая при этом столь тёплые слова поддержки. Впрочем, Сирин и сам был удивлён не меньше. Он пытался, но никак не мог вспомнить, когда он в последний раз кого-то обнимал. Да и происходило ли это когда-нибудь? Мотнув головой, мужчина отогнал от себя столь не подходящие настоящему моменту мысли. Сейчас ему явно было не до этого. Крепко обнимая юношу одной рукой, второй — он провёл по его спине, осторожно опутывая того сложными успокаивающими заклинаниями. Одновременно вместе с этим он попытался «успокоить» и бушующую заразу, продолжавшую понемногу проникать в окружающую среду. И ведь это у него даже поначалу вполне успешно получалось.       — Что я такое? — еле слышно пробормотал юноша, вцепившись в его одежду. Сирин с лёгким удивлением во взгляде посмотрел на него.       — Кто. Ты Сохель, — не менее спокойным тоном произнёс тот.       — Почему я здесь? — задал он свой следующий вопрос. Ведающий, чьё удивление возросло ещё больше, слегка приподнял брови. Его собственное предчувствие заставило мужчину внутренне напрячься.       — Как это «почему»? Ты же сам сказал мне, что тебе нравится Сует. Тут бескрайние поля, что пёстрым ковром цветут весной и летом, и зелёные леса, в тени деревьев которых можно укрыться от полуденной жары. Это всё твои слова. Ты разве их не помнишь? — со слабой улыбкой на лице осторожно произнёс тот.       К его удивлению, тот слабо покачал головой, словно не согласившись с его словами, после чего отпрянул от мужчины и поднял на него взгляд. Сохель посмотрел на него так, словно тот был предателем, совершившим саму большую подлость, на которую только был способен человек. Сирин даже немного растерялся, не понимая причину этого.       — Нет, я здесь, потому что я «сосуд». Я должен возложить свою жизнь на алтарь благополучия этого мира. Такова моя судьба, моё предназначение, — тихо, но поразительно твёрдо произнёс тот.       Сирин приоткрыл было рот, невольно собравшись возразить ему что-то на это, но… По сути тот был совершенно прав. Без излишних прикрас, без витиеватых фраз и прочего. На самом деле так всё и было. Попытки же Ведающего обойти эту во многом неприятную тему могли восприняться тем как «мягкая ложь» и оттого только больше разозлить и без того пребывавшего в растерянности юношу. Мужчина незаметно вздохнул. Тот хотел поговорить с ним об этом? Что же, значит, пришло время для этого разговора.       — Ты совершенно прав. Такова твоя судьба или, коль тебе будет удобно, предназначение. Но не будь эгоистичен, эти слова относятся не только к тебе, но и ко всем нам. Да, ко всем нам. В первую очередь, ко мне самому. Мы все появились на этот свет с одной единственной целью — оберегать этот несчастный мир, — твёрдым голосом заговорил тот. — …Но, скажи мне, чем одно мешает другому? Почему ты не можешь и дальше продолжать оберегать этот мир и вместе с тем любить местные красоты? Одновременно? Что мешает тебе всем сердцем любить мир, который ты же защищаешь? Сохель, хорошенько подумай над моими словами, — попросил тот его. До юноши, вероятно, всё же дошёл смысл его слов. Его настороженность, как показалось Сирину, немного ослабла, что не могло не обрадовать мужчину. — Как тебе такая идея: давай мы вместе с тобой наконец-то встанем и отправимся ко мне? Фотис не так давно подарил мне чайные листья, я могу их заварить для тебя…       Пока тот говорил, Сохель медленно поднял на него взгляд. Не прошло и мгновения, как Ведающий ощутил, что за несколько сотен шагов от них громко затрещали наложенные Пертом защитные барьеры. Сладковатый запах разложения стал ещё сильнее. Сирину показалось, будто у него во рту даже появился специфический привкус, из-за которого его на мгновение охватило ощущение подступившей к горлу тошноты. Почему Сохель так отреагировал? Он сказал ему что-то не то?       — Нет, уже поздно… Уже слишком-слишком поздно, — вновь крепко обхватив голову руками, принялся невнятно бормотать Сохель.       Внимательнее посмотрев на него, Сирин в тот же миг пришёл к точно такому же выводу. Тонкая трещина, сквозь которую болезнь постепенно проникала изнутри вовне, стала стремительно расширяться. Нет, это уже была вовсе не трещина. Сосуд раскололся надвое, и Кистна наконец-то оказалась высвобождена.       Немедленно отбросив всякую осторожность, Сирин резким движением схватил юношу за руку и прижал её к своей груди. Небо над Сует внезапно потемнело, день в мгновение ока обратился глубокой ночью. Если прежде в городе было слышно далёкое пение птиц да жалобное завывание ветра, то теперь Сует погрузился в абсолютную тишину. Правда эта полная тишина совсем не касалась самого Ведающего, точнее, его мыслей, что оказались потревожены чужим присутствием.       Казалось, Сирин вновь оказался вынужден встретиться с «древними мудрецами», голоса которых звучали вразнобой сильнее обычного. Однако на этот раз было одно заметное отличие. Теперь они не скрывали от него своего истинного отношения. Его в голос громко проклинали, до удивительного точно припоминая ему все его даже самые маленькие проступки, которые из их уст звучали ни больше, ни меньше, а как непростительные по своей тяжести грехи. Ему, помимо всего прочего, даже припомнили гибель «сеятельницы», обвинив его в том, что он не смог о ней как следует позаботиться, не смог поддержать её, когда ей так требовалась его помощь.       Почему он, слабый духом мальчишка, не последовал за ней? Почему не погиб в тот же день? Может, потому что ему нравилось наблюдать за тем, как медленно гниёт её тело? Как те цветы постепенно начинают прорастать на месте её мёртвой плоти? Ему нравилось думать, что в тот момент ей было так же больно, как когда-то было ему самому?       Ох, как же он всё-таки отвратителен. Нет ничего удивительного в том, что именно такая судьба постигла оберегаемый таким отвратительным созданием мир. Нет, он заслуживает ещё более худшего финала. А раз заслуживает, значит, что рано или поздно, но он обязательно его настигнет… Конец, он ведь уже так близок, да? Зачем его ждать, когда можно своими собственными руками приблизить его наступление? Это ведь так легко сделать.       — …ющим?! — внезапно раздался недалеко от него смутно знакомый ему голос. Перт. Он точно принадлежал Перту. Стоило ему услышать того, как сознание Сирина немного прояснилось. Оказывается, он всё также продолжал сидеть на пропитавшейся кровью земле, пока сидевший возле него светловолосый мужчина настойчиво пытался обратить его внимание на себя. — Сирин… — заметив, что тот наконец отреагировал на его слова, со вздохом полным искренней радости пробормотал Перт. — Ты… Ты ведь объяснишь, что именно здесь произошло? Барьеры неожиданно задрожали так, что я уж было начал опасаться того, что болезнь прорвётся наружу, но практически сразу всё резко прекратилось. Мы уже перенесли Сохеля в наиболее отдалённое от смертных место, чтобы в случае повторения никто не пострадал бы. Но… Сирин, я не смог ощутить в нём следов кары. Неужели Кистна… — Перт резко прервал свою речь, стоило им встретиться взглядом.       — …Скажи мне, Перт, я ведь просто слишком многого хочу, да? Слишком многого прошу? Я, наверно, с самого начала не должен был даже и пытаться. Мы, я и этот мир, прокляты «матерью» с самого момента своего появления на свет, и нам никогда не дождаться того момента, когда «все наконец-то будут счастливы», — его голос звучал очень тихо, произнесённые им слова едва можно было разобрать.       В тот момент лицо Сирина было необычайно бледным, из-за чего его волосы казались ещё темнее обычного. Его глаза были широко распахнуты, горя каким-то судорожным, почти безумным блеском. При этом зелёный цвет в них казался столь прекрасным, что от него с трудом можно было оторвать взгляд. На его бледной коже начали постепенно проступать насыщенно фиолетовые пятна, в которых с трудом, но всё-таки можно было разобрать отдельные буквы и даже отдельные слова. С силой вцепившись в руку Перта, Ведающий резко согнулся. Подступившая к горлу тошнота всё-таки вышла наружу, и желудочный сок вперемешку с кровью полились из его рта. Но это не принесло ему долгожданного облегчения. Голоса продолжали становиться всё громче и громче. Они требовали от него наступления «конца», грубо сминая всякое сопротивление с его стороны.       — Сирин… Сирин? Сирин?! — в голосе Перта прозвучал искренний страх.       Буквально на его глазах Сирин без чувств повалился набок, и лишь в последний момент тот успел его подхватить. На этот раз попытки привести его в чувства не привели к какому-либо результату. Его дыхание стало слабым, а тело — холодным. На лице Владыки Порядка отразился самый настоящий ужас. Подняв его на руки, мужчина, во всю силу своей глотки крикнув подчинённым свои распоряжения, растворился в воздухе, чтобы уже в следующее мгновение оказаться в обители Владыки Целительства. Собственно говоря, так Сирин тогда и оказался в «полуночных покоях».       Нынешние Сирин и Перт наблюдали за этой сценой молча. Ведающий на протяжении всего этого времени и на мгновение не перевёл на другого человека взгляд. Казалось, он и вовсе, собственно говоря, не следил за разворачивающимися перед его глазами событиями, глубоко погрузившись в свои собственные воспоминания. И эти воспоминания были куда тяжелее чем то, что демонстрировал им трактат. Да, он не мог показать и десятой части того, что он в тот момент испытывал.       Кара, ниспосланная «мудрецами», Кистна, буквально выворачивала душу принявшего её неподготовленного носителя наизнанку, вскрывая все его старые нарывы, ножом на месте старых ран распарывая новые и щедро посыпая их солью, но при этом всём никогда не убивала его. Она, крепко держа его за руку, подводила человека к самому краю, но никогда не толкала его вниз, в пропасть. Вместо этого она со скрытым наслаждением наблюдала за его одним-единственным, «добровольно» совершённым шагом и самым последним в его жизни свободным падением. Точно таким же образом она действовала и по отношению к Сирину, да только вот того самого «последнего шага» она от него дождаться так и не смогла.       Во-первых, Сирин являлся никем иным, как хранителем целого мира, поэтому его восприимчивость к болезни изначально была заметно ниже. Во-вторых, его уверенность в том, что он не может так просто оставить этот мир, укоренилась в нём так крепко, что чьи-либо слова просто не могли убедить его в обратном. Да, что бы ему ни говорили, в чём бы его ни упрекали, умом Сирин продолжал понимать, что он был единственным, кто был способен привести этот мир к заслуженному счастью. Возможно, именно эти мысли и помогли ему прийти в себя гораздо быстрее, чем все того ожидали. Однако, у него всё же возникли непредвиденные сложности.       Когда Сирин пришёл в себя после долгого мучительного кошмара, навязанного ему Кистной, то первым делом увидел тёмно-синие бархатные лепестки цветов. Протянув к ним руку, он сделал глубокий вдох, ощутив приятный аромат, окружавший его. Ему не было нужды в том, чтобы долго думать над тем, где он очутился. Самое последнее его воспоминание перед тем, как он потерял сознание, было связано с Пертом, который, вероятнее всего, и был тем, кто принёс его к старику Иасону в его знаменитые на весь мир «полуночные покои». Но где сам Владыка Целительства и почему вокруг так тихо? Неужели его просто взяли и бросили одного внутри? Нет, такого просто не могло быть. И, собственно говоря, он был в этом прав. Его действительно оставили в одиночестве, но вовсе не по своему желанию.       С трудом из-за охватившей его слабости, но всё-таки поднявшись на ноги и подойдя к двери, Сирин без проблем распахнул её и уверенным шагом вышел наружу. Однако, оказался он при этом вновь внутри всё тех же «полуночных покоев». В первое мгновение замерев, Ведающий медленно сделал шаг назад и встал прямо в дверном проёме, после чего обернулся. Удивительно, но перед ним и за ним он увидел абсолютно одно и то же. Нахмурившись, Сирин повернулся лицом к дверному косяку. Стоило ему провести по нему рукой, как его хмурое выражение лица резко сменилось на удивлённое.       Поначалу Ведающий рассматривал вариант, согласно которому он с чьей-то подачи оказался заперт в сильной иллюзии, однако у этой версии существовал один существенный недостаток, никто в этом мире не мог создать иллюзии, что смогли бы его удержать. Следующей его мыслью стало то, что он оказался заперт не в иллюзии, а в мощном пространственном заклинании. Так, в каком-то смысле, по итогу и оказалось, однако главным инициатором этого «заклинания» неожиданно оказался он сам.       Будучи в тот момент в состоянии полубреда, Сирин, опасаясь того, что он под влиянием Кистны нанесёт кому-либо вред, сам окружил себя не столько сложными, сколько невероятно запутанными пространственными заклинаниями, из-за чего теперь сам не мог из них выбраться. Впрочем, всё оказалось не так уж и плохо, как он того опасался. Заклинание сняло бы само себя, стоило ему лишь выполнить одно простое условие, «полностью восстановиться», что звучало довольно обнадеживающе. К сожалению, значение фразы «полностью восстановиться» оказалось достаточно туманным для того, чтобы чувствующий себя вполне неплохо Сирин даже по прошествии нескольких дней так и не смог покинуть «полуночные покои».       А потом некрепко дремавшая где-то на грани его сознания Кистна наконец-то напомнила ему о себе, во всех красках продемонстрировав Сирину насколько сильно он ошибался, когда посчитал себя здоровым. Резко, буквально «без объявления войны», его внезапно вновь закрутило в, казалось, бесконечный круговорот из непрекращающихся оскорблений, обвинений и проклятий, в поисках спасения от которых тот разве что не бился головой о каменный пол. Впрочем, Сирин сильно сомневался в том, что сделай он действительно это, то ему хотя бы немного стало легче. Увы, этого явно было недостаточно.       В какой-то момент Сирину показалось, что он попал в порочный круг, из которого у него просто не было никакой возможности выбраться. Неожиданный приступ, за которым следовал период мнимого благополучия, после чего наступал очередной внезапный приступ. Безуспешно пытаясь доказать что-то проклинавшим его голосам, вскоре он потерял счёт дням, в полном бессилии проводя целые недели за наблюдением холодного сияния луны да за рассматриванием бархатистых лепестков лунного барвинка, а потом вновь, сдерживая рвущийся наружу стон, сжимался в комочек на кровати, надеясь, что голоса когда-нибудь да замолчат.       Этот кошмар наяву продолжался до тех пор, пока на пороге его комнаты внезапно не появился светловолосый мальчишка, один из целого множества учеников Владыки Целительства.       — Ох, так вот, оказывается, как произошла ваша первая встреча с Владыкой Целительства, — впервые за довольно долгое время заговорил с ним Перт, но Сирин ничего ему на это не ответил.       Его взгляд был обращён в сторону перепуганного мальчишки. Сердце Сирина постепенно наполнилось кисло-сладким чувством. Это действительно была первая их встреча, однако обстоятельства этой встречи… Чтобы пройти сквозь все воздвигнутые Ведающим «стены», которыми тот отгородил себя от остального мира, нужно было строго соответствовать одному из трёх критериев. Согласно первому критерию, этот человек должен был быть более могущественным, чем Сирин, чтобы при помощи своей силы буквально «проломить» выстроенные заклинанием «стены». Единственным, кто был действительно на такое способен, являлся Неемия, но в тот момент он находился вне этого мира. Согласно второму критерию, этот человек должен был столь самозабвенно любить Сирина, что все тропинки этого мира для того сходились бы именно на Ведающем, тогда заклинание не смогло бы его запутать. Увы, это была их первая встреча, так что перепуганный мальчишка уж точно не мог испытывать к нему настолько глубоких чувств. Третий же критерий гласил, что этот человек должен быть «пуст»: не иметь ни целей, ни стремлений, ни страхов, ни привязанностей. Тогда созданные заклинанием «стены» просто не смогут создать иллюзий, чтобы отпугнуть нежданного посетителя.       Сирин с первого взгляда понял, что внезапно оказавшийся в «полуночных покоях» юноша относился именно что к последней категории, по этой причине с его губ и сорвалось сожалеющее «несчастное дитя». Как тут не пожалеть ребёнка, который в свои года уже потерял веру в будущее? Впрочем, как оказалось, жалость его была в данном случае излишней. Вместо того, чтобы, допустим, обрадоваться тому, что его пожалел некто столь могущественный, как Ведающий, тот невольно оскорбил его. Нет, не оскорбил, всего лишь посыпал на раскуроченную Кистной рану ещё несколько щепоток соли.       Несколькими мгновениями ранее, ещё до появления в «покоях» юноши Сирина вновь одолел приступ болезни, во время которого голоса, по своему обыкновению, всячески обвиняли его в том, что он «сделал слишком мало для того, чтобы позаботиться о Сохеле». «Этому ребёнку была необходима его забота, его поддержка, а что сделал он? Оставил Сохеля совсем одного, а сам вновь скрылся ото всех на севере. Да, именно он был виноват в том, что произошло в Сует. Гибель всех тех людей по праву лежала именно на его плечах и ни на чьих-либо ещё. Отвратительно. Не человек, проклятие, за которым попятам шествует смерть».       Сирин знал, что голоса намеренно говорят ему об этом, буквально продавливают ему мысль о том, что он слишком мало сделал, чтобы тем самым пошатнуть его душевное спокойствие. Благо, к тому моменту времени он всё же приноровился отгораживаться от всех этих голосов, но Ведающий не был готов к тому, что незнакомый ему мальчишка, который явно ничего не знал ни о Сохеле, ни о причине, что удерживала его в «полуночных покоях», подумает о нём в схожем с болезнью русле. В его сердце зародились сомнения. Тогда, может, и в словах Кистны была некоторая доля правды? Мысли об этом и многом другом закружились в голове у мужчины, и он, не сумев справиться с чувствами, просто сорвался на ребёнке, которого видел в первый раз в своей жизни.       Пожалуй, не было ничего удивительного в том, что перепуганный мальчишка убежал, только пятки его и сверкали. Посмотрев вслед тому, кому, в отличие от него самого, с такой лёгкостью удалось выбраться на свободу, Сирин со вздохом уткнулся лицом в собственные колени. И правильно, нечего ребёнку околачиваться рядом с ним. Кто знает, может в словах голосов и правда была доля истины? Борясь с судьбой, он только делает всё хуже, усложняя жизнь не только себе, но и всем окружающим. Пусть уж лучше мальчишка вернётся в обитель и продолжит свою тихую мирную жизнь. Так будет лучше.       Впрочем, таким образом, похоже, думал лишь сам Сирин, потому что не прошло и дня, как красный от стыда юноша вновь появился на пороге «полуночных покоев».       Внимательно наблюдая за своим собственным то ли удивлённым, то ли раздражённым выражением лица, нынешний Сирин чуть было не рассмеялся. Лукас выбрал самый «подходящий» момент для того, чтобы навестить мужчину, который выглядел, конечно, просто завораживающе: заспанное лицо, всклокоченные волосы и помятая одежда. Кажется, тогда прошло не больше нескольких часов, как ему всё же удалось заснуть, наконец поборов терзавшую его из-за голосов бессонницу. Своим же неожиданным появлением Лукас разбудил его, с порога принявшись без конца извиняться перед ним. Низко опустив голову, он от всего сердца повторял, как «сильно сожалеет из-за случившего», как «не хотел его оскорбить» и многое-многое другое…       На самом деле, если быть до конца честным, Сирин в то время не особенно-то и прислушивался к его бормотанию. Всё его внимание захватил смутно знакомый аромат, источником которого являлся поднос, который юноша оставил неподалёку от себя перед тем, как начать извиняться.       Мужчина невольно с силой сжал руку в кулак, стоило ему понять, какой именно то был за запах. Облепиха, юноша принёс ему чай с облепихой. Кажется, он не пил чай с облепихой с тех самых пор, как покинул «отчий» дом, свою так называемую «колыбельную». Не было ничего удивительного, что этот аромат неизменно был связан с воспоминаниями о детстве, с образом его «матери», который и тогда в тот же миг предстал перед его глазами. Сирина переполнили самые разнообразные эмоции, с которыми он, растерявшись, не знал, как себя повести. Ему одновременно хотелось и немедленно с шумом разбить эту проклятую кружку и жадно припасть к её ободку губами, чтобы затем очень медленно выпить всё до самой последней капли. Но сделать и то, и другое было невозможно, поэтому он замер с растерянным выражением лица, тупо глядя прямо перед собой.       За всеми этими мыслями Ведающий далеко не сразу заметил, что поток искренних извинений юноши иссяк. Боясь вновь вызвать его гнев, мальчишка молчал, не поднимая светловолосой головы. Так они и пребывали в полной тишине, пока Сирин неожиданно не оказался возле ученика Иасона и, нагнувшись, взял чашку с чаем с подноса. Со странным выражением лица он приблизил её ко рту и, прикрыв глаза, с необъяснимой осторожностью сделал несколько первых глотков. В то же время юноша, поддавшись любопытству, поднял на него взгляд, получив возможность наконец-то получше разглядеть «таинственного больного».       — Вкусный получился, — невнятно пробормотал Сирин, допив чай, после чего посмотрел на юношу. Встретившись с ним взглядом, Лукас тут же смутился и посмотрел на землю. — Ты… Я ведь не ошибусь, если скажу, что ты один из учеников Иасона?       Пусть кружка и была пуста, однако от неё необъяснимо продолжало идти тепло. Сирин ощутил, как постепенно согрелись кончики его пальцев, распространяя это тепло по всему его телу. Ему отчего-то внезапно стало так хорошо, что даже голоса будто стали заметно тише или даже вовсе перестали быть слышны.       — Д-да, я ученик Иасона, — чуть дрогнувшим от волнения голосом ответил тот.       — Мне пришёлся по нраву этот чай, — гордо приподняв подбородок, произнёс Сирин, слегка прищурившись. — Вели приготовить мне ещё.       Опустив кружку на поднос, Ведающий развернулся к тому спиной и медленным шагом направился обратно в сторону своей постели. Полы его халата слабо развивались при ходьбе, отдаваясь в такт каждому его шагу. Лукас, впрочем, не оценил то, насколько величественной была его походка, вместо этого скосив взгляд в сторону подноса, на котором оставались стоять пустая кружка и полная миска каши, которую юноша также приготовил для того.       — А как же каша… — еле слышно пробормотал юноша.       Сирин от неожиданности замедлил шаг, после чего, как могло показаться со стороны, со слишком уж угрожающим видом повернулся к нему лицом. На самом же деле Ведающий был вовсе не рассержен, а скорее немного растерян. Честно говоря, он совсем не обратил на ту никакого внимания, поскольку был занят наслаждением, который получил от чая, однако, если так подумать, то и кашу ему по-хорошему нужно было бы съесть? Да, было бы нехорошо отнестись к тому, кто приготовил её, с таким неуважением. Держа эту мысль в голове, Сирин вернулся к подносу и, нагнувшись, забрал миску с кашей, после чего уже в её компании вернулся к своей постели.       На этот раз нынешний Сирин не выдержал и рассмеялся, наблюдая за растерянным выражением лица юноши. Тот явно не знал, как ему теперь следует поступить, по итогу, придя к решению остаться и терпеливо дождаться того момента, когда уже опустевшую миску можно будет забрать. Собственно говоря, с того раза, юноша заходил к нему буквально каждый день. Сирину, однако, не было нужды в том, что есть каждый день, но он не мог просто так отмахнуться от заботы этого ребёнка. К тому же, немногим позже он узнал, что как чашка чая, так и миска каши каждый раз были приготовлены лично самим юношей.       Потом Сирин неожиданно обнаружил у того неплохие задатки к тому, чтобы стать хорошим целителем. Не зная, чем занять себя во время «восстановления», он начал понемногу обучать того, а мальчишка внезапно с необычайным жаром приступил к обучению. Видя блеск в глазах юноши, в какой-то момент Ведающий начал опасаться того, что тот, получив цель, потеряет возможность заходить в «полуночные покои», но этого так и не произошло. Это вызывало у мужчины недоумение, однако, он успокоил себя, придя к мысли, что тот учился из чистого любопытства, не имея цели стать «великим лекарем». В таком случае всё сразу становилось на свои места.       — Что ни говори, а глаз — алмаз, — еле слышно похвалил самого себя Сирин.       Кто ещё, кроме него самого, мог обнаружить столь прекрасную драгоценность средь всех тех безделушек, которым грош цена? Можно сказать, что он принял непосредственное участие в становлении следующего Владыки Целительства, поспособствовав тому, что его талант в дальнейшем оказался замечен седобородым Иасоном. Наверняка тот локти кусал, когда обнаружил, какой самоцвет лежал у него долгие годы прямо перед носом.       Сирин призадумался. А ведь если эти события мелькают сейчас перед ними, значит, они считаются чем-то важным, даже основополагающим для мира. Ведающий перевёл взгляд в сторону. Можно ли ему понадеяться на то, что их судьбы окажутся достаточно переплетены меж собой? В прошлом, в настоящем и в будущем. Только бы без потерь справиться с «другом», которого привёл в их мир Перт… В первый раз за довольно долгое время Сирин посмотрел в его сторону, и именно в этот момент он ощутил, как кто-то сзади крепко вцепился в его руку. Резко обернувшись к тому лицом, Сирин с силой ударился носом о чьё-то плечо. Не успел тот раскрыть рот, чтобы выругаться, как тут же закрыл его, ощутив, что его окружил стойкий запах лекарственных трав, который яснее ясного говорил о том, кем являлся стоявший перед ним человек.       — Хорошо, что мне всё-таки удалось отыскать тебя, — вслед за облегчённым вздохом раздался голос Лукаса рядом с его ухом.       — Нет в этом совершенно ничего хорошего. Здесь опасно, тебе вообще не следовало приходить сюда, — как бы ему ни были приятны его объятия, куда важнее было то, что для Владыки Целительства ничего не стоило попасть в этом месте в большую беду. Куда безопаснее для него было бы, реши тот остаться с остальными в зале Истины…       — Ты помнишь, что в тот раз сказал Фотис, Князь Голода, когда неожиданно пропал «Князь Нейрин»? Неужели ты думаешь, что, зная то, где ты и какая опасность тебе может прямо в этот момент угрожать, я могу спокойно оставаться в стороне? — хоть тот и явно ворчал на него, однако его слова всё равно вызвали на лице у Сирина невольную улыбку. Было неописуемо приятно почувствовать, что о нём волновались, что о его благополучии так сильно хотели позаботиться, что даже отправились в столь опасное пусто. — Так вот, знай, что даже если бы ты сказал мне эти слова раньше, то я всё равно сорвался бы с места и отправился на твои поиски. И… Хватит принимать меня за ни на что не способного ребёнка. Обитель Владыки Целительства находится под моим управлением уже не одну сотню лет, так неужели ты всё ещё видишь перед собой того ребёнка? В случае опасности первый, кто окажется по-настоящему полезным, так это лекарь. К тому же, теперь мои знания куда глубже и обширнее, чем тогда, — кивнул тот в сторону быстро сменявшихся картин.       Сирин невольно скосил взгляд. Именно в это мгновение промелькнуло воспоминание, связанное с «суетскими подснежниками». Улыбка на лице Сирина стала шире. Он не выдержал и обнял того в ответ.       — Да как бы я посмел усомниться в твоих познаниях? Теперь, если кто-то посмеет надавать мне по заднице, и я внезапно с позором проиграю, то именно тебе я доверю залечивание всех своих, даже самых позорных ран, — несколько двусмысленным тоном протянул тот в конце.       — Я всё же буду надеяться на то, что ты постараешься поберечь свою… Кхм, задницу, — было ясно, что тот явно не имел в виду ничего смущающего, но отчего-то именно после этих слов Сирин ощутил, как у него слегка покраснели кончики ушей.       — Ох, значит, в наши нестройные ряды прибыли ещё добровольцы? — раздался возле них донельзя доброжелательный голос, принадлежавший никому иному, как Перту. — Я понимаю, что беспокойные сердца, будучи рядом с любимыми, обретают счастье и умиротворение, но не могли бы вы немного повременить с показом миру своей радости от долгожданного воссоединения? Мне кажется, что нынешние обстоятельства не совсем подходят для этого, да и зритель в моём лице явно тут лишний, — осторожно напомнил тот о своём присутствии.       Сирин скосил на того взгляд и слегка прищурился. Перед его глазами всё ещё были видны картины прошлого, однако крепко обнимавшие его руки понемногу развеяли их, оставив только ощущение тепла чужого тела, которое и правда дарило «счастье и умиротворение». Только по той причине, что слова Перта как никогда подошли для описания нынешнего момента, мужчина, отвернувшись, лишь фыркнул, после слегка похлопав Лукаса по спине.       — На самом деле ему очень завидно при виде нас, — на первый взгляд произнёс тот достаточно тихо, однако громкости его голоса было достаточно, чтобы тот его точно услышал. — А ещё, как оказалось, он в нашей большой и дружной семье взял роль того, кого родители меньше всего любили, поэтому он у нас необычайно ревнив.       — Сирин, — предупреждающим тоном отозвался Перт.       Вероятно, говорить с Сирином в подобном ключе во время их приватного разговора не казалось Перту чем-то неправильным, однако в присутствии Владыки Целительства продолжать подобные разговоры тот не собирался. И всё же Перт носил гордый титул Величайшего, верховного средь Владык. Он привык к тому, что остальные при общении с ним следовали определённым правилам субординации, и пусть ему не так уж и долго оставалось сохранять своё место, однако он всё равно не собирался позволять словам про «недолюбленного ребёнка» уйти «в народ».       — Ох, как я вижу, кто-то разозлился. Тебе напомнить, кто из нас двоих тот самый один-единственный, который имеет право на то, чтобы злиться? — осторожно выпутавшись из объятий Лукаса, Сирин повернулся лицом к Перту. — Ладно, то, что нас стало больше, это даже неплохо. Неизвестно, что ожидает нас в будущем, так что помощь Лукаса действительно может нам пригодиться. Надеюсь, правда, что до этого дело всё-таки не дойдёт, — после этого он обернулся к Владыке Целительства, пальцы руки которого незаметно переплелись с его. Сирин чуть сжал его руку в ответ и заговорил, — Ты прибыл сюда в одиночку? Ты видел кого-нибудь ещё?       Ведающий всё ещё продолжал надеяться на появление Неемии, помощь которого могла бы оказаться для них особенно полезной, однако Лукас лишь слабо покачал головой. Впрочем, Сирин не спешил печалиться по этому поводу. Это ещё ни о чём не говорило. Они просто могли не пересечься.       — Как ты собираешься поступить? — задал ему вопрос Владыка Целительства, заметив, как тот сразу погрузился в собственные мысли.       — Да, каков план наших действий? — Перт с лёгкостью присоединился к их компании, однако Лукас явно всё ещё испытывал по отношению к нему изрядную долю предубеждения, излившегося на того в виде мрачного взгляда, коим так славился Владыка Целительства.       Сирин, заметивший это, и не подумал о том, чтобы начинать переубеждать того или говорить о том, что им следует «действовать слажено». Он и сам относился с Перту с определённой долей настороженности, хотя и не показывал этого так явно. Однако, он в любой момент был готов перехватить направленный ему в спину нож со стороны Перта, и Величайший прекрасно понимал это. Разговоры по душам разговорами по душам, однако каждый из них всё ещё прекрасно помнил, как прежде поступил с ним Перт. Ведающий вздохнул. Да уж, команда у них выдалась не самая крепкая.       — …Это будет тяжело понять без предыстории, а у нас нет для неё времени. Просто знайте, что, насколько мне это известно, схожие с этой ситуации иногда происходят и у других, так что для их устранения существует определённый порядок действий, для осуществления которого мне бы не помешала помощь Неемии, — всё же решил тот поделиться с ними Сирин. — Если не удастся решить это дело миром, — усмехнулся тот, явно не веря в саму возможность подобного исхода, — то я планирую продемонстрировать ему, как сильно тот ошибся, когда решил вмешаться в работу нашего мира, а после — под белые ручки отвести к власть имущим, чтобы те осудили его по всей строгости так называемого «закона», — объяснил тот, после чего отвёл взгляд в сторону и подумал. — «Да, самое главное — поймать его, дальше уж я как-нибудь и сам смогу разобраться. Но что делать, если он предпочтёт разговору за чашечкой чая битву?»       В его памяти всё ещё свежи были ощущения от их противостояния во время того весеннего собрания Владык. Этот «Киан» явно был не из слабых противников, так что начнись между ними настоящая битва, то для Сирина она явно оказалась бы не из простых. В том числе и по этой причине ему была необходима помощь Неемии, который всё ещё где-то так не вовремя решил пропасть.