silent spring

когда мир вокруг слишком давит, лучшее, что я могу сделать, — уйти в центр себя. там, внутри, всегда есть достаточно работы.

      Элисон двадцать, когда она встречает Эванса. Первый мужчина после отца, чьи слова — закон. Она скрипит зубами от непривычной покорности. Те несколько лет до армии — призрачная свобода, дразнящая воспоминаниями. Его советы пролетают мимо — белый шум на фоне внутреннего сопротивления.       — Особо не болтай без необходимости.       Что это значит? Она и так чужая в любом коллективе. Работа в команде — тяжкий груз, который проще сбросить, решая задачи в одиночку. Где-то в глубине, как ритм марша, отбивают другие слова. Не будь навязчив, чтобы не оттолкнули тебя, и не слишком удаляйся, чтобы не забыли о тебе.       Двадцать один. Она расшифровывает слова Эванса — никакой близости. Личное — тайна, доступная только полковнику. Лишь он не корит за промахи, лишь его терпение — скудный островок посреди чужого, недоброжелательного моря. Наставления становятся единственными ориентирами.       Двадцать два. Усвоено намертво, выжжено калёным железом:       — Вас ничего не связывает. Воспринимай помощь как необходимость. Вынужденную.       Дистанция с сослуживцами превращается в пропасть. Только задание. На базе — ни души, с кем хотелось бы перемолвиться словом. Женщины её спецнабора — самоуверенные статуи, рядом с которыми собственное место, выбитое кровью, потом и грязью, кажется шатким и ненадёжным. Эванс рядом. Его незримое присутствие обрубает попытки бывалых солдат поставить зелень на место. Благодарность к нему — ещё один кирпич в стене, растущей между Элисон и остальным миром.       Двадцать три. Тренировка по дальней стрельбе. Майкл. Его имя — «подобный богу». Полковник молчит, но напряжение в его сжатых челюстях слишком осязаемо. Наконец-то можно сделать глоток воздуха. Знакомое лицо — кто-то, к кому можно обратиться. Не друг — просто человек, рядом с которым слова не застревают в горле.       — Не запоминай, — бросает Эванс, и фраза зависает в воздухе.       Запоминать что? Майкла? Он просто… здесь. Говорит с ней — не сквозь призму званий и уставов, а как человек с человеком. Возраст, должности — всё это тает во время их разговоров. Он — прирождённый снайпер, её наставник в группе. Объясняет устройство винтовки, расчёт поправок терпеливо, без тени раздражения. Каждый раз Элис ждёт подвоха: вот он сорвётся, вот рявкнет за ошибку в баллистике. Но нет. И робкая мысль: «Бывают же хорошие. На них можно положиться». Майкл выше на две головы, но всегда слегка наклоняется, чтобы уловить её слова. Терпеть не может кофе, но молча допивает вторую чашку, если Элис по забывчивости принесла лишнюю. Ненавидит Эванса и её слепое повиновение ему, но не пытается вклиниться между ними. Она не замечает, как его улыбка расцветает только при её появлении. Не замечает, как его взгляд ищет её усталость после ночных вылазок.       — Не думай, что там кому-то есть дело до того, что ты думаешь. Или чувствуешь. Никто здесь ничего не чувствует.       Эванс раздражён — это сквозит в каждом слоге. Ему претит это сближение. Последующие события станут лишь подтверждением его правоты. Когда Майкл исчезает, Элисон хочет раствориться в небытии. Хочет вцепиться в глотку Эвансу, вбившему сомнения в каждое её действие. Всплывает отец: запрет ходить в гости к одноклассницам, запрет приглашать. Его рук дело — эта неспособность к близости, эта слепота к чужим намерениям. Удар пришёлся поздно, но сокрушил начисто. Отмерла и отвалилась та часть души, что ещё робко пыталась доверять.       Теперь ясно, почему «не запоминай».       Двадцать четыре. Эванс приставляет к ней психолога. Нестабильное состояние требует бумажного следа, но военный психолог — не союзник. Его вопросы — холодный допрос, а рука методично записывает каждое слово в карту. Элис приходится оправдываться, объяснять, что она имела в виду, что её слова не так страшны, как он их трактует. Он — размытая тень на стене кабинета; она избегает его взгляда. Ей противно, как он ковыряется в памяти неуклюже, словно чинит танк кувалдой. Её кожа — не броня, по которой можно пройтись наждачкой. Отвечать нет сил.       Псевдолечение прерывается, толком не начавшись. Элисон переводят в Разведывательный полк: Афганистан, жара, пыль, и первый раз — лицом к лицу с врагом. Задача — скрытное наблюдение, минимум контакта. Всё рушится в одно мгновение: позиция раскрыта, экстремисты палят по всему живому, оставляя за собой лишь гильзы и трупы. Элис впервые ощущает отдачу винтовки, когда в перекрестье — живой человек. Она больше не снайпер, каким видел её Майкл; не связист, каким лепил её Эванс. Элисон — убийца.       И что-то в сознании даёт трещину. Рушится на глазах.       Она приходит к Эвансу, смотрит ему прямо в глаза:       — Кто из твоих убил больше?       Он понимает с полуслова, но ответа нет.       — Как они с этим справляются?       — Для кого-то — как в толчок сходить. Другие пьют и не могут ничего сделать.       Она выбивает отпуск. Новая квартира. Идея выстрелить в висок навязчива, но Эванс запретил носить оружие вне службы. Вместо этого — неделя беспросветного пьяного ада. Бары, чужие лица, бессмысленные ночи с кем попало, без имён и разговоров. В кошмарах — лицо убитого афганца. Однажды вечером, в полумраке спальни, пьяный мозг рисует на лице приглашённого мужчины черты террориста. Элисон вышвыривает его за дверь. На балконе — сигарета за сигаретой. Шатаясь, она добирается до кровати, ударяется бедром об угол. Кожа всегда была нежной — синяки расцветали легко, как весенние цветы. Временные шрамы, которые проходят. В отличие от других.       Ночной марафон и мерзкий отпуск заканчиваются. Опустошение — единственное, что осталось. Элис впервые осознаёт масштаб пустоты внутри — дыры, которую нечем заткнуть. И тогда Эванс подбрасывает в эту бездну нечто, что неожиданно становится спасательным кругом — Харрингтон.              Первый плюс — Джулс женщина. Высокая, уверенная, симпатичная. На первых сеансах — осторожность, такт, на лице — немое сожаление. Смотреть на Элисон без содрогания было невозможно: тень от прежней себя, резко похудевшая, с лихорадочным блеском в глазах от недосыпа и переборов с таблетками. Завтрак? Две сигареты и мерзкий чёрный кофе без сахара — единственное, что не вызывало рвоту.       Двадцать пять. За плечами — одно убийство и годы поисков самой себя, не приведшие никуда. Эванс больше не пускает её в пекло. Техника, оборудование, редкие разведвылазки без контакта с целью. Но покоя нет. В отпусках Элисон всё глубже ныряет в омут случайных связей. Мужчина, женщина — уже неважно. Себя она ненавидит, но каждой встрече ищет повод: просто не нравится засыпать в одиночестве.       Сладкий вкус депрессии окутывает её с ног до головы, и Элисон не спешит из него выбираться.       Джулс в такие периоды закидывает её звонками и сообщениями. Элис находит в этом извращённое развлечение. На сеансы заявляется навеселе, обнаружив побочный эффект прописанных таблеток — эйфорию. Харрингтон ругает за передозировку, но уследить за Элисон не может ни она, ни сам Эванс.       Беспомощность и беспричинная тревога становятся постоянными гостями по утрам, навязчивые и беспокойные мысли — ночами. Стопор наступает после пьяной драки с очередным ночным любовником по дороге домой. Бешеный стук сердца кричит бежать, но ярость выплёскивается в кулаки, окрашивая костяшки в кроваво-красный и рисуя новый шрам на сердце.       В ту ночь Элис понимает: с неё хватит.       Двадцать шесть. Она празднует день рождения на кухне, пьёт стакан виски один за другим и смотрит мелодраму с уже забытым названием. Элисон не знает, что делать дальше и куда, чёрт возьми, катится её жизнь. Нет друзей, нет отношений. Зарплата оседает на счету мёртвым грузом — желания тратить её нет, нужд не ощущается.       Всё, что было у неё в ту ночь, — хреновая концовка фильма и недокуренная сигарета в пепельнице. Элисон не знает, кто она и чего хочет, и решает что-то с этим делать.       Харрингтон фиксирует всё: страх близости, ненависть к тестам, провалы в памяти. Юность — размытые пятна, школа — мутные обрывки. Детство до тринадцати — выжженная земля. Иногда мысли всплывают, как артефакты мёртвой цивилизации — без контекста, без корней. Элисон помнит, какого цвета была кошка, жившая с ними пять лет, но напрочь стёрла ночь, когда отец вышвырнул мяукающий комок на зимнюю улицу. Пусто. Будто с кем-то другим.              Полное отстранение. Как просмотр бессмысленного артхауса, который не хочется даже пытаться понять. Зачем? Элис может назвать точное число страниц в школьном учебнике литературы, уверяя себя — и Джулс, — что это из любви к зарубежным писателям. Но молчит о том, как за каждый невыученный стих получала этой же книгой по голове. Молчит упорно. Джулс видит ложь, пробирается сквозь дебри подсознания, но чем глубже копает, тем яростнее Элисон отгораживается алкоголем, любыми отвлекающими манёврами — лишь бы не думать. Не вспоминать.       Желание изменить жизнь гаснет, как мираж. Несбыточная иллюзия.       Но Джулс копает. Неумолимо. Каждый сеанс — как вскрытие пульсирующей раны в груди. То ли сердце, исполосованное рубцами, то ли лёгкие, залитые тяжёлой копотью. Давит. Не даёт дышать. Каждая попытка Элис что-то вытащить из тьмы самостоятельно лишь сильнее сжимает тиски, заставляя рёбра жечь изнутри. Эвансу она тоже ничего не говорит: ни о семье, ни о школьных мечтах, ни об университете, ни о той кошке. И всё же ей кажется, что полковник знает её глубже Харрингтон. Паранойя сладко шепчет: они сговариваются где-то в тени, обсуждая её срывы, разбирая случайно оброненные фразы. Эванс не лезет, не требует объяснений за пропуски. Всё сама. Последствия — тоже её крест.              — Не хочу быть счастливой. Хочу перестать быть несчастной.              Джулс смотрит с неподдельным интересом: Элис сказала не о кофе, не о цвете одежды, не о стрижке — а о желании. Своём. Непонятном, но своём.       А что еще было её? Кабинет? Квартира? Телефон? «Что ты чувствуешь?», «Что тебе нравится?», «Что выберешь?» — ничего. Ничего не нравилось, ничего не выбирала. Она просто хотела плыть по течению. Не надо помнить выброшенную кошку, скребущуюся в дверь. Не надо помнить отлетевший корешок учебника, закатившийся под кровать. Не надо, не надо, не надо.       Заткнуть уши. Зажмуриться. Купить шторы плотнее — темнота и враг, и убежище; подключить самый дорогой интернет — любой сериал, лишь бы заглушить тишину; читать ночами до рези в глазах — хоть науку, хоть бульварный роман, не понимая смысла. Главное — не думать.       И всё равно думать слишком много. Харрингтон заставляет. Эванс — молча — заставляет. Сама Элисон понимает: бежать некуда. Все дороги ведут в подвал собственного разума. Реакция — ярость. На сеансах — загнанный зверь. На наставления Эванса — глухая стена. Дома — битьё посуды на кухне, слёзы на полу, виски залпом, сигареты до головокружения и нового синяка на коленке от падения.       Не больно. Унизительно.       Главный закон: не запоминать. Лица, интонации, доброту, помощь. Разобраться со старым забытым, создавать новое — потом. Всё это — на самую дальнюю полку, рядом с лицами попутчиков, консультантов, продавцов. Мусор. «На прошлой неделе чинили вместе внедорожник, не помнишь?» — удивительно, но нет. Все они одинаковые, эти военные, ведь для кого-то убийство — Элисон точно помнит — как в толчок сходить, кто-то кончает с собой — имя вычёркивают из списка. Не помогли и психологи на базе — они как медсёстры, лепят пластырь на глубокую рану. Пока инфекция не убьёт. Сами виноваты.       Настроение — американские горки. Равнодушие сменяется вздрагиванием от хлопнувшей двери. Злоба, ненависть, ледяное спокойствие — никогда не знаешь, какая версия проснётся завтра. Кто доведёт до белого каления на стрельбище. Не схватит ли вдруг желание разбить Харрингтон лицо в кровь. Зайти к Эвансу, приставить ствол к затылку, пригнуть его голову к столу и… Но тюрьма — не вариант. Лучше пулю в висок. Теперь Элис — героиня «Американской истории Х», только финал — свой.       Вспоминает слишком много. Не верит, что это вообще было. Как можно забыть целые пласты жизни? Джулс терпеливо раскладывает пазл, объясняет связи. Легче не становится. Один вопрос гложет: зачем? Зачем выворачивать нутро наизнанку? Зачем доказывать, что прошлое сломало? Разве нельзя просто… жить, делая вид?              Вспомнила. Но впускать новые воспоминания — страшно. Зачем разговаривать с напарником, если завтра он может стать именем на мемориале? Зачем сближаться с коллегами на базе, если их переведут, а работа станет ассоциацией с редкими проблесками человечности? Работа — только работа. Желание изувечить Харрингтон и Эванса притупилось, но Элисон по-прежнему делает вид: не всматривается в лица, не анализирует чужие слова и интонации. Но если кто-то кинет небрежное: «Эй, новенькая!», она будет месяцы пережёвывать эту фразу, выискивая скрытое пренебрежение, виня себя: я сделала что-то не так. Всегда моя вина.       Ответ один — глубже, глубже в раковину. Минимум контактов.       Проклятие Элисон — память. Острая, цепкая. Парадокс: отстранённая от мира, она запоминает всё о людях. Каждую колкость, каждый взгляд — случайный или намеренный. И, словно невольно, сканирует характеры при первой встрече, вычисляя, как с ними взаимодействовать. Запоминать их, чтобы под этой грудой чужих масок похоронить обломки собственной жизни.       Двадцать восемь. Травма ноги. За плечами — годы терапии, счёт убийствам давно потерян. Теперь они — пустота. Все мысли заняты прошлым, осознанием, как оно вылепило изнутри. Ноющую ногу воспринимает как физическое воплощение той боли — вечного спутника, напоминающего о себе.       Два месяца в лондонском госпитале. Неожиданное сближение с Джулс. Элисон впервые налаживает режим сна, жаждет чёткого, предсказуемого распорядка. Посетители — только Эванс и Харрингтон. Джулс командует медсёстрам: «Кофе. Чёрный. Без сахара». Полковник приносит цветы: «Все женщины любят цветы. Они красивые».       Элисон осознаёт: ей нравятся жёлтые хризантемы. И то, что спасение — только в её руках.       Выписка. Пустота возвращается, теперь — острее с больничным затишьем.       Харрингтон лишь выписывает таблетки — многие только глушили, не лечили. Элисон учится жить с этим. Месяцы. Боль из огня превращается в фоновый шум. Человек привыкает ко всему — даже к ножевым ударам под коленом.       На заданиях адреналин — анестетик. Элисон рвётся в первые ряды: сложная разведка, ликвидация целей, риск контакта — боль отступает. Её редко, но назначают главной в отряде. Уверенность? Скорее, отсутствие страха перед болью. Каждый выстрел, каждое устранение — продолжение этой анестезии. Безболезненное существование.       О переводе Элисон узнала через неделю после двадцати девяти. В голове — рой вопросов без ответов.        Почему? Зачем?       Эванс дал неделю отпуска, перечеркнул себя в её документах и подготовил бумаги. В квартире — странное облегчение. И настороженность. — Там нужна свежая кровь. Прайс научит большему. Больше мне тебя учить нечему.             Нужна другая обстановка. Другие лица. Спорить? Влияния нет. Выбора — тоже.       Элисон двадцать девять, внутри — все двадцать. Прайс — эхо Эванса: в его кабинете не сжимается цепь внутри, лишь лёгкий дискомфорт, ведь капитан не изучен до конца. Он — наставник, даёт советы без надменности, без игры в Бога, но даёт понять: перейдёшь черту — вылетишь как пробка. Нужно привыкнуть, и он, возможно, станет лучшим. После Эванса, конечно — его никогда не сместить.       Мужчины — руководители, управляющие, но друзья — никогда. Цикл повторяется.       Комната с Евой… Жить с кем-то — пытка после душного одиночества. Когда Элис возвращается в комнату, пустая соседняя кровать выглядит непривычно. Засыпая, она прислушивается, уснула ли Хьюз первой. Плохо, Элисон. Очень плохо. Внутри стучит басом: «Ничего не делай. Не то останешься одна». Эванс никогда не говорил, что сам может исчезнуть. Затянул, как паук в шёлковую ловушку — манящую, почти смертельную. Думать о Еве слишком часто нельзя.       Шаг кого-то навстречу — Элис отступит на десять назад.       Мысли о Соупе — реже, но каждое его появление… меняет что-то. Необъяснимо. Мужчины — пауки. Все. Менее ядовитые, более опасные, но все — охотники. Но Соуп другой. Как паук-оса в жёлто-чёрных полосках. Тот, кому самка после спаривания оторвёт голову. Он не злился, не втягивал в свои бури, лишь иногда — поникший. Расстроенный. Но никогда — на Элисон. Пластилин, подстраивающийся под других. Как она сама. Симпатия? Возможно. Но шаг навстречу запрещён, как и Еве.       Гоуст… Мыслительный процесс вязнет. Тупик. Все правила: не запоминать, не всматриваться, не говорить — бесполезны. Всмотреться? Маска. Запомнить? Нечего. Разговор? Монолог в пустоту.       Снова. Весь этот ад длиной в восемь лет. Выпотрошенная душа — душа-паралитик. Моральный калека, застрявший в коляске. И некуда идти.       — Жарко, — буркнул Гоуст. Рюкзак с грохотом упал на бордовый диван. — Чего замерла?       Она остолбенела. Ком в горле — болезненный, перекрывающий воздух. Слова испарились. Номер большой: спальня — замок — слабое утешение, — гостиная, диван, ковёр, стеклянный столик, телевизор. Окна с плотными шторами, сквозь тюль — кроваво-оранжевые лучи заката. Элисон тонула в этом обжигающем свете, уносившем от реальности.       С первым шагом в номер от лодыжки до колена — пульсирующий жар. Как будто тарантул впился хелицерами, и яд растёкся по жилам.       — Мне не нравится, — прошептала она больше в пустоту, чем Гоусту.       Лейтенант, присев на корточки у шкафчика, отозвался, не отрываясь от осмотра:       — Что именно? — его пальцы прощупали стык панели.       — Всё это.       Он выпрямился, стряхнул пыль с перчаток и упёрся руками в бёдра.       — Комната? Или номер?       — Разве нельзя… разделиться? — она закусила внутреннюю сторону щеки. — Остальные номера пустуют. Завтра прибудут остальные.       — Одна спать хочешь? — Гоуст наклонил голову. — Безопасность не гарантирована.       — Знаю. Просто… — Элис завела руки за спину, сцепила в замок.       — Я тут. На диване. Спальня — твоя. Устраивает?       — Не в этом дело.       — Говори яснее. С Хьюз же живёшь — в чём загвоздка?       — Вы… не очень на неё похожи, — её взгляд скользнул по его камуфляжу, массивным ботинкам.       Гоуст коротко хмыкнул, вскинув руки.       — Проблема в том, что я не женщина? Уж извини, не моя вина. Мешать не стану. Сиди в спальне хоть до утра.       — Значит, не оставите?       — Не обижайся. Контроль — моя работа, — он двинулся в коридор, и Элис отошла в сторону, пропуская его.       — Сомневаетесь в моих навыках, если что-то случится?       — Я этого не говорил. Лучше держаться вместе. Если на Гилберт уже положили глаз — Минобороны в курсе. Не просто так нас сюда заслали, — Гоуст методично прощупывал полки в прихожей.              Элисон отошла к окну, следя за ним краем глаза.       — Думаете, мы здесь на случай срыва встречи или устранения охраны?       — Это простейшее объяснение.       — Кажется, кое-кто в курсе, кто такой Артур Тистельвуд… — пробормотала Элис, опускаясь на диван, и провела ладонью по грубой ткани.       Гоуст вернулся, стряхнув пыль с перчаток о штанину.       — Мы не в девятнадцатом веке, но бывает. В комнате чисто. Ванну проверил.       — Думала, не расслышали, — хмыкнула Элисон.       — Слух хороший.       — Значит, первый услышите, если кто заглянет, — она подняла на него глаза.       — Ищешь плюсы, лишь бы не выставлять меня? — Гоуст замер у шторы, что-то высматривая в углу.       — Попробуй выставь… — Элис мельком осмотрела его с ног до головы.       — Мне тоже не сахар, если что, — он резко дёрнул шнур, плотные шторы закрыли последнюю полосу заката. Комната погрузилась в полумрак, освещённая лишь настольной лампой на тумбе.       — Не привыкли делить жильё? — она проследила, как он снимает тактический жилет.       Гоуст швырнул жилет на кресло и опустился рядом, уложив локти на колени и подбородок на кулаки.       — Впервые делю номер с женщиной.       — Серьёзно? — брови Элисон взлетели вверх. — Так это вы переживаете?       — Кто сказал, что переживаю?       — Выглядите… напряжённым.       — Ничего подобного, — он откинулся на спинку кресла.       — Ну да… Вы всегда такой, — Элисон пожала плечами, прильнув к спинке дивана. — Не могу не сказать, что это…       — Устрашает? Волнует?       — Настораживает. Вы из тех, кто очень сосредоточен на работе.       — Тебе этого как раз не хватает, — Гоуст указал на неё пальцем в перчатке. — Думаешь о соседях, а не о задаче.       — Живу одна. Не привыкла.       — Группу никогда в отелях не селили?       — Селят. По десять человек в номере, — она безрадостно улыбнулась. — Шумно. Все говорят. Там легче было.       — И ты наблюдаешь.       — Как и вы, — Элис поймала его взгляд. — Лидер, но в стороне.       — Это комплимент?       — Наблюдение. Не льстите себе слишком сильно.       Гоуст оглядел полутёмную комнату.       — Как-то… шумно. Вот. Мы тоже говорим. Как ты и сказала. Ничего не изменилось.       — Это потому, что я веду разговор. Не заметили?       — Намекаешь, что я не умею общаться?       — Оставлю это вашему воображению, — Элисон встала и потянулась — мышцы ныли от усталости и скованности.       Гоуст молча направился на балкон, поддел пальцами край маски. Элис пронаблюдала, как он отвернулся от ветра, пытаясь прикурить — пламя гасило раз за разом. Она выдохнула и отправилась в спальню. Проверка снаряжения, раскладывание вещей — ритуал, приносящий мнимое спокойствие. Мысль о том, что разговор ей понравился, проскользнула мимо, не задерживаясь надолго.

▲△▲△▲△▲△▲

      Элисон прислонилась к дверному косяку, плотнее кутаясь в халат. Полночь давно пробила. Проснувшись от краткого сна, она прокралась в ванную, надеясь, что Гоуст спит — но свет в гостиной горел, и оттуда доносился какой-то звон.       — Что это? — хрипло спросила она и протёрла глаза.       Гоуст поставил два стакана на стеклянный столик с излишней, как ей показалось, театральностью.       — Как думаешь? Иди сюда.       — Сэр, мы на задании. Вы ведь не алкоголик.       Она присела на краешек кресла, изучая бутылку виски без этикетки.       — Один стакан. Думаю, тебе не впервой, — он шумно выдохнул, разливая янтарную жидкость.       Аромат торфа и дыма тут же заполнил пространство между ними. Элисон медленно приняла стакан, нахмурилась, коснувшись холодного стекла. Принюхалась — выдержка чувствовалась.       — Бар внизу. Выбор, как у монаха в пост, — пояснил Гоуст, делая глоток.       — Не понимаю повода.       — Ты меня напрягаешь, — заявил он внезапно, поставив стакан со стуком. — Так не сработаемся.       — Не очень приятно слышать, — Элисон сжала бокал крепче.       — Я тебя не держу. Но командная работа важна, — Гоуст допил свой виски залпом и тихо поставил стакан. — Это мой метод. Не нравится?       — Ваш метод — спаивать подчинённых перед засадой?       — Он работает. Если не превращаться в пьяную свинью, — уголок его губ дёрнулся.       — Вы же сами говорили, быть начеку.       — Я — начеку. Ты — как заводная игрушка перед сбоем, — он откинулся на спинку дивана, запрокинул голову.       — Предложите ещё вахты по очереди? — парировала она, делая наконец глоток. Огонь разлился по горлу, слегка кольнув язык.       — Если потребуется, — хмыкнул Гоуст, не открывая глаз. Тишина повисла на пару минут, нарушаемая тиканьем часов. — О чём думаешь?       — О том, как странно тут сидеть после… всего.       — Снится еще?       — Иногда.       — Это не твоя вина, — он приоткрыл глаза и посмотрел на неё. — Ничья. Так бывает.       — Знаю. Старый друг — чувство вины, — Элис крутанула пустой стакан в руках. Голова слегка кружилась от усталости и алкоголя. Уходить почему-то не хотелось.       — Тогда к чему мысли?       — Так, просто… «Что, если бы?»              — Ничего бы не изменилось. Со всеми из нас случится что-то такое, — он сел прямо. — Не от тебя зависит.       — Судьба?       — Опять ты за своё. Такое просто случается. Не усложняй.       Элис кивнула, глядя на дно стакана.       — Думаешь слишком много, — констатировал Гоуст, заметив её застывший взгляд. — Это мешает.       — А как не думать?       — Думай. Но не копайся. Не ищи корни у каждого сорняка.       — Разве не все так делают?       — Я — нет, — пожал он плечами. — Так жить проще. Научишься.       — И если окажетесь на краю… тоже не будете думать, почему?       Гоуст слегка опустил плечи, кинув на неё взгляд.       — Когда окажусь, а ты рядом — спроси.       — Значит, важна только «почти» смерть?       — Смерть всё меняет. «Почти» — ничего.       На балконе ледяной ветер бил в лицо. Вид — бесконечные коробки многоэтажек и редкие огни машин внизу. Никакого испанского моря, как раньше, давно. Элисон поёжилась, затягиваясь сигаретой, стараясь курить быстрее — пальцы коченели. Гоуст уснул минут десять назад — просто отключился, сидя на диване. Она аккуратно убрала стаканы и накинула на него плед, стараясь не задеть. Он лишь глухо пробормотал что-то невнятное и зарылся лицом в складки ткани.       Зима в Лондоне без снега — серая тоска. Знакомая тревога сжала горло, но Элисон лишь глубже затянулась. Холодный воздух всегда навевал что-то тяжёлое, неопределённое. Проходя мимо спящего Гоуста, скомканного под пледом, она поймала лишнюю мысль. Может, и не зря это номер на двоих.

▲△▲△▲△▲△▲

      — Херовый кофе, — Ева сморщилась, как от лимона, сжимая бумажный стаканчик так, что едва не пролила. Её тоненькая красная куртка трепетала на ветру. — Четыре звезды? За эти помои? Я просто ох…       — Хватит уже, — Соуп потёр переносицу. У него под глазами были фиолетовые тени недосыпа. — Если у тебя ПМС, не надо портить воздух всем. Оделась бы теплее, чёрт возьми.       — У меня не… Ты что, идиот? Отвали, — Ева фыркнула, повернувшись к Элисон. — Элис, скажи, что в номере есть мини-бар. Хоть каплю чего-нибудь крепкого. Сейчас замёрзну насмерть.       Элисон потушила окурок о перила террасы, натянув улыбку.       — Не выйдет. Гилберт приедет через полчаса. Мини-бар под замком, пока миссия активна. Потерпи.       В гостиной за стеклянной дверью мельтешил Гоуст, уткнувшись в телефон. Голос Прайса, глухой и неразборчивый, доносился обрывками. Элисон прижала тёплый стакан с остатками кофе к щеке, пытаясь согреться. Утро выдалось ледяным. Соуп и Ева были помятыми и злыми от холода, хотя раскрасневшиеся уши Мактавиша выглядели забавно.       Дверь на террасу приоткрылась.       — У нас проблемы, — Гоуст кивнул внутрь. — Конвой. Перекрыли одну из ключевых улиц, пробка намертво. Опаздывают.       — Но это же их проблемы, — Ева ворчливо потёрла ладони, шипя от холода. — Пусть полиция разгребает.       — Станут нашими, если Гилберт примчится первой, — Соуп устало плюхнулся в кресло, скрестив руки на груди. — Может, выдвинуться ей навстречу? Забрать по дороге?       Гоуст покачал головой, потирая подбородок.       — В конвое — машина скорой с оборудованием. Она точно не поедет только с нами без гарантий медсопровождения. Протокол.       — Но в наших машинах есть аптечки первой необходимости, рации… — Ева опустилась на подлокотник кресла рядом с Соупом, нахмурившись. — Или будем сидеть тут и молиться? Какого чёрта они не согласовали маршрут?       Элисон почувствовала, как напряглись мышцы спины. Она глубоко вдохнула, встретив взгляд Гоуста.       — Свяжусь с водителем Гилберт, попробуем проложить объезд. Если она приедет раньше конвоя…       Внезапная вибрация в кармане брюк заставила Элисон вздрогнуть. Она судорожно достала телефон, экран светился знакомым номером. Зачем Джулс звонит в такую рань?..       — Разве мы не на радиошифре? — Ева зевнула. — Личные телефоны — не по протоколу.       — Секунду, — Элисон вышла к дальнему краю террасы, прикрывшись от ветра спиной. Палец дрогнул над кнопкой приёма. — Да?       — Элис. Можешь говорить?       Холодный комок сжался под рёбрами. Что-то было не так. Сквозь стекло Элис видела, как Гоуст жестикулирует у карты, Соуп что-то говорит Еве, тыча пальцем в планшет. Всё казалось вдруг далёким, приглушённым.       — Что случилось?       — Если ты на задании, я могу…       — Говори, Джулс. Сейчас.       Пауза растянулась на несколько ударов сердца. Резкий порыв ветра вырвал из ослабевших пальцев Элисон пустой стаканчик. Он покатился по террасе, глухо постукивая.       — Элис… Твой отец. Он… умер сегодня ночью.