silent spring

я любопытствовал: было ли это ложью? я хотел узнать правду, но слишком боялся и не слышал её.

      Восьмилетней Элисон нравятся кошки. Не коты — они ей кажутся эгоистичными и совсем не ласковыми. Чёрная кошка, Миртл, появилась будто сама собой. Чёрная тень, вписавшаяся в дом раньше самых ранних воспоминаний, — ласковая, но с характером: гладить живот — только Элисон, корм с руки — только ей, чесать за ухом — только по её королевскому соизволению. На заднем дворе, где Элис сидит летними вечерами, Миртл атакует мыльные пузыри неуклюжими лапами, тычется мокрым носом в ладони, требуя внимания. Элисон отдаёт это внимание щедро только ей — и больше никому. Никто не заслуживает.       Отец ненавидит Миртл. Её присутствие — мина замедленного действия. Лоток прячется в спальне Элисон, саму кошку изгоняют из поля зрения отца при малейшем скрипе двери. Семья играет в молчаливую игру — кошки в доме не существует. Но Миртл — не затворница. Ей нужен двор, солнце на траве, визиты к соседскому рыжему коту. Её мяуканье под запертой дверью, царапанье когтями по дереву — звуки, от которых у отца сжимаются кулаки.       Элисон глотает обиды. Терпит крики, хлопанье дверей, ледяное молчание за столом, лишь бы он не тронул кошку. Она затаскивает Миртл под кровать, прижимается щекой к шершавой шёрстке, шепчет сквозь слезы:              — Ты же умница, правда? Тихо, тихо. Пожалуйста.       Элис терпит всё.       Миртл живёт у них долго. К десяти годам Элисон начинает искренне верить: кошку нужно отдать ради её же безопасности. Но исчезновение Миртл не остановит отца — он найдёт новую мишень, новый повод для скандала. Жалость к кошке гложет: как она трётся о ноги на кухне, выпрашивая курицу; как ловит пузырь ртом и фыркает, недовольно катаясь по траве; как её мурлыканье заглушает ночные ссоры родителей — единственный барьер против сжирающей тревоги, что уже становится перманентной.       Потом Миртл просто… исчезает. Ни лотка в спальне. Ни игрушек. Пустота.       — Пошла погулять, наверное, — мать отводит глаза. — Не волнуйся. Они часто уходят, когда им надоедают люди.       Элисон мечтает уйти следом — ей тоже надоели люди. Школа, возвращение домой — ритуал разбитых надежд. Она ждёт знакомого толчка в щиколотку, прыжка на кровать, приглашения в тихий уголок. Ничего.       — Вы не видели кошку? Чёрную, с белым пятном на ушке, — Элисон стучит в соседские двери. Взрослые пожимают плечами, обмениваются быстрыми, непонятными взглядами. Дети молчат.       Элис бродит по району, заглядывает под кусты, в чужие гаражи. Пусто. Вопросы висят в воздухе: кто её выпустил? Почему мать не смотрит в глаза? Почему соседи врут? Одиннадцать лет — и стена молчания выше её роста. У Элисон на эти вопросы нет ответов, и никто не собирается их давать.       Элисон всё ещё любит кошек. И ненавидит отца, чьё настроение после пропажи — слишком ровное. Он устранил проблему. Отобрал единственное живое существо, которое любило её без условий. «Я виновата», — шепчет внутренний голос. «Надо было отдать добровольно». Но под спудом — железная уверенность: это его рук дело.       В школе задают написать сочинение — «Мой питомец». Чистый лист. Слёзы падают на бумагу, расплываясь грязными лужицами. Она сдаёт корявый, скомканный текст сквозь рыдания — и получает заслуженную «D». Дома ждёт отец, чьё лицо темнеет при виде оценки.       Элис переписывает сочинение и открывает спасительную силу лжи. Рождается сказка: идеальная кошка, идеальная дружба, счастливые дни. В уголке — красивая, чарующая «А». Чернила лжи горят на бумаге ярче правды.       Причиной очередного синяка, о котором спрашивает учитель, становится баскетбол на физкультуре. Для матери — история про друзей из новой школы. Элисон описывает фантомных мальчиков и девочек, их смех на переменах, которых никогда не было. Директор выслушивает чудную историю про поездку на море, из-за которой она не может поехать в школьный лагерь. Ни тени стыда. Ложь для одноклассников — летние путешествия по всей Европе. Их зависть — сладкий нектар. Истории сплетаются из обрывков документалок и туристических блогов. Они верят. Её вымышленная жизнь — ярче их реальной.       Но больше всего Элисон лжёт отцу. Маска «идеальной дочери» прирастает к лицу. Спокойная, послушная, смиренная. Улыбка — натянутый трос, от которого скулы ноют. Голову сдавливает невидимый обруч, но показать усталость немыслимо. Иначе — новый синяк и объяснение классному руководителю.              Ложь множится. Для мира Элис — хамелеон, меняющий окраску под ситуацию. Для отца — неизменная статуэтка, примерная дочь. Внутри — пустота, заполняемая фантомами.       Отцовские командировки — глоток воздуха для них обеих. К матери наведываются подруги, хвалят Элисон за высокие оценки, но не догадываются, что под длинными рукавами и вымученной улыбкой — «воспитательные меры». Не слышат трещин в голосе за вымученным «спасибо».       Элисон пьянеет от лжи. Она — кукловод своей фантомной жизни. Правда и вымысел сливаются, память становится архивом выдумок — надо помнить все детали, все версии. Защита превращается в лабиринт, из которого нет выхода.       Элис в пятнадцать — искусственное создание. Она уже не понимает, радуется ли искренне подарку, или просто играет ожидаемую роль. Неважно. Ложь — её суперсила. Она плетёт новые личности, меняет отношение людей нитями выдумки, наблюдает, как далеко может зайти спектакль. Её настоящая жизнь — в мечтах перед сном: там — яркое море, тёплый песок, мама и Миртл. Большего не нужно. Там Элис — студентка университета мечты, возвращается домой — Миртл трётся о ноги, на кухне — мать, пахнет свежей выпечкой и чаем. Она рассказывает о большом мире, учёбе, друзьях, о тоске по дому…       — Эли-и-и-сон, — резкий щелчок пальцев перед носом. Голос Евы разрезает сладкий сон. — Ты вообще здесь?              Элисон моргнула. Мир медленно проступил сквозь пелену.              — Извини, — она провела ладонями по лицу. — Что?       Ева вздохнула, указывая подбородком на чемоданы:              — Маршрут сменили. Прибудут через минут сорок. Поможешь затащить этот хлам в машину? — она уже тянула сумку к двери. — Чёрный рюкзак бери. Мальчишки уже там.              Солнце ударило в глаза, заставив резко прищуриться и поднести руку к лицу. Люди метались, машины ползли. Элис застыла островком, сжала и разжала кулаки. Знакомое онемение, давно забытое, медленно заползало под кожу.       Гилберт появилась ровно за десять минут до конвоя, ведь ненавидела опоздания и сама не опаздывала.              — В какой машине я поеду? — спросила она и поправила тёмные волосы. — Они все одинаковые.              — В этой, — Ева шлёпнула ладонью по капоту ближайшего внедорожника. — Со мной.              Охраняемые цели всегда располагались в разных машинах в конвое. В следующий раз Луиза поедет с кем-то другим, ведь даже если существует мизерная вероятность нападения или покушения, автомобиль не должен выделяться среди остальных.              — Похмелье? — Гоуст не обернулся, сидя на пассажирском сиденье. Их снова бросило в одну машину. — Соберись. Или…              — Я в порядке.              — В отеле не сказала ни слова, здесь молчишь. Если у тебя…              — Сэр, — Элис взглянула на своё отражение в тонированном стекле, — ваши нотации не мотивируют. Они раздражают. Заткнитесь. Пожалуйста.              Гоуст резко пожал плечами, отвернувшись к окну. Что я должна сказать? «Извините, сэр, только что умер отец, не могу работать?» Гнилая помеха. Даже от трупа одни проблемы. Не мог сдохнуть неделей раньше?              Облегчения не было — только тяжесть в груди; дышать — как глотать стекловату, мир вокруг — размытая акварель, блёклая, нереальная. Нескончаемый дурной сон, который никак не закончится. Позвонить маме. Она там… одна.       Первый пункт: резиденция лорда-казначея. Цель встречи — обсуждение важных вопросов, а детали — не их дело. Они и не были нужны. Овцы не спрашивают пастуха о маршруте.              — Берёшь это? Или вот это? — Ева копошилась в багажнике, оценивая арсенал. — Этот неудобный. Может, Соупу? — пистолет в кобуре закрутился на её пальце. — Эй, Мактавиш! Иди-ка сюда!               — Я возьму, — Элисон перехватила оружие. Кобура щёлкнула о ремень под кофтой. — Этого хватит.       Ева подняла бровь, но промолчала.              — Лейтенант, а там бар будет? — она прислонилась к бамперу, скептически оглядывая особняк. — Стоять смирно — тоска смертная.       Гоуст, натягивая чёрные тактические перчатки, обвёл их взглядом.              — Я и Мактавиш — периметр. Вы — с Гилберт. Задачи ясны? Или повторить на пальцах?              — Кристально, — Ева щёлкнула зажигалкой.       — Представляю, если Гилберт наквасится, — хмыкнул Соуп. — Тащить будем.       — Не накаркай, грешник, — Ева скривила губы в усмешке. — Тебя самого охранять придётся, если услышат.              — Мои грехи — детский лепет против твоих, Ева. Ты в церковь войдёшь — иконы треснут.              — Заткнитесь оба, — Гоуст резко махнул рукой к особняку. — Валите внутрь. Похоже, зависнем надолго.       Резиденция находилась в центре Лондона. Она подвергалась неоднократному ремонту, но свою архитектуру сохранила: фасады — строгая классика, внутри — лабиринт коридоров и залов, приёмный зал — просторный, холодный, с высокими потолками с люстрами-сосульками, тёмно-синий ковёр, поглощающий шаги, стены в резных панелях. Огромные окна заливали всё светом, делая электричество ненужным.       Людей — море. Группа была невидимым щитом, держалась близко, но не мешала. Элисон патрулировала зону у главного входа, шагая тенью среди мраморных колонн. Гоуст — на балконе второго этажа, Ева — возле Гилберт, Мактавиш — у шведского стола, с видимым интересом разглядывающий канапе.       В наушнике хрипнул голос Соупа:              — Лейтенант… Это что, костюмированный бал с чудными нарядами? Мы точно не промахнулись с адресом?       Элисон прислонилась к колонне, чувствуя мраморный холод сквозь кофту. — Соберись, Элис. Слёзы — слабость.       Она сжала кулаки, впившись ногтями в ладонь, скользнула взглядом по залу. Группы гостей — мужчин и женщин — держались обособленно, будто прибыли вместе, но явно предпочитали разные компании.       — Эй, Соуп! — тут же отозвалась Ева в эфир. — Сегодня день рождения у кого-то из коллег Луизы. Может, бананы из ушей достанешь? Капитан на брифинге не для красоты слова ронял.       — Как закончим, я тебе их в одно место запихаю.       — Ой, боюсь-боюсь, — она фыркнула. — Ребята, видите ту кошечку возле Гилберт? Кто это?       — Кого-то напоминает… — начал Соуп.       — Да, — Элисон почувствовала, как сжался желудок. — Лейтенант, не узнаёте?       В микрофоне повисла тишина. Пять секунд. Десять.       — Не наши. Прибыли почти синхронно с нами.       — Русские? — Элисон бесшумно сместилась ближе к лестнице, используя тень колонны. — По протоколу они не здесь должны быть.       — Она не одна, — голос Гоуста был почти неразличимым на фоне гомона. — Угол у лестницы. Видите?       — Тоже не наши, — буркнул Соуп. — Какого чёрта тут столько залётных? Международный базар?       — Международное сотрудничество, Соуп, — язвительно протянула Ева. — Слыхал о таком? Или тебя по объявлению «требуется бугай» наняли?       — Хватит, — Элис поправила микрофон у горла. — Сосредоточьтесь на охране. По ней часто видно, кто откуда.       Действительно, стиль охраны выдавал принадлежность. Одна группа — подчёркнуто сдержанная, костюмы как с иголочки, взгляды сканирующие — британцы. Другая — с заметным количеством золота и яркими платками на шеях: южане, испанцы или мексиканцы. Третьи — выглаженные, с каменными лицами, в практичной, но качественной одежде тёмных тонов — русские. Не правило, но тенденция.       — Ох, кошечка-то к Гилберт прилипла, — голос Соупа звучал навеселе. — Интересно, о чём шепчутся?       — Какая разница? — Ева шумно выдохнула в микрофон. — Тоска зелёная. Зато с балкона — как на ладони. И чисто.       — Ты где, чёрт возьми? — Соуп резко обернулся в пустоту. — Лейтенант, вас не видно.       — Если даже ты не видишь, Соуп, значит, я на месте, — хмыкнул Гоуст. — Элис, твой сектор?       — М-м-м… Пара охранников у входа. Зевают в три глотки.       — Не мудрено, — Ева зевнула так, что хрустнуло в наушниках. — Если тут что случится, идиот проспит. Пространство открытое, слепых зон — ноль.       — Любое движение — вход, выход — сразу заметим, — Элис кивнула про себя, следя, как к Гилберт подошли двое.       — Наши, — уверенно бросил Соуп.       — Мне бы вот как ты знать, кто наши, а кто не наши. Лучше бы ты в экстрасенсы шёл, Соуп. Больше пользы было бы.       — О чём ты, Ева? Как экстрасенс, я точно знаю, что от тебя пользы не больше, чем от детектора лжи в руках у грудничка, неумёха.       — Заткнись.       Часы тянулись. Гости потихоньку рассасывались, оставшиеся коротали время у барной стойки. «Как гольф для богатых, — мелькнуло у Элисон. — Не спорт, а сеть для связей». Здесь — та же игра, только с дорогим вином и скрытыми камерами.       — Вы заметили? — Ева вклинилась в эфир. — Гилберт ничего не ела. Голодовка, небось?       — И не пила, — Элисон мотнула головой, отрываясь от перил. — Я ей третью бутылку воды из машины ношу.       — Странно, — протянул лейтенант. — Проверка еды и напитков — отдельная группа.       — А кто тут друг другу верит? — проворчал Соуп, делая вид, что выбирает закуску у стола. — Но если кто травить собрался — место выбрали так себе. За машиной следят?       — Водители конвоя на месте, — Гоуста по-прежнему не было видно, хотя Элисон просканировала каждый угол. — Элисон, тебе ближе всех. Русские — как пчёлки, от группы к группе. Много знакомых?       — Да. И охрана плотная.       — Держи их в фокусе. Не нравится мне всё это. Отбой.       Только часа через три последние гости стали грузиться в лимузины. Их группа задержалась — Луиза что-то уточняла у организаторов. Наконец-то можно было выдохнуть и закурить.       — Кого это ты, Соуп, под ручку к машине провожал? — Ева выпустила струйку дыма, держа сигарету в зубах. — Решил сменить профессию на альфонса? Мы бы не плакали.       — Пьяная развалюха стоять не могла, — буркнул он, отряхивая брюки. — Зачем лезть на рауты, если уже на кладбище пора?       — Зависть, мистер Совершенство, — страшный грех.       — Чему завидовать? Утренней разминке «колени-в-обратную-сторону?»       — А тебя разве не беспокоит?       — Меня беспокоит, что я чуть не обоссался из-за этой дамочки! — Соуп ткнул пальцем в сторону особняка. — Вы раковины в сортире видели? Мраморные! Вот это уровень!       — Все по машинам, — скомандовал Гоуст, подходя к ним вместе с Луизой. По её озарённому лицу было видно — встреча удалась. — Едем в отель.

▲△▲△▲△▲△▲

      — Ску-у-учно… — пробормотала Ева, разминая шею. — Третий раз прошу чай, а приносят какую-то ху…       — Соуп, твоя ставка, — Элис лениво перетасовала колоду.       — Эй, меня слышно?! И ты чего в девчачьем номере торчишь, Мактавиш? Тайная натура вылезла?       — Прикуси язык, а то доложу Гоусту, — хмыкнул Соуп, и вдруг его лицо расплылось в удивлённой ухмылке. — Чёрт подери.       — Чего? — Ева оживилась, оттолкнувшись от спинки дивана. — Дурак, у тебя меньше всех очков!       — Чую запах лейтенанта, — он многозначительно глянул на Элисон. — Вчера тут ночевал? Или нос меня подводит?       — Вы оба — законченные извращенцы, — нахмурилась Элис, ловя ехидный взгляд Евы. — Этот зануда что-то бормотал про безопасность совместного проживания.       — «Чую запах?» — Ева ткнула Соупа локтем в рёбра. — Ты теперь ищейка? Кстати, а где он вообще? Смылся два часа назад. Может, и нам прогуляться? Без тебя, Мистер Совершенство.       — С Гилберт о чём-то говорил, наверное, у её номера околачивался, — Соуп почесал щетину. — Какая разница, чем там Гоуст занят?.. — громко зевнув, сбросил карты. — Хорошо хоть Луиза сидит в номере. А то мы бы ноги стёрли, шаркая за ней.       — Ого, Соуп, а ты иногда мозги включаешь! — Ева сияюще улыбнулась и ткнула его телефоном. — Ненавижу такие задания. Задницу отсидишь, а глотнуть воздуха нельзя.       — Ты капитану хоть звонила? Или твоя связуйка засохла?       — Звонила, кретин. Отчиталась за весь отряд. А ещё сказал — заказывайте что хотите, всё за счёт руководства!       — Уверен, он не про твой шестидолларовый чай и вонючий торт.       — А он и не узнает, если ты, паршивец, рот не раскроешь…       Скука давила на Мактавиша тяжёлым грузом. Он три минуты стучал в их дверь, пока его не впустили, предложил карты, стащенные с ресепшена. Элис согласилась без энтузиазма. Веселья — ноль. Похороны уже назначили? Чёрт, звонить сейчас нельзя… Может, на террасу отойти? Охренеть, не хочу звонить… Почему Гилберт выбрала отель, а не резиденцию? Что-то нечисто…       — Лейтенант всегда такой? — Элисон закинула ноги на пуф. — Нудит о работе, пропадает куда-то.       — Хм… С должностью, наверное, так бывает, — Соуп прикрыл глаза.       — Как «так?»       — Одиночество. Легче думается.       — Какие мы проницательные, — ехидно ухмыльнулась Ева, ткнув его пальцем за ухо. — Он людей не любит, зачем выгораживаешь?       — Я не выгораживаю! Мы ему так осточертели, что он свалил. Меня из номера выпер.       — Ты же говорил, его там нет.       — Не говорил. Вряд ли ушёл — Луиза между нашими номерами, за ней глаз да глаз нужен.       — Какого чёрта она завтра в восемь утра в Министерство едет? Совсем крыша поехала?       — Все под неё пляшут, — заметила Элисон. — Такой график.       — Откуда знаешь? — Соуп приоткрыл один глаз.       — Так… Поболтали немного.       — Такая скучная она, вечно в перчатках, руки спиртом моет. Боится микробов? — Ева хрустнула пальцами, поднимаясь. — Элис, меняемся, сегодня кровать моя.       — Ладно, — буркнул Соуп, зевнув во весь рот и потянувшись к двери. — Соскучитесь — я в номере.       — Мечтай. Не будем мешать вашему уединению с Гоустом.       — О, Ева? Ты тут? Такая неприметная, не заметил.       День тянулся бесконечно. Таких впереди — ещё несколько. Элисон взглянула на часы, вышла на террасу и дрожащими руками закурила. Она достала телефон и долго искала нужный контакт. Гудки бились в висках.       — Элисон? — голос матери чуть не подкосил ей ноги. — Дорогая, Джулс звонила? Она сказала…       — Привет, мам. Звонила утром.       — Я так ждала твоего звонка. Мы… вчера говорили с…       — Мам, когда похороны?       — Ох, ещё не знаем, Элис. Ты на работе? Не в Лондоне?       — В Лондоне, мам. Занята до конца недели. Джулс сказала, можно перенести.       — Да-да, подождём. Не хочу туда без тебя… «Без тебя.»       — Мам… как… как он?.. Ты была рядом?       — Нет-нет, я проснулась утром… Зашла в спальню, цветы полить, а там… там…       Бет никогда не умела держать эмоции. Ни тогда, ни сейчас. Её нельзя было винить. Она плакала, но не кричала. Даже когда Элис заслуживала. Но сейчас она заслуживала лишь этих сдавленных рыданий в трубку.       Элисон не хотела видеть, как она скорбит по нему. Никогда.       Уснуть не получалось. Около полуночи в дверь ванной постучали.       — Элис? Ты чего? Всё в порядке? — сонно спросила Ева.       — Всё… нормально, — прохрипела Элис, вытирая рукавом влажные губы. — Спи.       — Тебе плохо? Я зайду?       Дверь приоткрылась. Элисон попыталась вскочить, но ноги не слушались, пригвоздив к холодной плитке.       — Твою мать, Элис. Ты чего? — Ева сорвала бумажные полотенца и сунула ей в руки.       — Давление, наверное, — она вытерла лицо. — Всё окей.       — Ты же ничего не ела. Принести что-нибудь? Или вниз сходим? — Ева упёрлась в стену.       — Я либо пойду вместе с толчком, либо никуда не пойду.       — Ха… Да, тебе и правда хреново. Принесу воды.       Уговорить Еву уйти не вышло. Элисон трясло от озноба. Та накрыла её пледом, притащила какие-то таблетки. Элис проглотила их, запивая водой.       — Посижу, пока не уснёшь, — Ева плюхнулась в кресло.       — Иди. Уже лучше.       — Бледная как смерть. Копыта отбросишь — мне потом Мактавиш все волосы повыдёргивает, — она фыркнула.       Элисон слабо улыбнулась, уткнувшись лицом в плед.       — Думаешь, ему будет дело?       — Конечно! Шучу я. Один за всех, помнишь? — Ева всплеснула руками. — Разбужу его, в аптеку отправлю, хочешь?       — Верю. Не надо.       — Ну ладно, не в аптеку. Так, просто разбужу. А то расслабился больно…       Элисон провалилась в сон под её болтовню, не запомнив последних слов. О том, что ей снилось, она бы никому никогда не рассказала.

▲△▲△▲△▲△▲

             Утро било в глаза солнечными зайчиками так нагло, что Элисон на секунду поверила в весну. Вот бы проспать всю зиму. Вместо этого она яростно чистила до крови зубы, избегая зеркала. Видок, наверное, был тот ещё.       В пять утра лобби дышало пустотой. Гилберт вставала в шесть, ложилась в десять — а их группа маялась допоздна и поднималась на рассвете. Вещи готовили с вечера, утром оставляли двадцатиминутный запас на всякий пожарный.       — Не спишь? — Гоуст появился в коридоре как раз, когда Элис подходила к своему номеру. Он уже был в форме. Она — в пижаме.       — Давно, — пожала плечами. — Соуп проснулся?       — Дрыхнет как сурок, — хмыкнул лейтенант. — Поговорим?       Переодевшись и накинув куртку, она вышла на террасу. Холодный ветер выл в перилах. Гоуст курил, опершись на холодный металл.       — О чём? — Элис пристроилась рядом. — Допрос устроите?       — Из тебя клещами вытягивать надо. Ничего не рассказываешь.       — Дайте покурить и не нойте, — она протянула руку. Гоуст молча положил в её ладонь сигарету, чиркнул зажигалкой. Элис затянулась, выпустив густое облако дыма. — Что рассказывать, лейтенант? Не похоже, что на Гилберт что-то готовится.       — Работа, работа… — он натянул маску, потушил окурок. — Только о ней и хочешь говорить?       — А с вами о чём-то другом можно?       — О чём угодно. Только убери это лицо, всё в облаках витаешь.       Он снова облокотился, и они едва соприкоснулись плечами. Элисон тихо вздыхает.       — Чем вчера занимались?       — Днём?       — Угу.       — Бумаги в номере ковырял.       — А к нам? Было весело.       — Не хочу смотреть, как голубки воркуют. Бесстыдство.       Элис усмехается. Кажется, он тоже.       — Вы всегда видите, когда что не так. В чём секрет? — она тушит сигарету, не отодвигая руку. Тепло чужого тела… непривычно приятно.       — Расскажу — заведёшь шарманку про интуицию.       — Тогда молчите, — она смотрит куда угодно, только не на него.       — Что стряслось? Зарплату урезали? Телефон разбила?       — Какие жалкие догадки. Расстраиваетесь, когда экран трескается?       — Ещё чего.       Элисон подпирает подбородок, замолкая. Внизу копошатся машины, люди, загораются окна офисов.       — У меня… родственник умер. Недавно. Вот и всё. Всё, что случилось.       — Близкий?              — М-м-м… Сложно сказать. И да, и нет.              — Понятно, — Гоуст вздыхает так, будто и правда понимает. — Расстроена?       — Не знаю. Но, как вы говорили, смерть всё меняет. Хотя… сейчас кажется, ничего и не изменилось.       — Хорошо, если не изменится, — он отодвигается, запрокидывает голову. — Отгул нужен?       — Наверное. Похороны и всё такое.       — Скажу Прайсу, что останешься здесь.       — Сама могу.       — Я главный. Мне и говорить.       Элис всё ещё не смотрит на него, но холодок пробегает по спине.       — Дадите совет? Как любите.       — Совет? Уверена, он есть у тебя.       — Нет никакого совета. Правильного не знаю, — Гоуст сделал пару шагов к двери, не оборачиваясь. — Но ты будешь идиоткой, если продолжишь держать такое в себе.       — И кому рассказывать?       Она знала ответ и боялась его услышать.       — Если некому — ты знаешь, где меня искать.       — И… просто послушаете? — Элис повернулась. — Мои проблемы?       — Если нужно, — он пожал плечами. — Послушаю.       Его взгляд заставил отвести глаза. Сказать «спасибо?» Но тревога сжала горло. Она резко отвернулась, стукнув кулаком по холодным перилам. Его слова — спасательный круг, за который Элисон ухватилась. Потому что хотела говорить ещё, но Гоуст всегда уходил.       Потому что она…

дура.