silent spring

нет праведного ни одного, нет разумеющего, никто не ищет Бога; все сбились с пути, разом пришли в негодность; нет творящего доброе, нет ни одного.

Послание Апостола Павла к Римлянам, глава 3.

      Скорость света казалась черепашьим шагом по сравнению с тем, как стремительно Элис погружалась в пучину дерьма. Лёжа в больничной палате, она размышляла, что даже похороны в Марлоу не казались теперь худшим вариантом. Она проклинала полоумную Анну, которая зажала таблетки посильнее. Оксиморфон хотя бы приглушал боль до тупого отрешения, а не оставлял это чувство, будто свинья пережевала и выплюнула помятым клочком бумаги.       Последнее, что она помнила перед потерей сознания — спазм в висках и внезапную темноту. В справедливом мире Гоуст отнёс бы её в палату, но реальность оказалась прозаичнее.       — Убирайтесь, — она закуталась в одеяло глубже. — Или я засуну вам эти бумаги туда, куда даже хирургический свет не проникает.       — Боюсь, — Гоуст даже не поднял головы от отчётов. — Что ты там застряла, как пуля в бронежилете?       — Вы оставили меня на балконе, заставили медбрата прервать обед… — Элис резко сбросила одеяло, когда пот начал стекать по спине. — И теперь удивляетесь, почему я не хочу вас видеть?       — Я убедился, что ты не умерла. Этого достаточно.       Лейтенант поднял взгляд. На его маске красовались очки в тонкой оправе.       — Вы… Это что вообще? — Элис прикусила губу, подавляя смех. — Вы что, стареете на глазах? Следующий этап — костыль и пенсия?       — Заткнись, — проворчал Гоуст и, зацепив пальцами дужку очков, снял их. — Эти «стариковские штуки» стоили половины месячного жалования.       — Отдам все свои сбережения, только исчезните, — она с преувеличенной мольбой сложила ладони.       — Не дождёшься. Есть разговор.       В его руке внезапно мелькнул знакомый пластиковый пузырёк.       — Это твоё?       — Где вы это взяли? — Элис резко поднялась, но волна головокружения снова прижала к постели. — Даже вам должно быть стыдно за такой беспредел, лейтенант.       — Значит, твоё. И что это? Для чего?       — Не ваше дело.       — Моё, если это влияет на твоё состояние. Мигрени? Невралгия? Или что похуже?       — Какая вам разница? — она отвела взгляд, глядя на трещину в потолке.       Гоуст встал, отбросив отчёты, и шагнул к койке.       — В карте об этом ни слова.       — Вы… просматривали мою карту? — Элис сжала простыню.       — Проверял, не подсунули ли мне психопатку с манией величия.       — И что, убедились? Теперь оставьте меня в покое.       — Что болит?       Она бы скорее призналась в убийстве, чем в правде. Не ему. Ни за что.       — Голова от вашего нытья. Устраивает?       — Забавно.       Элисон вздрогнула, когда Гоуст подошёл слишком близко и наклонился.       — Сдохнуть хочешь? Продолжишь играть в русскую рулетку с таблетками вместо пуль?       — Как банально, — она фальшиво улыбнулась. — Теперь я ещё и потенциальный самоубийца?       — Возможно, неосознанно, — он выпрямился, скрестив руки. — Как на острове.       — Это не то же самое, — Элис резко вскинула голову. — Я просто облегчила его уход.       — Биллу не нужна была твоя жалость. Они могли найти нас и прострелить головы, пока ты возилась с морфином.       — Вы не понимаете, как много это могло значить для него.       — Будто ты понимаешь. Возможно, он умер ещё задолго до того, как его нашли и вырезали ему кишки. Откуда ты это знаешь, Элис?       — Он не должен был чувствовать боль. Это единственное, что мы могли сделать для него.       — Тогда зачем ты прикрыла Мактавиша?       — Почему вам так важно залезть в мою голову? — она обхватила подушку руками. — Вам нужно выучить каждый мой страх, каждую слабость? Зачем всё это?       — Потому что если ты не в состоянии отличить милосердие от самоубийства… — он бросил флакон на тумбочку, — … то мне не нужен такой солдат. Дерьмовый выбор: либо вправь себе мозги, либо убирайся к чёрту.       Дверь с грохотом захлопнулась. Элисон уткнулась лицом в подушку, зажмурив глаза, и беззвучно закричала.

▲△▲△▲△▲△▲

      — Грузимся!       На парковке за гостиницей разлился смог утреннего тумана. Внедорожник, больше похожий на бронемашину после их последних приключений, проглотил последний ящик с оборудованием. Мактавиш, щёлкая жвачкой, швырнул в багажник свой рюкзак.       — Местные копы проговорились — у первого отеля уже дежурили стервятники с камерами. Какого чёрта?       — Неудивительно, — Ева пригнулась, проверяя крепления на кейсе с оружием. — Эта Гилберт — ходячий скандал. Хорошо хоть не просекли, что мы к этому причастны.       Элис прикусила язык. Она представляла заголовки: «Элитное подразделение SAS провалило операцию». Их бы разорвали на цитаты даже те журналисты, что обычно лижут ботинки спецслужбам.       — Я будто в том дешёвом сериале про супершпионов, — Соуп зевнул, потирая красные от недосыпа глаза. — Только без крутых взрывов и сексуальных шпионок.       Ева пнула его коленом.       — Тебе бы мозги вправить, капитан Миллер, блядь. Поехали, герой.       Она уже завела мотор, когда заметила, как Элисон неподвижно стоит у другой машины.       — Эй, Элис, не скучай! — крикнула она, высунувшись в окно.       За спиной железо капота сладко потрескивало, остывая. Гоуст, облокотившись на крыло, скрестил руки.       — Жду тебя на базе. Не задерживайся.       — Обещать не могу, — она нарочито медленно переложила пистолет из одной руки в другую, — а то вдруг отвыкнете за мной прибирать?       В ответ он лишь хмыкнул.       — Прямо ждёте? Мне это льстит.       — Не увлекайся. Сочувствую и всё такое, но работа есть работа.       — Какой вы бессердечный, лейтенант.       — Разберёшься с делами — и сразу возвращайся.       — Есть, сэр.       Гоуст устроился на водительском сидении, как того и хотел. Когда двигатель заурчал, Элис неожиданно для себя постучала костяшками пальцев по его окну.       — Довезёте девяносто вторую в целости и сохранности? — спросила она, как только стекло опустилось. Гоуст нахмурился.       — Не доверяешь мне?       — Только вам и доверяю. Хорошей дороги.

▲△▲△▲△▲△▲

      Солнце успело смениться густыми сумерками, а Элисон всё не покидала свою квартиру-крепость. Вечер затянулся вязкой паутиной. Телевизор в углу бубнил одно и то же — бесконечные повторы репортажа с тремя чёрными силуэтами на фоне горящего здания. Элис щёлкнула пультом, но изображение просто перепрыгнуло на другой канал с теми же кадрами. Она прижала холодную бутылку ко лбу, наблюдая, как дождь стекает за окном. Полупустой книжный шкаф подмигнул ей корешками старых изданий, предлагая чем-то занять голову.       — Ну давай, — пробормотала она, потянувшись к верхней полке.       Книга свалилась ей прямо в руки, подняв облачко пыли. На обложке застыл необычный портрет в светло-зелёных оттенках.       — Предлагаешь мне философию? — палец скользнул по выделенному абзацу.       Старые пометки карандашом казались сейчас чужими — Элис и думать забыла, что когда-то книга могла настолько её заинтересовать. Она плюхнулась на подушки, оттянув воротник водолазки.       — «Ничто так не мешает мыслить последовательно, как навязчивое ощущение собственного мозга» , — процитировала она вслух, плюхаясь на диван с бутылкой в одной руке и открытым сборником в другой. — Чушь собачья, — Элисон швырнула книгу на диван, но та раскрылась на другом помеченном месте: «К чему такая спешка? Куда ты бежишь, чего ищешь? Брось!» — закричал я в ночи».       Страницы шуршали, выдавая то абзацы, помеченные восклицательными знаками, то целые главы, исклёванные язвительными: «???». Чем дольше Элис листала, тем сильнее сжимались её зубы — слова казались нарочито заумными. Она уже замахнулась, чтобы швырнуть книгу в стену, когда надрывная мелодия звонка телефона врезалась в тишину. Элисон прошла на кухню и потянулась к нему с театральным вздохом, притворившись, что не видела десятка пропущенных.       — Привет, Джулс, — она прислонилась к холодильнику, наблюдая, как пена кружится в бутылке пива. — Ты знала, что: «На каждый наш исчезнувший недостаток приходится один новый?»       — Ты пьяна, Элисон? Алкоголь в пять вечера — это новый рекорд. Я думала, что ты на работе.       — Если так, зачем позвонила?       Личный телефон ей вернул Гоуст. Вещи, оставшиеся в первом отеле, забрать группе не дали. Но каким чудом лейтенанту всё же удалось до них добраться… Он не ответил — лишь качнул головой и молча протянул мобильник.       — Бет звонила мне вчера в пять утра. Снова. Она не спит. Не ест. Боюсь, в следующий раз примчится к тебе со священником и аптечкой седативных.       Дым заклубился в воздухе, когда Элис вышла на балкон и закурила.       — И что ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила она, наблюдая, как пепел падает в пепельницу, растворяясь в темноте.       — Солги. Скажи, что тебе жаль. Придумай красивую речь для похорон — хоть что-то, лишь бы ей стало легче.       — Речь на похоронах? — сигарета дрогнула в её пальцах. — Да мне легче обезвредить С-4 голыми руками.       Пауза в трубке длилась ровно три затяжки.       — Сожаления — не моя специализация, Джулс.       — Сыграй эту роль. Для неё. Ты же умеешь притворяться.       — Ага, блестяще. Словно она не догадается, что я просто читаю по бумажке, — Элис резко затянулась, пытаясь заглушить горечь во рту. — О, и кстати, тебя она тоже ждёт. Надеется, видимо, на супергеройское появление в чёрном костюме и с цитатой из Библии.       Пауза затянулась так долго, что Элис уже подумала, что связь прервалась.       — Меня не будет в городе.       — Удобно, — Элис бросила окурок в пепельницу, следя за оранжевой искрой, пока та не погасла. — И ты ещё спрашиваешь, почему я пью.       Она щёлкнула клавишей завершения разговора сильнее, чем нужно, и швырнула телефон в подушки дивана. Элисон растянулась на них лицом вниз, вдыхая запах табака. Неделя только начиналась, а уже казалась бесконечной, как эти проклятые философские трактаты.

▲△▲△▲△▲△▲

      Марлоу застыл в вечном зимнем оцепенении. Те же колючие зимы, выедающие тепло до костей, и каждая мрачная весна, поглощённая серым небом. Такси въехало на кирпичный мост, и Элис прижалась лбом к холодному стеклу, наблюдая, как ветви деревьев-скелетов с ободранной корой цеплялись за тучи, словно пытаясь стянуть их ниже, к промёрзшей земле. Хотелось стать одним из этих кирпичей: неподвижным, бесчувственным, не знающим, каково это — зябнуть мелкой дрожью при виде бледных шафранов у набережной.              Элисон судорожно закуталась глубже в шарф-кокон, но тревога заползала внутрь вместе с холодом — мерзкая, грязная, знакомая. Небо над мостом плыло болезненными синяками туч. Они тащились лениво, будто пьяные, потом вдруг сорвались галопом, гонимые невидимым кнутом. Река внизу — чёрная, глубокая — ловила её взгляд, затягивая, как воронка. Всего метр бетона между мной и тишиной.       Её пальцы сами потянулись к пачке сигарет. «Не возвращайся, — стучало в висках в такт колёсам, — здесь уже нет твоего места».       Элис сейчас — то самое хрупкое деревце из кошмаров — корни рвутся, ветви ломаются под напором ветра. Сердце колотилось так, будто пыталось проломить себе путь через рёбра. Раньше она не замечала, как весенние цветы пробиваются сквозь мёрзлую землю у набережной — лиловые, жёлтые, белые. Как вишни осыпают тротуары лепестками, словно конфетти после давно отгремевшего праздника. Теперь эти детали резали глаза. Слишком яркие. Слишком живые. Беги, пока не поздно.       Но машина уже останавливалась. Сигарета задымила упавшей звёздочкой, когда Элисон вышла на мёрзлый тротуар. Руки дрожали так, что зажигалка трижды чиркала вхолостую. На крыльце за серым забором металась чья-то тень — худая, сгорбленная. Женщина замерла, увидев Элис, потом вдруг забилась в немом рыдании. Она плачет от радости? Или от ужаса?       Рука сама потянулась поправить воротник, когда скрип ограды заставил её инстинктивно втянуть голову. Элизабет замерла в паре метров, будто увидела призрака. Её пальцы вцепились в пальто Элис, словно проверяя, не мираж ли перед ней. Элисон почувствовала, как холод подбирается от ступней к горлу, сковывая дыхание. Она едва коснулась её спины.       — Ты…       Объятия пахли стиральным порошком и лекарствами — чужие, неудобные.       — Я, — Элис бросила окурок под ноги, раздавив ботинком.              — Я же просила не курить, — выдохнула Бет, прижимаясь к её воротнику влажной щекой.       — Не плачь.       — Хорошо. Ты здесь. Хорошо…       «Что здесь хорошего, чёрт возьми?» — мысленно огрызнулась Элис. Тусклое небо, продуваемый ветром двор, цепкая влага слёз на шее… Даже облака будто спешили прочь, гонимые мартовским ветром. Слёзы жгли глаза, но она глотала их, как осколки стекла. На дорожке толпились люди: Элисон узнала бывшую учительницу, носившую всё те же кривые жемчужные бусы, трёх соседей, и кивнула паре лиц — на большее сил не было. Их взгляды жгли спину, пока она шла к двери, цепляясь за руку матери. Ладонь была липкой, морщинистой. Неприятной.       Между шагами мелькнуло воспоминание: на миг Элис снова увидела себя — девчонку с разбитыми коленями, бегущую по этой дорожке с растрёпанным рюкзаком, из её кармана падает конфетный фантик. Кошка Миртл у забора, вздыбившая шерсть, и… крики из распахнутой двери. Руки в ссадинах, во рту — вкус крови. Собака у забора визжит, поджимая хвост.       Она резко дёрнула руку — Бет вздрогнула.       — Зайдём внутрь? — она потянула её за рукав, словно боялась, что Элисон растворится в воздухе.       «Ничего не изменилось, — подумала она, вдыхая затхлый запах прихожей. — Кроме меня».

Зачем вернулась? Чтобы доказать, что не боишься? Или чтобы наконец понять — убежать нельзя?

      — Кофе? — Бет протянула чашку, и Элисон машинально взяла её, хотя запах уже выдавал прогорклый растворимый порошок. — И пирог остался…       — Только кофе.       Чашка дребезжала в её руках, когда Элис опустилась на край дивана. Не садилась — скорее приземлилась, как птица на провод, готовая сорваться в любой момент. Застоявшийся запах сырости, грязи, того специфического затхлого воздуха, который бывает только в домах, где не открывают окна. Подошвы липли к ковру — кто-то принёс с улицы грязь, и теперь она въелась в узор, словно запёкшаяся кровь. Не дом. Склеп.       Горечь ударила в зубы. Дешёвая смесь, хотя Элис высылала деньги на лучшее. Или они ушли в гроб под мраморную табличку? Нет, не думай об этом. Не смей.       Она не поднялась за личными вещами, когда Бет попросила, даже не взглянула на лестницу — только на инвалидную коляску в углу. На миг ей показалось, что в ней сидит тень, но это был просто пыльный плед. Слишком много призраков.       Бет наблюдала за ней, сминая платок в руке. «На гроб же хватило денег, чёрт», — ядовито подумала Элисон, разглядывая трещину на блюдце.       — Опять подстриглась.       Элис намеренно громко поставила чашку. В пятнадцать она бы вскипела от этой фразы. В двадцать девять просто загнала глотком все возмущения поглубже.       — Тебе идёт, — Бет потянулась к ней дрожащей рукой, но Элис резко откинулась назад. Эта доброта обожгла сильнее упрёка.       Платок в её руках был мятым, как будто им вытирали слёзы неделю подряд. Элис сжала чашку так, что пальцы побелели. Надо было сказать что-то. Обнять. Хотя бы коснуться руки. Но её тело будто превратилось в камень, а в груди заколотилось что-то острое и колючее. Почему ты так горько плачешь? Разве ты не помнишь, что он сделал с нами?! Разве ты не помнишь, что он сделал со мной?..       Но губы не шевельнулись. Вместо этого Элис уставилась на свои руки — обкусанные ногти, содранная кутикула. Старая привычка. Головокружение накатило волной, будто кто-то перевернул мир вверх дном и потряс, как снежный шар.       — …что-нибудь скажешь, когда его отпоют? — голос просочился сквозь звон в ушах.       — Я же говорила. Не проси.       Бет провела ладонью по её руке — жест, который когда-то успокаивал. Кожа горела. Вместо слов Элисон разглядывала кухню: треснувшую плитку, заляпанную жиром вытяжку. Планировала ремонт мысленно, как обычно — проектировала идеальный мир, где все двери открывались без скрипа, а краны не подтекали.       — Блейк постарел. Не думала, что он приедет, — выдохнула она, лишь бы нарушить тишину.       — Стив оплатил службу, — Бет всхлипнула, и Элис резко подняла глаза.       Ошибка. Я не узнаю тебя. Когда ты сломалась?       Перед ней сидела не та женщина, что когда-то зашивала ей куклы и пела колыбельные. Лицо Бет напоминало потрескавшуюся, серую глину. Где твои яркие зелёные глаза, цвет которых ты мне подарила? Куда делась твоя лёгкая улыбка, стирающая любые мои тревоги? Почему я не могу тебе помочь? Почему ты так несчастна? Почему несчастна больше, чем с ним?       Элисон подавилась воздухом.       — Вы хоть… в церкви были?       — Да.       — Ясно. Ладно.       Миртл прыгнула на диван, прервав пытку молчанием. Кошка тыкалась мордой в её ладони, требуя ласки. Элис машинально почесала её за ухом, чувствуя, как дрожь в пальцах понемногу стихает. Нет.

Её здесь нет.

             — …может, выставить дом на продажу? — внезапно выдохнула Бет. Ты могла бы жить в моей квартире. Да хоть у чёрта на куличках. Только не здесь. Не среди его вещей.       — Нет. Где ты будешь жить? — сказала она, глядя на пыльный телевизор. Она спала перед ним сотни ночей, заглушая внутренние голоса фальшивым смехом ситкомов.       Элис провела пальцем по ручке дивана. Пыль. Столько пыли… Ты привязана к этим стенам, как я — к тебе.       Бет ничего не ответила. Только пальцы её дрожали на коленях, как у куклы с порванными нитями. За спиной хлопнула дверь — на пороге замер Блейк.       — Пора ехать.       Элис медленно поднялась.       Действительно пора ехать.       Но куда? Похороны?

Чьи?

      Она поняла: сегодня хоронят не только его.       Сон давил на веки свинцовой плитой. Каждое движение давалось с трудом — оторваться от дивана, разжать пальцы на чужой руке, не опрокинуть чашку с кофе, где на дне застыл тёмный осадок, похожий на засохшую кровь. В машине Блейков Элисон уткнулась виском в холодное стекло, и мир за окном расплывался в пятнах, как акварель под дождём. Голова гудела, тело словно застряло в слишком узком ящике — неважно, как изворачиваешься, стенки, вытесняя воздух, давят со всех сторон. Особенно — на виски. Элис стиснула зубы, чувствуя, как нижние рёбра упираются в подлокотник.       «Чёртов гроб на колёсах», — мелькнула мысль, когда она в очередной раз ударилась лбом о стекло.       Едва машина остановилась, Элис вывалилась наружу, едва не споткнувшись о бордюр. Сигарета оказалась в зубах ещё до того, как она поняла, что движется к зоне для курения. Блейк подошёл тихо — его начищенные ботинки скрипнули гравием прямо у неё за спиной.       — На базе живёшь? — спросил он, доставая зажигалку. Элис кивнула, не отрывая взгляда от тлеющего конца сигареты.       Стивен Блейк. Всегда безупречный. Даже сейчас, в чёрном пальто с идеальными складками, он напоминал актёра, играющего в плохой пьесе. Возможно, единственный, кого Элисон могла выносить сегодня без желания разорвать в клочья.       — Да, — она тряхнула пепел, наблюдая, как он падает на мокрый асфальт. — Кабинет с кухней. А ты чего вырядился? Нобелевку получать?       — Язвишь, как всегда, — он усмехнулся, поправляя запонку. — Вот, костюм отутюжил. Как думаешь, оценил бы?       — Всё равно. Ему тоже.       Кабинет. Между затяжками мелькнула мысль, когда Соуп застрял допоздна на её смене. Непрошеные воспоминание впились в сердце когтями. Почему даже хорошее тоже ранит?       Толпа у ворот напоминала чёрное пятно, медленно растекающееся по траве. Элис сжала сигарету так, что огонёк обжёг ладонь. Хотелось толкнуть этих людей, заставить их бежать, закончить этот фарс быстрее, чтобы они прекратили эту медлительную пантомиму.       — Пойдём. — Пойдём в сад? Папа много работал сегодня. Поиграем там вдвоём? Брось, Элис, оставь его.       — Мам, — Элисон схватила её за локоть резче, чем планировала.       Дождь зашуршал по листьям. Элис уставилась на лицо в гробу — неестественно белое, спокойное. «Видела ли я его когда-нибудь таким?» Тело напряглось, будто ожидая, что мертвец сейчас откроет глаза и…       Бет рванулась вперёд, когда начали опускать гроб, и Элис схватила её за плечи, ощущая под пальцами дрожь худого тела. Она помнила кладбище другим — тихим местом с покрытыми мхом камнями, куда любила убегать в детстве. Сейчас же каждый звук резал слух: скрип верёвок, шёпот молитвы, глухой стук земли по крышке гроба. Зачем ты это делаешь? Мы ведь ненавидели его.        Дождь усилился, превращая церемонию в дешёвую мелодраму. Элис прижала мать к себе, не обращая внимания на то, что та задыхается от слёз. Её дыхание тоже сбилось — грудная клетка казалась слишком тесной для воздуха.       — Не могу, — выдохнула она.       — Можешь. Стой со мной, — прошипела Элисон.       Бет задрожала. Элис притянула её к себе грубо, почти болезненно, прикрыв ладонью от дождя. Когда гроб опустили, она зажмурилась — не могла больше смотреть. — Элисон, как дела в школе? Папа спрашивал.       Она дрогнула, когда священник бросил первую горсть земли. Кто спрашивал?.. Так… ты его называешь?       Кто-то протянул Бет цветы. Элис отвернулась, глядя, как розы падают на крышку гроба — яркие, как кровь на снегу. Её пальцы сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Она только стиснула зубы, когда мать вернулась и вцепилась в неё с такой силой, что перехватило дыхание. Я тоже там. На шести футах под землёй.              Туман клубился у ног, цепляясь за подолы пальто, когда они шли к воротам. Элис зевнула, ловя ртом липкий сырой воздух, и натянула шарф до подбородка. Выход с кладбища напоминал побег. Ботинки щёлкнули по каменной плитке, когда Элис резко остановилась.       — В ресторан не поеду. Ключи оставлю где обычно.       Ладонь Бет сжала её руку так, что побелели суставы. Она отвела взгляд, будто изучая трещину в плитке — куда удобнее, чем встречаться глазами. Казалось, весь этот чёртов час в Марлоу сжали в комок и сунули Элис в глотку.       — Может… отдохнёшь немного перед дорогой?       — Работа ждёт. Скажи «прости». Скажи-скажи-скажи.       — Я… Говори.       — Позвоню… когда будет время.       Бет вдруг вцепилась в воротник её пальто, и ткань заскрипела под напором пальцев.       — Возьми вещи. Хоть одну коробку. Пожалуйста.       Руки Элис зависли в воздухе, потом неуверенно опустились на материнские плечи.       — Заберу. Не… не переживай.       — Ты такая бледная, — пальцы Бет потянулись к её лбу, но Элис дёрнула головой. — Температура? — спросила она, всё ещё пытаясь поймать взгляд.       — Нога. Болит.       Этот козырь всегда срабатывал. Бет отшатнулась, словно обожглась, засуетилась с поседевшими прядями волос.       — Да, конечно… нога. Может, Джулс…       — Джулс не поможет, — Элис нахмурилась. — Хватит дёргать её по пустякам.       — Прости. Моё. Моё «прости».       — Не извиняйся, — она схватила её ладонь, но тут же отпустила. — Она просто занята. Понимаешь?       — Понимаю, — прошептала Бет, и Элис поняла: никто больше не пытается её удержать. Она посмотрела в сторону кладбища. — Знаешь, что я бы сделал на твоём месте, Элис? Вздёрнулся бы на первой же ветке. Одной проблемой меньше.       — Помнишь Миртл? — Элис закурила, пряча дрожь в пальцах. — Чёрно-белую.       — Чёрная. С белым ухом, — Бет нахмурилась. — Удрала Миртл. Дрянная кошка. Всю округу потом облазили…       — Нашли ведь?       —… похоронил. На заднем дворе.       Сигарета замерла в сантиметре от рта. Капля дождя упала на фильтр с шипением.       — На нашем дворе?       — Да.       — Почему я не знала?       Пальцы сжали сигарету так, что та сломалась пополам. Почва стремительно ушла из-под ног, весь мир сузился до зелёного ошейника, найденного в тринадцать лет под кустом сирени, до слёз в подушку. До звонкой пощёчины за «нытьё».       — Кто искал?       — … нашёл же. Похоронил у забора.       Элисон почувствовала, как под рёбрами зашевелилось что-то колючее.       — Он тебе не сказал? — Бет потянулась к ней, но Элис отшатнулась. — Думал, ты знаешь…       Тошнота подползла к горлу горячим комком.       — Не хотел расстраивать.       — Ясно. Всё ясно. Я пойду.       — Приезжай на день рождения.       Прощание свелось к двум скрипучим «хорошо», брошенным через плечо. Дорога назад превратилась в бред: дождь усилился к моменту приезда такси, в машине Элис глотала воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Половицы в доме скрипели так же, как и в детстве. Ванная второго этажа встретила её белым кафелем и эхом рвотных спазмов: живот сводило болью, язык прилипал к нёбу.       Элис скинула с себя пальто, пачкая рукава в рвотных массах, и выбежала на задний двор.       Она копала. Сначала медленно, потом яростно, вырывая сорняки с корнями, швыряя комья земли через плечо. Дождь хлестал по спине, пока она срывала с забора плети плюща, руки сами впивались в землю — чёрную, липкую, пахнущую грибами и разложением. Грязь забивалась под ногти, смешивалась с кровью из сорванных заусенцев, но Элис копала глубже, выворачивая корни.       — Миртл! — хрип вырвался из сведённой судорогой глотки. Пальцы наткнулись на что-то твёрдое — камешек. Не то. — Где ты? Блядь, где?!       Где-то там, под чёрной жижей, должна быть зелёная бирка. Последняя ниточка.       Разум твердил о больше десяти годах, прошедших с тех пор. Руки не слушались, земля выскальзывала из пальцев. В какой-то момент Элис поняла, что кричит — беззвучно, с открытым ртом, пока слёзы не начали стекать прямо в яму, которую она вырыла.       Её руки останавливаются, лишь когда доходят до старого зелёного ошейника — прогнившего, покрытого плесенью. И тогда Элисон падает на колени, прижимая трясущиеся пальцы ко рту.

▲△▲△▲△▲△▲

      — Двойную, — кивнула Элис, швырнув на стойку мокрую от дождя банкноту. Бармен ловко подхватил бутылку с нижней полки, не отрываясь от полировки бокала. — Где здесь туалет? — она стукнула костяшками пальцев по стойке, оставив на лакированном дереве мутный отпечаток от грязи.       — Там. Слева, — он лениво махнул тряпкой в сторону узкого коридора, заляпанного пивными наклейками. — Проводить?       — Спасибо, справлюсь, — она соскользнула с табурета, на мгновение схватившись за край стойки, когда мир слегка накренился. — Пока ещё хожу сама. Виски не трогай.       Бармен хмыкнул, выставляя стакан с янтарной жидкостью.       — Придержу твою порцию. Не утони там.       — И не вздумай наливать другим, — бросила она через плечо, уже шатаясь к указанной двери.       Пачка сигарет сама выскользнула из кармана. Привычным движением Элис зажала одну между зубов, но, вспомнив где находится, судорожно сунула зажигалку обратно. Она прислонилась к раковине, глядя, как вода стекает с пальцев коричневыми струйками. Когда из соседней кабинки раздался голос, Элис уже мысленно материла себя за выбор этого говнистого заведения.       — Эй!       Потолок над умывальником был покрыт граффити «Fck the police». Элисон проигнорировала вопрос, яростно намыливая руки под ржавой струёй воды, и выплюнула незажжённую сигарету в раковину.       — Я ж тебя спрашиваю, — кабинка с лязгом открылась, выпуская девушку в кожаном корсете с белыми волосами. Та прислонилась к стенке, рассматривая Элис. — Знаешь, куда забрела?       — В спальню Папы Римского? Нет? Тогда какого хера ты лезешь? — она вытерла руки об штаны, оставив влажные следы.       Незнакомка шагнула вперёд, цокнув шпильками по грязной плитке. Тот момент, когда она ухмыльнулась вместо того, чтобы обидеться, Элис стоило бы отметить как тревожный звоночек. Но виски уже разлилось по венам густым дымом, заглушая инстинкт самосохранения.       — Приглаженная какая. Из какого района будешь?       — Из того, где не задают тупых вопросов. Иди на хуй.       — Ты явно не отсюда, — она усмехнулась, поправляя белокурую прядь.       — А ты здесь главный сыщик, да? С Марса, мать твою. Хочешь автограф? Или просто привыкла в сортирах новые знакомства заводить? — она резко повернулась. — Я пришла надраться в задницу. Выбирай: или отвалишь, или получишь в морду.       — Это не твоя территория. Тут мои правила.       — О, блядь, королева наркотрафика, — Элис притворно ахнула, демонстративно закатывая рукав. — Я тебе сейчас такие правила покажу…

▲△▲△▲△▲△▲

      Звонок начался с долгой паузы, пока Элис пялилась в потолок камеры, пытаясь вспомнить, куда воткнула сигарету. Та была за ухом. Полицейский за дверью камеры хрустнул чипсами. Элисон бросила на него недовольный взгляд, но промолчала.       — Соуп, привет, это я, — она прижала телефон плечом, судорожно роясь в карманах в поисках пачки. — Кто-то остался в Лондоне? Нет, не взрывать. Нет, не стрелять. Просто… вытащить одну идиотку из дерьма. Какой ещё Саймон? Да плевать, просто дай ему мой номер. Если этот тип хочет карму поправить, пусть тащит свою задницу в Суррей. Записывай адрес… — она плюхнулась на деревянную лавку, почувствовав, как похмелье начинает давить на виски. — И скажи ему, что если он не явится в течение часа, я лично найду его и запихаю…       Трубку вырвали из её рук.       — Заткнись уже, — полицейский щёлкнул замком. — Тебе светит двое суток за хулиганство.       Она присвистнула, когда он показал на запрещающую табличку с сигаретой.       — Попробуй закурить — зашлю тебя на неделю.       — Ой-ой, какой страшный. Не забудь про моё право на звонок, дорогой.       Час на жёсткой койке Элис коротала, считая трещины в потолке. Их было двенадцать. Молодец, Элис. Сначала потеряться в пьяном угаре, потом устроить драку в баре, а теперь жди, пока какой-то придурок по имени…       Потолок, стена, решётка. Потолок, стена, решётка. Она уже мысленно расписала график — проспать двое суток, выйти свеженькой и забыть этот день как страшный сон. Мысль казалась гениальной, пока где-то за решёткой не звякнули ключи. Тени на стене вздрогнули.       — Ты… Саймон? — Элис приподнялась на локте, щурясь в полумрак.       — Ты вообще представляешь, во что влипла?       Её пальцы сжали край лавки так, что дерево затрещало.       — Даёшь мне свой номер, чтобы я тратил время на такие выходки?       — А что, должно было быть стыдно? — она усмехнулась, чувствуя, как ускорилось сердце.       Элисон подошла к решётке, схватившись за прутья.       — Тебе разве не нравится играть в рыцаря на белом коне? Хотя… — её взгляд скользнул по чёрной форме, — в твоём случае это должен быть мрачный всадник без головы.       Гоуст тяжко вздохнул — этот звук она узнала бы из тысячи.       — Обещай, что в следующий раз будешь попадать в неприятности поближе к базе.       — Обещаю, — Элис приложила руку к сердцу, с трудом сдерживая смех. — Ну что, вытащишь меня отсюда, привидение? Или придётся мне самой взламывать эту…       Ключи звякнули в замке прежде, чем она договорила.       — Элисон… ты безнадёжная идиотка.