🩹
14 декабря 2025 г., 03:08
***
Первая трехдневная вылазка завершилась как обычно поздно, с той лишь разницей, что отряд коллективно выразил мнение вытребовать выходные у начальства после лесной встряски и прийти в себя. Чонин пообещал все уладить с руководством и, в случае чего, лично объясниться перед Паком, потому что они правда заслужили отдых после такого пиздеца. Минхо тихо фыркал, когда кавалеристы желали ему спокойной ночи (ага, да, и вам не хворать), но он не мог отрицать перед самим собой, что такое поведение ему было приятнее, чем отчужденное молчание и косые взгляды, прилипшие к нему, как к чужаку. Уен даже хлопнул его по плечу, и хоть Минхо скривился и сбросил чужую ладонь, тот только рассмеялся, назвав Минхо «недотрогой», и попросил ему позже написать рецепт ухи, которую они готовили в лагере. Не то чтобы Минхо особо хотел учить человека готовить его привычную кухню, но отвращения к этой идее не почувствовал. Рецепт так рецепт. Джисон спрыгнул с лошади, заойкав и поджимая под себя поврежденную ногу, и они втроем — Минхо, Джисон и Чонин — снова поплелись в здание администрации, помогая калеке на лестницах. Чан, как обычно, восседал у себя в кабинете, разбирая бумаги и что-то подписывая. Джисон рапортовал ему, сидя в кресле, сухо пересказывая подробности их миссии. Минхо прыснул, когда глаза начальника полиции едва ли не вывалились на словах «меня чуть не сожрал тролль, но Минхо-хен меня спас». — А так — все нормально, — пожал плечами Джисон, и Чан перевел непонимающий взгляд на Минхо. Минхо улыбнулся, так же дергая плечами, мол — ну да. Ну а что такого? Обычное дело. Как будто не каждый день волосатая тварь из говна и палок десятью метрами в высоту пытается кокнуть подопечного королевской полиции в дремучих лесах. Было бы чему удивляться. Впрочем, Чан — судя по его выражению лица — этих мыслей не разделял, и он устало потер лоб, вздыхая, бормоча под нос что-то невнятное, типа «да почему ты всегда… ну кто угодно, но ты… мне нужен отпуск». — Кстати, об отпуске, — Минхо прочистил горло, кивая в сторону вытянутой ноги Джисона. Та была уже не такая опухшая и выглядела сильно здоровее, чем пару дней назад, но Джисон все еще с трудом преодолевал длинные дистанции и старался переносить вес тела на другое бедро, когда долго стоял. — Мы можем рассчитывать на перерыв? Джисону надо восстановиться. — Джисону над… — выдохнул Чан, проглатывая конец фразы, и Минхо почти повелся на соблазн посмотреть, что же он не произнес вслух. Вероятно, там что-то про закрытую комнату на ключ или веревки. — Да. Да, конечно. Я сам сообщу Паку о том, что вы на перерыве. Джисон, медицинский корпус… — Да в порядке я, — буркнул Джисон, подбирая под кресло свою поврежденную конечность, будто пытаясь спрятать ее от посторонних глаз. — У меня есть мазь, все почти зажило и… Чан поднял на него резкий взгляд, и Джисон заткнулся. — Медицинский. Корпус. Сейчас же, — затем Чан повернулся к Минхо. — Под твой надзор. Не дай Бог не дойдете. Господи, как дети малые, честное слово… Минхо спорить не стал. Если Чан сказал, что под его надзор, то так и будет — за время, проведенное на человечьей стороне, кошачья гордыня допустила вероятность того, что некоторые люди могут быть такими же статными и даже немного выше Минхо по иерархии (святые леса, он правда об этом думал), а Чан однозначно был тем, кого Минхо ставил по иерархии если не выше себя, то хотя бы на одну ступень. Ну, может чуть-чуть выше. На пару миллиметров. В общем, Минхо его послушался и даже не словил внутренний кризис от приказного тона. Джисон упирался и отговаривал его всю дорогу, повторяя, что с ним все в порядке и они могут пойти домой. Он прибегал ко всем способам воздействия, начиная рациональными аргументами (хен, ты же сам видишь — ни припухлости, ни синяков, ну), заканчивая откровенным нытьем и давлением на жалость (ну хе-е-ен, там неприятно, я боюсь уколов, ну пожа-а-алуйста-а-а), однако Минхо вел его в указанном направлении и впихнул в раскрытые двери, не обращая внимания, как на них покосился охранник на дежурном посту. Полусонный и недовольный дежурный медик быстро осмотрел Джисона, подтвердил растяжение связок и ушиб голени. Переломов нет, кости целы, из лечения — целебные мази, обезболивающее в случае необходимости и пара дней постельного режима. — Постельного — значит лежа, — хмуро уточнил врач, глядя на сжавшегося Джисона. Тот быстро закивал, показывая, что он все понял и будет слушаться, бледный от страха перед белым халатом, и медик выписал рецепт на мазь, отдав листок в руки Минхо, видимо, посчитав, что тот больше подходит для таких серьезных задач. — Позаботьтесь, чтобы он меньше передвигался самостоятельно, геройствовать запрещено. Надо было сразу обратиться к врачу после травмы, а не скакать по лесам на одной ноге. Я серьезно. Обратился бы сразу — уже дальше попрыгал бы по своим заданиям, а не всем жизнь усложнял… Догеройствовался. Вся полиция такая, вас лечишь-лечишь, а вы… Минхо поднял Джисона под руку, кивнув медику и уводя трясущегося барда из кабинета осмотра. Тот трясся едва ли не больше, чем после инцидента с троллем, и Минхо цыкал, что с ним даже ничего не сделали. — Успокойся, никто не будет тебе ставить уколы, — успокаивал его Минхо, помогая спуститься по ступенькам, потому что у Джисона дрожали обе ноги. — Где ты живешь? Я отведу тебя домой. — Я с-сам могу-, — Джисон осекся на полуслове, когда Минхо зыркнул на него со всем своим недовольством, на которое была способна кошачья природа, и сглотнул. — В паре кварталов отсюда, на восток от площади. Напротив парка. Сначала они шли достаточно бодро, пройдя половину квартала в ночной безлюдной тишине — за все это время им встретилась всего пара людей, спешащих по домам, и одна дама у заведения с красным завлекающим светом в окнах. Минхо потянул носом, всматриваясь в атмосферу, и да — чутье не обмануло, пахло соответствующе. Это был бордель. Джисон косо зыркнул на девушку — та курила, прислонившись к кирпичной стене, и не сводила осторожного прищура с проходящего мимо полицейского в штатском. Джисон хмыкнул. — Я ее знаю, — он усмехнулся, отворачиваясь от девушки, и пошел дальше, припадая на одну ногу. Минхо заинтересованно вскинул брови. — Два раза забирал в участок на допрос. Она так меня материла… А что я должен был сделать? Ее, эм, бизнес нелегальный, на их заведение жаловались за шум… Она теперь меня ненавидит. Они затормозили у пригорка со ступеньками, и Минхо поддержал Джисона под локоть, пока тот, кряхтя, начал взбираться наверх. Он все еще чувствовал на них напряженный взгляд со спины. — Понравилась? — Что? — удивился Джисон, из-за чего едва не промахнулся мимо ступеньки; Минхо вовремя подтянул его наверх. — Нет, конечно. Я слежу за половой гигиеной, если ты об этом. — О, так значит не девственник. — Хен, прекращай. Это неловко. На этом они замолчали, и Минхо сосредоточился на том, чтобы помочь Джисону подняться по оставшимся ступенькам. На вершине он окончательно запыхался, морщась при каждом шаге, и даже бинты, наложенные в медицинском корпусе (от них шла аура заживляющей магии), не помогали облегчить его состояние. В итоге, Минхо принял самое очевидное решение, взгромоздив Джисона себе на спину. Тот даже не сопротивлялся, только неловко сцепил руки у него на груди и вытянул шею назад, пытаясь сохранить подобие дистанции. Джисон был легким, компактным, и Минхо встряхнул его на себе, чтобы удобнее перехватить вес под бедра, и пошел дальше вверх по улице. Кое-где на пути не работали старые фонари, и Минхо внутренне веселился, думая, как бы этот огузок доперся до своего дома с хромой ногой и в таких потемках. Хорошо, что Минхо умеет уговаривать. (Ну и просто сильнее). — Направо, — скомканно проинформировал бард, вися у него на спине, и Минхо шагал по брусчатке с частыми выемками, чувствуя, как дыхание Джисона над его ухом стало поверхностным и тихим, будто он старался его скрыть. Опять какие-то загадки да тайны. Ну сколько можно. Впереди показался парк, шуршащий листьями клена и дуба, и Джисон попросил свернуть в переулок, дойти до одной из дверей небольших трехэтажных жилых домиков и остановиться у одной из них. Минхо оглядел дом — не богатый, но и не развалюха, среднего сегмента из того, что он успел увидеть в городе. Джисон задергался, пытаясь опустить ноги на землю. Минхо заглянул в окна здания. Свет горел на всех этажах, кроме третьего. — Один тут живешь? — Снимаю квартиру на третьем этаже, — сосредоточенно ответил Джисон, упираясь руками в плечи Минхо, чтобы дотянуться до земли. — Опусти, я не могу вста... Ты куда!.. Минхо дернул дверь на себя — та была не заперта — и прошел в здание, встряхивая Джисона снова. Тот что-то забурчал шепотом — видимо, боясь потревожить соседей, — но Минхо нашел взглядом лестницу и пошел прямо к ней. Джисон елозил на нем все пятьдесят восемь ступенек, по которым они поднимались, чтобы добраться наверх, и продолжал бурчать даже тогда, когда он, спущенный на пол, ковырял связку ключей, чтобы открыть дверь. — У меня не убрано, — предупредил Джисон хмуро и неловко, и бросил ключи на тумбу при входе. В квартире было темно — оно и понятно, если Джисон жил один и уехал из города на несколько дней, — но Минхо сквозь привычный его взгляду сумрак видел все детали небольшой обжитой квартирки. Кошачье зрение в темноте плохо передавало цвета, но отлично распознавало формы, и Минхо видел узкий коридор с поворотом, кусок обоев, отклеивающий над шкафом в прихожей, пару крючков для одежды и люстру с плафоном в виде цветка. Пахло в квартире спертым воздухом, старой мебелью и Джисоном. Странное сочетание запахов, но Минхо почему-то нравилось. Свет от люстры-цветка (внутри плафона оказался энергетический камень; лесные тоже использовали такие для освещения домов) резко вспыхнул, заставив Минхо проморгаться, и фигуры предметов приобрели цвета и текстуры. Пол — деревянный, со скрипучими досками — темно-коричневого цвета, покрытый лаком; обои — выцветше-желтые, не самой приятной гаммы. Теплый свет от люстры делал все на тон желтее — даже кожа Джисона стала не привычно-бронзовой, а почти золотистой. — Я не ждал гостей, так что у меня даже покушать ничего нет, — Джисон неловко проковылял на кухню, по дороге сбросив сумку с личными вещами, и включил свет в небольшом пространстве. На кухне все было тоже скромно — стол, пара табуреток, кружевные занавески на окне и небольшой гарнитур со шкафчиками и ящиками. Холодильный шкаф тихо гудел в углу, как будто заранее извинялся за то, что в нем можно найти, а наверху шкафа Минхо увидел запылившийся сервиз. — Могу только чай предложить, если хочешь. И какао. И… А, какао нет. Прости. Остался только чай. Минхо быстро изучил территорию — не только кухню, вообще всю квартиру; ему достаточно было повертеть головой, чтобы запомнить каждый сантиметр пространства, даже комнаты, в которые он не заходил. Обычные инстинкты безопасности, — и помотал головой, забирая из рук Джисона банку с крошками какао на дне, который тот пытался отковырять от стекла ложкой. Он отставил банку на стол. — Врач сказал про постельный режим. Тебе нужно отдохнуть. — Да ладно, хен, я могу хотя бы поставить чайник? — Душ — и постель, — мотнул головой Минхо, отпихивая Джисона в коридор; тот продолжал ворчать на все, что приходило в голову, начиная медиками, заканчивая гребанным порожком в ванную комнату, и спустя время дверь за ним захлопнулась, а потом послышался шум воды, чужие вздохи и матерный вскрик. Видимо, Джисон поскользнулся в ванне. Наверное, стоило ему помочь с водными процедурами?.. Хотя, учитывая то, как Джисон пытался держаться подальше от него все время дороги, вряд ли это было хорошей идеей… Прежде, чем начать хозяйничать на чужой кухне, Минхо открыл окна во всех комнатах, чтобы проветрить. Пусть в квартире и привычно пахло Джисоном — его кожей, полутоном пота, который обычные люди не чувствуют, его парфюмом и его магией, — воздух все равно был спертым и застоявшимся, и ко всем этим приятным для Минхо запахам примешивались неприятные оттенки: пыль, влажная штукатурка из-за сезона дождей (где-то на чердаке дома была протечь — Минхо слышал редкие, но отчетливые всплески капелек, просачивающихся с крыши), запах залежавшихся вещей из корзины для грязного. Минхо не было от этого противно, ему просто хотелось это исправить. Джисони надо выздороветь и отлежаться несколько дней, и Минхо просто знал, что это должно происходить в комфортной обстановке. Под плески воды и тихое мычание Минхо разобрался с остатками грязной посуды на кухне, нашел и отмыл чайник от накипи (если спросить Минхо, в чем разница между водой в реке и водой из-под крана, и почему одна приводит его в панику, а вторая — нет, он не ответит, но он знает, что разница просто существует как данность) и поставил его на огонь. В холодильном шкафу не нашлось ничего, кроме куска хлеба, остатков сливочного масла и сморщенного старого помидора у самой стенки, и Минхо скукожился, отлепляя его от полки и выбрасывая в мусор. К моменту, когда шум воды в ванной стих, заваренный чай уже ждал своего часа на столе, свежее постельное белье заботливо возлежало на кровати, а сам Минхо разглядывал содержимое домашней аптечки, в которой из лекарств оказались только просроченные свечи от поноса и пластыри с детскими рисунками. Джисон выполз из ванной с теплым облаком водяного пара, и его разморенное, довольное лицо резко сменилось ахуеванием, как только он увидел Минхо, по пояс залезшего в верхние шкафы его кухни. — Хен, ты что делаешь?! — Это тебе нужно? — вместе ответа спросил Минхо, высовываясь, чтобы показать банку с непрезентабельной на вид жижей красно-оранжевого цвета. Кусочки чего-то, что когда-то, судя по всему, было фруктами, сомнительно плавали в сомнительной консистенции, и Джисон слабо помотал головой, растерянно хлопая глазами то на Минхо, то на прибранный стол, то на остальные маленькие, но изменившиеся вещи. Минхо молча кинул банку к остальному мусору, что самостоятельно выскреб с верхней полки, и продолжил выискивать что-то, что можно подать к чаю. Наконец, он нашел какое-то варенье, на котором срок годности не истерся от старости, и проверил дату. Пойдет. — Хен, зачем ты убираешься на кухне? Минхо повернулся к Джисону — тот застрял на пороге, разрумянившийся после горячего душа, в пижаме и с полотенцем на шее, смотрел удивленно, смущенно и вместе с тем недовольно. Минхо задумался, по-прежнему стоя на табурете с банкой в руках. — Захотел, — ответил он так, как чувствовал, и склонил голову. — Нельзя? Джисон забегал глазами по сторонам. — Я, э-э, спасибо, конечно, но не стоило… Я бы сам убрался… Потом, на выходных, и… — он неловко шмыгнул носом, прихрамывая к табуретке, и фыркнул. — Просто оставь. Не марай руки. Ты в гости зашел, а не клининг-сервис проводить. Минхо спрыгнул с табуретки с кошачьей грацией — ни одна половица не прогнулась под ним, как будто на нее и не обвалилось тело в шестьдесят пять килограмм — и поставил банку с вареньем на стол, открыв приклеившуюся от сахара крышку. Джисон неловко уселся, придвигая к себе горячую чашку чая и приготовленные бутерброды с маслом, и даже не поднял взгляд, когда Минхо сел напротив, размешивая варенье в своей порции. Чай с бутербродами они пили в тишине, и только потом, когда рот уже нечем было занять, Минхо поинтересовался: — Как нога? Джисон дернулся, будто ему не вопрос задали, а петарду над ухом разорвали, но взгляд все равно не поднял, бегая им по столешнице. — Все хорошо. Спасибо. Я в порядке. — Приляжешь? — Да, сейчас приберусь и… Хен, оставь доску, правда. Хен, ну пожалуйста… Ну Минхо… Минхо самодовольно вслушивался в чужое нытье, споласкивая тарелки и чашки, и только отряхнул руки, внутри себя урча от удовлетворения, что его глупый бард сыт, помыт и готов ложиться в постель. Была уже глубокая ночь, когда Минхо помогал ему доковылять до кровати и довольно щурился, когда Джисон разнылся, что хен еще и постель ему поменял. Он страдальчески хныкал все то время, что Минхо подтыкал ему пухлое одеяло под ноги, и говорил, что он умрет, если Минхо продолжит так себя вести. Минхо ехидно напомнил ему о том, что смерть настигнет Джисона не раньше, чем тот сдаст ему экзамен по «кошковедению», и Джисон со стоном перевернулся, вжимаясь лицом в подушку, и вот эти стенания Минхо даже со своим нечеловеческим слухом разобрать не смог. — Ты останешься? — Джисон резко прекратил страдать, выныривая из подушки, с распушившимися после душа волосами и пахнущий чистотой и уютом. Минхо мельком взглянул в окно, и Джисон нахмурился. — Хен, на улице ночь, тебе не стоит сейчас пилить через полгорода, чтобы… Минхо цокнул языком так, что аж небо заныло, и Джисон смухортился, закатывая глаза. — Да-да, я знаю, что ты супер-сильный, тебе ничего не страшно и ты надерешь задницы троллям, хуеллям и всем остальным, но просто… — Джисон споткнулся в словах, и его брови изломились, придав лицу то самое выражение, которое действовало на Минхо, как… как хуй знает что. — Просто я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось… Вдруг к тебе кто-то пристанет? Алкаш какой-нибудь? Или еще кто-то докопается? Это… не самый цивильный район, так что может быть… всякое. Хен, ну пожалуйста. Ради моего спокойствия. А утром уйдешь, честное слово. Я не буду тебя задерживать. По правде, не то чтобы Минхо было куда спешить — ни сейчас, ни утром — так что Джисон совершенно зря переживал о таких глупых (с точки зрения Минхо) вещах. И если уж быть до конца честным, Минхо сам собирался напроситься остаться на ночь, и совсем не потому, что ему было страшно выходить ночью на улицу (коту, ночью, на улицу), а просто потому что… Ну, потому что. Потому что потому. Все. Минхо так решил. Кого ебало? Точно не Минхо. — Ладно, — Минхо вздохнул, будто делал одолжения, и Джисон расплылся в облегченной улыбке, тут же скидывая с себя одеяло, чтобы подняться. — Эй-эй, куда собрался? — Я постелю тебе постель, — как само собой разумеющееся ответил Джисон, пытаясь впихнуть больную ногу в тапок у кровати, и Минхо недовольно гаркнул, откидывая того обратно на подушки. — Хен! — Джисон возмущенно возопил. — Ну дай мне хотя бы немного за тобой поухаживать! Минхо насмешливо ухмыльнулся, снова заворачивая бурчащего Джисона в его толстое и теплое одеяло (Минхо оно нравилось; он даже специально провел ладонями напоследок, чтобы расправить складки, но на самом деле, чтобы задержать на коже ощущение мягкости и исходящего от чужого тела тепла). Он пикнул Джисона в нос — тот дернулся, фыркнув — и выпрямился. — Сам для начала поправься, чтобы за другими ухаживать, — пропел он, выключая торшер у кровати; кристалл в плафоне чутко отреагировал на касание, погрузив комнату в темноту, и Минхо задернул занавески, чтобы окончательно скрыть спальню в уютном сонном мраке. Прежде, чем выскользнуть из спальни, оставив Джисона одного, он тихо прошептал ему «спокойной ночи», и мягко прикрыл за собой дверь, довольный тем, что все пространство и все его близкие (один???) под его защитой и контролем. Минхо вдохнул запах квартиры — посвежевший, но не потерявший своего домашнего шарма, пропитанного бардом, его вещами, привычками и магией — и, погасив во всей квартире свет и проверив дверь (безопасность и контроль; территориальное кошачье поведение требовало бдительности и дополнительных проверок), ушел в гостиную, чтобы лечь на старый потертый диван и проспать до момента, пока Джисон не проснется. Проснулся он раньше Джисона. Не то чтобы Минхо так хотел, просто его что-то разбудило. А потом повторилось. Стук в дверь. Минхо замер, прислушавшись. Он слышал дыхание Джисона через стенку комнаты — оно было глубоким, медленным и мерным, как у обычного спящего человека, — а значит, это точно стучал не он. Стук повторился. На этот раз сильнее и нетерпеливее. Волосы на загривке Минхо зашевелились, когда он услышал шорох в замочной скважине — тихий, крадучищийся и опасный. Минхо подлетел к двери, как фурия, готовый к атаке и обороне одновременно. Чужак ломится на его территорию. Чужак ломится к его спящему барду. — Хан Джисон, помилуй Господа, я просто не верю, что- Быстро открывшаяся дверь, которую Минхо дернул на себя, как только прокрутил щеколду, хлопнула о стену, и Минхо, практически рычащий в оборонительном жесте, замер, удивленно таращась в такие же удивленные карие глаза с морщинками по уголкам. На Минхо смотрела незнакомая женщина, и Минхо смотрел на нее в ответ, и оба они — судя по длительной паузе — не ожидали друг друга увидеть. — Здрасьте, — первым отмер Минхо, незаметно принюхиваясь и осматривая незнакомого человека напротив. Женщина была невысокой, совершенно — на вид — безобидной, лет сорока или немного старше, с короткой стрижкой и темно-каштановыми волосами с парой седых вкраплений. Она смотрела на Минхо снизу вверх широко-раскрытыми глазами, ошарашенно вскинув брови, и что-то Минхо напомнило это… — Здрасьте, — кивнула в ответ женщина, тоже окидывая взглядом Минхо. Несмотря на то, что лесные не стеснялись своей наготы, ему захотелось поежиться под ее взглядом, потому что на ночь он снял с себя футболку, и почему-то ему показалось, что это неправильно — щеголять перед этой женщиной в таком виде. Хотя, казалось бы, почему это его должно… Дверь в спальню скрипнула, и Минхо дернулся на звук, оборачиваясь. Из щели приоткрытой двери выглядывал сонный, опухший, едва разлепивший глаза Джисон. Он хрипло спросил «что за шум», промаргиваясь от света, и размытым взглядом смотрел то на Минхо, то на женщину, и в конце концов — через несколько долгих, неловких секунд, пока они стояли вот так в коридоре этой непонятной пантомимой, — глаза Джисона резко распахнулись, он дернул ручку двери, распахивая дверь в спальню, и прикрикнул. — Мам! — возмущенно, капризно и напугано, и Минхо ошарашенно уставился на женщину, осматривая ее заново и еще внимательнее, чем было. Так вот почему она показалась ему не такой чужой. Конечно. От нее ведь пахло, почти как от самого Джисона. И глаза эти, и волосы… — Какого черта?! — Джисон выскочил из спальни, подлетая к женщине и затягивая ее в квартиру; Минхо послушно отступил, подсознанием понимая, что сейчас его место немного в стороне, и будь это кто угодно другой — хрен бы он сдвинулся с места, потому что Джисон, пусть и проснувшийся, пусть и внезапно бодрый, все равно еще был вялым и слабым ото сна, и если бы оставался хоть малый шанс опасности… Джисон выглянул за дверь, проверяя, не потревожила ли их возня соседей по дому, и запер квартиру, весь взъерошенный не только от елозанья в кровати, но и от возмущения. — Ты мне скажи, какого черта, — шикнула в ответ женщина, сердито тыча Джисону пальцем в грудь, — я узнаю не от собственного сына, а от его друга через письмо… — Мам! — Джисон со стоном закатил глаза. — Что ты пострадал на работе! Воспользовавшись заминкой, Минхо скользнул в гостиную, чтобы подобрать со спинки свою рубашку и накинуть на себя хоть что-то. Он не собирался подслушивать семейные ссоры, считая это действительно невежливым, но сама семейка не то чтобы скрывалась, громко перекрикиваясь даже сквозь закрытую дверь. — Как можно, Джисон, родной матери!.. — Мам, прекрати!.. — Даже не соизволить сообщить о том, что три дня!.. — Не кричи на меня, ну! — И подвернул ногу! Джисон! Ну чем я заслужила такое отношение?.. Когда Минхо тихо выскользнул из гостиной, Джисон помогал ей снять с себя пальто, сморщенный, как пожеванная лимонная цедра, и тихо шипел: — Мам, прекрати, мы не одни… Женщина, нервно стряхивая пальто с плеч, резко приосанилась, замирая, и медленно повернулась к Минхо. Тот помахал ей рукой — на всякий случай, показывая, что он безопасен (территориальные кошачьи привычки, да-да) — и улыбнулся, приветствуя ее заново: — Доброе утро, госпожа… Хан. Морщинки вокруг ее глаз (Боже, у них правда одни глаза на двоих) собрались улыбчивыми лучиками, и женщина поспешила к Минхо, оставив Джисону свои пальто и сумку, и протянула небольшую руку коту. — И снова здравствуйте, дорогой, — женщина присела в подобие реверанса, когда Минхо аккуратно пожал ее руку (по этикету, наверное, он должен был поцеловать ее ладонь, но Минхо еще не настолько перестал уважать себя, чтобы окончательно перенять людские привычки. Хотя он об этом подумал). — Я прошу прощение за внезапное появление и этот шум, надеюсь, я вам не помешала? Она многозначительно опустила взгляд ниже, пробегаясь глазами по рубашке Минхо, а затем обернулась к сыну. Джисон хмуро пытался повесить ее пальто на крючок, но сонные пальцы плохо справлялись с петелькой, и он тихо матерился под нос — видимо, чтобы мама не услышала, — и продолжал бороться с крючком и одеждой матери. — Джисон, — позвала она сына, и Джисон раздраженно мыкнул в ответ, шипя, когда петелька наконец повисла на крючке, зажав ему палец, — не представишь нас? Минхо молча наблюдал, как Джисон отдергивает руку, едва не пятясь назад, бурча под нос проклятья и ненавидя все вокруг (Джисон действительно не утренний человек — более мерзкого настроения, чем по утрам, Минхо ни разу у него не видел), и он равнодушно фыркнул на одной ноте «ма это Минхо-Минхо это ма». Джисон больше ничего не сказал, хмуро прохромав мимо них на кухню и ставя чайник. Госпожа Хан поправила прическу, чуть сбившуюся от нервов, и прошла за ним на кухню. Минхо зашел за ними, внезапно осознавая, что не знает, куда себя деть. Немного… не то чтобы неловко, но нутро Минхо мыкалось в растерянности. Оно просило быть рядом с Джисоном, но признавало материнский авторитет, и, в общем-то, если его попросят… — Дай сюда, — шикнула женщина, отпихивая сына от плиты и усаживая его на табуретку. Затем, взглянув на Минхо, ее взгляд смягчился, а затем снова сощурился, когда она снова шикнула: — принеси стул из гостиной. Джисон заворчал, со вздохом собираясь подняться, но Минхо опередил его. — Я принесу, — и Минхо, чувствуя себя самым послушным котенком на свете (какой позор, почему он воспринял эту женщину так глубоко?..), метнулся в комнату, находя стул под грудой скомканной одежды. К моменту, когда Минхо принес стул на кухню, госпожа Хан уже подготовила на столе три чашки и хлопотала у плиты. — Я очень зла и рассержена, Хан Джисон, — говорила она четким и командирским тоном, и Минхо тихонько сел за другой край стола, стараясь занять меньше пространства в кухне. Госпожа Хан ловко орудовала над плитой, и пространство внезапно заполнил запах ароматной яичницы, свежеиспеченных булок и кофе. Минхо перевел взгляд на Джисона — тот сидел спиной к матери, водрузив локти на стол, и держал голову рукой, пальцами оттягивая кожу лица, выглядя совсем ахуевшим и отчаянным. — Когда ты шел в полицию, у нас был уговор, и я поверила тебе, что ты не расстроишь меня, не обманешь, что будешь уважать мое материнское волнение, но ты… — Мам, пожалуйста. Чайник громко ударился о металл плиты, так, что Джисон вздрогнул — хотя Минхо тоже дернулся, осторожно поглядывая то на одного человека, то на другого, — а потом шкварчание сковородки перекрыло тишину. — Ты ведь даже не собирался мне говорить, я правильно понимаю? Если бы не Чан — Господи, вот наградили же кого-то ребенком!.. — я бы и не узнала, что ты вернулся с травмой, что ты вообще пострадал, я бы сидела, как глупая мать-кукушка, которая даже не представляет, как и где ее ребенок, и — Минхо, дорогой, ты ешь бекон, да? Два или три кусочка? Я положу тебе три, не стесняйся… Соль? Сам посолишь? Отлично… Так вот, Чан отправил весточку твоему отцу сегодня утром, и я так, так расстроилась, что ты даже не сказал, что вернулся!.. А нога! Господи, ну как же надо было так упасть?!.. Минхо, дышащий так тихо, как только мог, поймал на себе взгляд Джисона, и тот молча смотрел на него, поджимая губы, пучил глаза и показывал какие-то знаки, чтобы Минхо молчал. О. Видимо, Чан сообщил госпоже Хан, что Джисон получил травму, но не сообщил как… И, судя по тому, что Минхо видит — правильно сделал. Госпожа Хан и ее аура — обе сходили с ума от беспокойства. — У тебя нет температуры? — женщина резко повернулась, прикладывая руку Джисону ко лбу. Тот дернулся, пытаясь уйти от прикосновения и кидая на Минхо смущенные полувзгляды, краснея ушами, — и женщина недовольно фыркнула, снова орудуя над плитой. — В моей сумке лекарства и сладости. Не забудь их достать, я точно забуду. Минхо, милый, кофе с сахаром или без? Сливочки? Вообще-то, Минхо предпочитал черный кофе без всего, но госпожа Хан так протянула эти сливочки… Впрочем, со сливками оказалось не так уж и плохо. Госпожа Хан добавила их немного. Минхо бы выпил, даже если бы она налила ему ослиную мочу. Через минуту на столе появились две тарелки ароматной яичницы с беконом, и Минхо замялся, растерявшись, потому что обнюхать еду прямо под носом госпожи Хан было слишком провокационно и неловко. Поэтому он просто взял вилку в руки и начал есть. Она все же посолила ему яичницу. Ну ничего. Минхо не привередливый. (Он очень). — А ты не будешь? — с беспокойством спросил Хан, набив щеки маминой едой, уже проснувшийся и не такой недовольный. Он тревожно смотрел на мать и на пустое место перед ней, где вполне бы поместилась третья тарелка, но женщина отмахнулась, ответив, что аппетита нет. Джисон поежился в плечах, горбясь, и запихнул в рот кусок бекона, старательно его пережевывая. — Просто немыслимо, — более спокойно, но уставше вздохнула госпожа Хан, облокотившись виском на ладонь. — Я так и знала, что так будет… — Ма-а-м, — расстроенно промычал Джисон, уже не раздраженно и злобно, а виновато. Он придвинулся к ней на табуретке, касаясь ее руки, и попытался заглянуть в глаза. — Ну хватит, правда. Со мной все в порядке, ничего такого не случилось… Ну да. Тебя просто хотел сожрать тролль. — Да я каждый день молюсь, чтобы не случилось, — брови женщины нахмурились, она смахнула с себя руку Джисона и развернулась к Минхо. Тот резко перестал жевать, моргая. — Я не представляю, как живут женщины, чьи дети работают в еще более опасных структурах. Когда Сони сказал, что хочет пойти в полицию, потому что — видите ли — Бан Чан стал сержантом… — Ма! —... я уже тогда чуть не умерла, — госпожа Хан продолжала говорить, обращаясь напрямую к Минхо, как будто тот был ее личным слушателем. Вообще-то, Минхо ее внимательно слушал. Даже поддакивал. Хотя не понимал, чему именно, но его нутро просто вопило, что Минхо обязан с ней соглашаться. — А потом, когда он дослужился до младшего лейтенанта… — Ма-ма. — Жуткий стресс, — серьезно поддакнул Минхо, промакивая горло кофе. Оно начало пересыхать. — Да это же невозможно! — госпожа Хан всплеснула руками, Джисон на фоне сплошным потоком пытался ей что-то доказать, но она не слушала, желая выговориться именно Минхо. — Ладно, черт с ней со службой, но звание королевской полиции… — Это серьезная должность, — сурово кивнул Минхо, складывая руки на столе. Краем глаза он заметил, как Джисон гневно стрельнул в него глазами. Минхо же не сводил взгляда с его матери, которая — видимо — наконец-то нашла того, кто может выслушать ее переживания. Она повернулась к Минхо корпусом, и ее лицо стало жалобным, уставшим. — Я как в газетах вижу все эти новости, — она всплеснула руками, — ограбления! Убийства! Нелегальные миграции! — Минхо скосил взгляд на Джисона; тот с осоловелым лицом мотал головой, показывая знаки, о значении которых Минхо мог лишь догадываться. — И я знаю, что где-то среди этого — мой сын! А он даже!.. Она задохнулась всхлипом, хотя ее глаза оставались сухими; Минхо на всякий случай придвинул к ней салфетницу, чтобы, если вдруг что, женщина смогла позаботиться о своем макияже. Впрочем, она быстро собралась, и снова посмотрела на Минхо. — Я из него каждое слово силками достаю, как будто не мать, а следователь. Он же ничего мне не говорит: ни куда едет, ни когда вернется… Все «не знаю, ма» и «не переживай, ма». А как не переживать? — Не преувеличивай, — буркнул смущенный Джисон, красный, ковыряющийся в своей остывшей тарелке. Женщина задохнулась возмущением. — Не переживать! Конечно! Я бы не переживала, если бы ты мне хоть что-то рассказывал! Я даже запасные ключи от квартиры у тебя еле выцарапала — ты сопротивлялся, как коза в петле!.. И то, я думала, замки на зло поменяешь… Спасибо, твой молодой человек открыл, а то я бы так и стояла под дверью как… — Кто? — подпрыгнул Джисон, роняя вилку на стол, и выпрямился, как вытянутая пружина. Госпожа Хан осеклась, замерев с неоконченным жестом, и хлопала глазами то на сына, то на Минхо, и Минхо снова посмотрел на Джисона… Тот заныл так громко и пронзительно, что кроме этого звука на несколько секунд пропало вообще все в мире. — Ма-а-ам, — тянул Джисон, жмурясь в страданиях; его руки упали со стола, безвольно повиснув вдоль тела, голова задралась, будто его душу вынимают через горло, и он проплакал: — мы с хеном НЕ в отношениях!.. Сквозь неловкую тишину Джисон продолжал тихо хныкать, что-то шепча про то, что сколько еще дней позора придется пережить в этом месяце, и госпожа Хан, прочистив горло и поправив прическу, заерзала на стуле. — Простите, не так все поняла… И тем не менее! Если бы твой, э-э… — Сослуживец, — подсказал Минхо, скашивая взгляд; краснота Джисона пятнами затоптала ему всю шею и ныряла в ворот пижамной кофты, и он казался полностью поверженным, поднявшим белый флаг в этой битве. Минхо понял, что Джисон больше не игрок в их команде, поэтому обернулся к его матери и улыбнулся с той самой милейшей кошачьей харизмой, которая вытаскивала Минхо из задницы не один раз. — Ли Минхо, сослуживец Джисона. Мы работаем сейчас вместе и… Джисони правда не давал вам ключи от квартиры? Ох, это так неприятно… Плотину прорвало. Госпожа Хан говорила, говорила и говорила, и ее поток слов не прерывался ни на вздохи, ни на моргания. Минхо кивал, как болванчик, на каждую ее фразу, там, где ее интонация резко взлетала вверх, сам пораженно вздыхал, а когда ее горло запершило от сухости (еще бы, столько тараторить; Минхо вообще не знал, что человек может не дышать столько времени), то сам поднялся из-за стола, чтобы долить ей кофе в чашку из заварника. Не забыв, конечно, участливо поинтересоваться: — Сливочки? Госпожа Хан вздыхала, ругалась, расстраивалась; это длилось так долго, что Джисон — устав слушать, какой он ужасный сын и как неблагодарно относится к ее беспокойству — ушел с кухни, чтобы умыться. Когда дверь в ванную закрылась, а после плеск воды и шум сморкания перекрыл остальные звуки, госпожа Хан глубоко вздохнула, облокотившись на стол. — Вы не подумайте, — женщина вдруг перешла на формальный тон, и Минхо пригнулся к ней, показывая все свое внимание; краем уха он слушал возню Джисона из ванны — у него все еще повреждена нога, и Минхо должен (хочет) за ним следить; госпожа Хан вздохнула печально. — Я горжусь им, я очень им горжусь… Первый человек с магией за столько лет в семье, бард, служащий королевской полиции, — ее голос звучал почти мечтательно, глаза закатывались. Потом вздох обрубил ее возвышенность, и она снова осела вниз. — Но так страшно… Мы с его отцом думали, что он будет пекарем, как и мы — Джисон вам не говорил? У нас родовая пекарня на Старой улице, почти в центре города… О, я же принесла пирог, точно… Дорогой, ты будешь кусочек вишневого пирога с кремом? Тебе отрезать? Это любимый пирог Сони… К моменту, когда мама Джисона разрезала пирог и раскладывала его по тарелкам, шум в ванной затих, и Джисон вышел из нее чуть более спокойный, но все еще неловкий и насупленный. Он прошел на кухню, стараясь не смотреть ни на кого из присутствующих, но, когда его взгляд упал на стол, его глаза расширились, и брови надломились. — Ма-а-ам, — протянул он не капризно, но жалобно-любяще, и приткнулся к женщине сбоку. Она оказалась ему по плечо, по сравнению с ней Джисон и правда казался здоровяком — таким вот сыном-амбалом, но Минхо понимал, что, вообще-то, просто госпожа Хан удивительно миниатюрная, хоть и с небольшим весом, присущим людям старшего возраста. Джисон тыкнулся губами ей в макушку, оставшись в таком положении, и обнял ее за плечо. — Ты испекла его?.. Сегодня утром?.. Ты так рано встала?.. Женщина хмыкнула, шлепая его по руке — не со злобой, просто, чтобы не отвлекал, — и кивнула на стул. — Ешь, пока теплый. Я заварю еще кофе. Минхо, подлить еще немного? Или бонусный кусочек? Пирога предостаточно, я сделала большой размер… Наконец, атмосфера за столом поменялась, как после шторма всегда наступает штиль. Джисон уплетал пирог за обе щеки с таким восторгом, так любяще расхваливая свою маму (которая нежно хихикала на каждый его комментарий, начиная тем, что его мама лучшая женщина в мире, заканчивая тем, что, если в этом году они снова не выиграют на фестивале выпечки, он лично подожжет «сраный пончик-маг»). — Пончик-маг — это наши конкуренты, — поделилась госпожа Хан, подкладывая в только опустевшую тарелку Минхо еще кусочек, и Минхо замер с набитыми щеками, не зная, как сказать, что в него больше не влезет ни крошки. Было вкусно, действительно, без лукавства вкусно, но Минхо просто не мог больше есть, поэтому спрятался в спасительную чашку кофе, придвинув ее поближе. — Они каждый год выигрывают на фестивале выпечки, и — Богом клянусь — я же знаю, что они кладут в тесто маргарин… — В жопу пусть засунут себе свой маргарин, — пробубнил Джисон с набитыми щеками, и мать шикнула на него то ли за то, что он ругается за столом, то ли за то, что болтает с набитым ртом. — Нет, я уверен, что там что-то коррумпированное, мам, они точно дают на лапу судейству, ты ведь знаешь, как это делается… — И что? — госпожа Хан расправила плечи, намазывая Минхо на кусок пирога сливочный крем; от этого живот Минхо сжался в болезненном спазме, не понимая, что ему делать — добить себя окончательно и умереть счастливым или умереть просто так. — Я не буду опускаться до того, чтобы покупать себе первое место, и никому в нашей семье не позволю так делать. Нет ничего слаще честной победы, к тому же… Минхо, дорогой, что с твоими глазами? Ты неважно себя чувствуешь? Крем, щедро намазанный на пирог, заскользил неровной массой и шлепнулся обратно в тарелку, как только Минхо поднес кусок к открытому рту. Он скосил взгляд вниз, уставившись им на белую кляксу в полной тишине, и смотрел на нее так долго, пока не понял, что проблема от этого никуда не исчезнет. Он поднял глаза на госпожу Хан, потом на застывшего Джисона, протягивая неоформленное «э-э-э». — О, мам, не донимай Минхо-хена глупыми вопросами, — Джисон активизировался, воздушно и легко залепетав с ноткой укоризны в голосе, и взял ложку, щедро накладывая крем белыми сгустками на пирог госпожи Хан. — Конечно, Минхо-хен неважно себя чувствует — он нянчится со мной уже несколько дней из-за ноги… Знаешь, как она болит? Ужасно! Просто невыносимо, сначала я думал ее отрезать, но врачи сказали, что ее можно спасти… Уловка сработала — госпожа Хан ахнула, схватившись за сердце, второй рукой крепко сжимая ладонь Джисона, пока тот рассказывал ей, как «в полевых условиях, под знойным солнцем — у нас не было ни пищи, ни воды…» Минхо-хен тащил Джисона через необъятные пустыни, и только с помощью веры в Бога… — Он очень устал, — серьезно сказал Джисон, смотря прямо в глаза своей бедной матери, и та сочувственно закивала, кусая губы, то и дело оборачиваясь к Минхо с неясной эмоцией. К слову, Минхо так и сидел с открытым ртом, не решаясь надкусить пирог. — Хен, я все так говорю? Еще одна капля крема сползла в тарелку, мазнув Минхо по пальцам. — А? — Говорю, что тебе стоит поспать, да? — Джисон смотрел на него, улыбаясь до того кукольно, что у Минхо самого скулы заныли, и моргнул раз шесть подряд. Некоторое время Минхо молчал, пока госпожа Хан смотрела на него так, будто увидела Бога воочию, и только тогда, когда Джисон наигранно хрипнул горлом, очнулся. — О, да, я так устал, — Минхо отложил пирог на тарелку и вытянулся в спине, зевая и жмуря глаза. — Всю ночь не смыкал глаз, сидя у постели Джисони… Он стонал во сне, я не мог его оставить одного с этой болью, тем более — знаете — врачи сказали, что может начаться гангрена… Гангрена — пораженно вышептала госпожа Хан, прикрывая рот рукой; ее глаза расширились, она с испугом повернулась к сыну, и Джисон улыбнулся ей так сладко, сжимая ее руку. — Но потом врачи сказали, что не стоит слишком переживать, потому что мне сделали уколы, — он выразительно посмотрел на Минхо, не отпуская материнской руки, и продолжал улыбаться, будто ему рот растянули скрепками. — И никакой гангрены не будет. — Да, — согласно кивнул Минхо, — но травма такая серьезная… — И о ней уже не стоит. переживать. Нажим, с которым они смотрели друг друга в глаза, можно было прочувствовать физически — уж Минхо-то мог об этом утверждать, учитывая, что огромная часть его магии сосредоточенна именно во взгляде, — но напряжение лопнуло в тот момент, когда тихий, дрожащий голос госпожи Хан всхлипнул. — О, мой бедный малыш, — она протянула руку, убирая Джисона волосы со лба, и он снова вернулся к ней с нежной улыбкой. — Ты ведь так боишься уколов… Каждый раз плачешь, когда их делают… Джисон тихо выдохнул через нос, прикрывая глаза. Его уши снова потеплели румянцем, но он быстро собрался, беря в руки ладони матери и нежно поглаживая ее кожу большими пальцами. — Ни о чем не переживай, ладно? — его тон и взгляд смягчился, стал простым и добрым, по-семейному искренним, и Минхо молча смотрел на них, думая, как же, блять, тяжело приходится иногда людям. В бедной госпоже Хан не осталось ни капли энергии от переживаний, и ее аура расплывалась по сторонам, пытаясь объять Джисона теми остатками, что были, пока тот заглядывал ей в мокрые глаза. — Я в полном порядке, врачи меня осмотрели и выписали лечение. Мне нужно несколько дней — и снова буду здоров как бык. Честно-честно. Просто нужно немного отдыха. Внезапно госпожа Хан встрепенулась, подскакивая, поправляя прическу и одежду, и затараторила: — Да, да, отдыха… Конечно, малыш… Тебе нужно отдыхать и отсыпаться, чтобы поправиться, ты, наверное, устал, я так разболталась… — женщина спешно засобирала свои вещи со стола, подбирая и использованные салфетки, комкая их в руке — даже ту, что использовал Минхо, — и спешно говорила: — ох, как много времени, мне нужно открыть пекарню, твой отец уже наверное зубами скрипит от злости… Тебе что-то нужно, милый? Надо что-то принести? Что-то на рынке? Я могу сбегать, у тебя ведь нет еды, я… — Мам, мам, — Джисон поймал суетящуюся по кухне женщину руками, заставляя встать на месте и посмотреть себе в глаза. — Ничего не нужно, ладно? Еда будет, лекарства есть, я цел. Успокойся, хорошо? Ты так перенервничаешь, у тебя снова скрутит живот… Выдохни. Госпожа Хан послушалась, выдыхая вместе с сыном в одном ритме, и пригладила Джисону волосы. Наконец, суета ее отпустила, оставив лишь фоновое волнение, и госпожа Хан сглотнула. — Если что-то нужно будет — дай нам с папой знать, хорошо? Мы всегда рядом, милый, всегда поможем, нам не будет трудно… Ты только не молчи, если что-то случится, пожалуйста, хорошо? Джисон выдохнул, сцепив челюсти, но ответил «хорошо». Госпожа Хан снова засобирала свои вещи. — Я оставила вам еще крем в холодильном шкафу, — в прихожей, куда они переместились, чтобы проводить госпожу Хан, она надевала пальто, которое держал для нее Джисон. — Пирог остыл, его вкуснее есть подогретым… — Ма, лекарства и сладости в сумке. — Точно, точно. Держи, вот. Там несколько зелий в таблетках от боли и температуры, сироп от кашля, кое-что от живота… У тебя прошла сыпь на попе? — Мам. — Я просто спрашиваю, никаких нервов. Но если не прошла — мазь я тоже положила. И, Сони, — она взяла сумку, замявшись на пороге, и вздохнула. — Мы тебя любим. Очень-очень сильно. И очень гордимся тобой… Очередное растянутое «ма-а-ам», на этот раз действительно почти детско-теплое, закончилось объятиями и нежными бормотаниями друг другу в плечо. Минхо скосил взгляд на потолок — было как-то неправильно пялиться на чужую близость, хотя в обычной жизни Минхо это не волновало. Эта семейка сильно сбивала его внутренние ориентиры. — Минхо, дорогой, разрешишь тебя обнять? — вдруг спросила госпожа Хан, уже протягивая свои руки, и мышцы Минхо сжались в камень, пока все внутри него шипело, чтобы чужой человек не трогал его так близко. Но госпожа Хан обняла его — маленькая, теплая, мягкая от своей женской пухлости — и Минхо стоически поджимал губы, позволяя женщине приобнять его, потому что понимал, что оттолкнуть ее было бы самым глупым поступком в этой ситуации. Джисон на фоне выдал такую испуганную и виноватую гримасу, но только проглотил звук, когда мама снова обернулась к нему. — Выздоравливайте. Оба, — сказала госпожа Хан через плечо, и Минхо выдохнул, подавляя дрожь в теле от остатков чрезмерного телесного контакта. Они еще раз встретились взглядом, и госпожа Хан вздохнула, надавливая на ручку двери. — В следующий раз я принесу капли для глаз, Джисон. Обязательно передай их Минхо. У него точно что-то не так с глазами. — Да-да, мам, само собой, — выпалил Джисон, нагибаясь через порог, чтобы поцеловать мать в щеку. — Спасибо, что навестила. Папе привет. Не перетрудитесь. Я приду и помогу вам с заготовками, когда смогу. «Люблю тебя — люблю тебя» слышалось уже за пределами квартиры, и Джисон, подождав несколько секунд, пока мама спустится по лестнице, хлопнул дверью, на автомате проворачивая защелку. В квартире стояла тишина, и Минхо выдохнул весь объем своих легких, когда полностью осознал, что все закончилось. Время снова пошло своим ходом. Джисон привалился лбом к двери, опираясь на нее и жалостливо хныча, и краснота снова поползла по всей его шее, лицу и ушам. Минхо старательно промаргивался, приходя в себя, и только спустя время он прочистил горло, оборачиваясь к зеркалу в прихожей, чтобы посмотреть в свое отражение. Нормальные у него глаза. Такие же, как и обычно. Зеленые с тонким вертикальным зрачком. — Я просто, блять, в ахуе, — слабо хмыкнул Джисон, все еще опираясь лбом о дверь. Минхо в ответ хехекнул — он это чувство полностью разделял. Возможно, не в той же степени, что и бард, но все же. — Что еще должно произойти в ближайшее время, чтобы этот месяц меня выебал полностью? — Прикольная мама, — Минхо не мог не поддеть, но, в общем-то, в его сарказме было больше правды, чем лжи; конечно, незапланированный клоунский выход со всеми этими разговорами, сослуживцами и гангренами нехило Минхо прополоскал, да и страдальческая исповедь материнских переживаний выпила его больше, чем день пути в седле, но его действительно поддели искренние эмоции, забота и вишневый пирог. Хорошо, что она оставила им все, что испекла. Минхо с удовольствием к нему вернется, когда в его животе появится хотя бы немного места. Джисон прохромал мимо него на кухню, бурча «иди ты, хен», и Минхо пошел за ним, как ему и было сказано. Хоть и сказано было совсем не это. Они молча убрались на кухне, а потом сели допивать свой остывший кофе в тишине этого взбаламученного утра. Минхо хмыкнул, подпирая голову рукой, и ехидно спросил: — Реально плачешь? Джисон, отрешенно смотрящий в окно, повернул к нему голову, выгнув бровь. — М? — Уколы. Вместо ответа Джисон уронил лицо в ладони, шумно выдохнул, а потом поднял на него глаза. — Я хотя бы не вцепляюсь в людей когтями, когда вижу полуметровую струю воды. Минхо перестал улыбаться. Что ж. Один-один. Дальше они молчали уже не так контуженно. — Чем ей так мои глаза не понравились? — снова задумался Минхо, разглядывая свое отражение в стекле. Из-за яркого солнца — время было уже около десяти утра — отражение было видно плохо, но кошачий взгляд Минхо выцеплял нужные детали и снова дал убедиться в том, что с его глазами все в порядке. Джисон на это неловко поерзал, прочистив горло, и Минхо допер сам. — А, — Минхо нахмурился. — Она не поняла, что я лесной, верно? Джисон в согласии мотнул головой. — И, насколько я понимаю, ей об этом не стоит знать? Кивок. Михно склонил голову набок, играясь с чашкой на столе. — Почему? Джисон выдохнул, обмякнув в плечах, и неуверенно почесал переносицу, смотря по сторонам и помычав себе под нос. В итоге, он сказал: — Моя мама — в некоторых взглядах — немного… консервативная. Консервативная?.. О. Судя по тому, как изменилось выражение лица Джисона, а сам он торопливо замахал руками, он понял, что Минхо понял. — Нет-нет, она не плохая, я клянусь! — он придвинулся к столу, пытаясь находиться ближе. — И если она узнает, что ты кот, она нормально к этому отнесется, просто… — Просто? — переспросил Минхо после неловкой паузы. Джисон, бедный, вымученный таким количеством событий за последние дни и сегодняшнее утро, изо всех сил соскребал из себя остатки вразумительности, чтобы ответить вдумчиво. Но сдался. — Ладно. Она расистка. Немного. Ты слышал ее слова про «нелегальную миграцию». Я говорил с ней на эту тему много раз, но у нее на все свое видение и… — вздох. — Она просто живет немного устаревшими понятиями, когда разделение на расы было таким ярким. Да, Минхо помнит, что это было за время. Он немного его застал. Тогда он был ребенком, и его мама часто в разговорах с кем-то упоминала «большую стену», которую обсуждали на каждом углу, и то, как она повлияет на их жизнь. Это было время, когда лесные и люди договорились возвести между ними этот ссаный блядский барьер. Чтобы — как уверяли политические лидеры — «снизить напряжение между соседями». Это было примерно полвека назад, и тогда Минхо ходил в детский садик и мало думал о том, что где-то в их мире — за магической стеной — есть другие существа, которым он может не нравиться. Оказывается, за полвека почти ничего и не изменилось. Кто-то просто его недолюбливал, потому что он «другой», а кто-то думал, что они всей расой трахают кошек. Какой же сюр. Казалось бы — ну забудьте вы эти старые обиды, кто там кого ударил, кто кому поднасрал, и многие, действительно очень многие поддерживали эту затею, чтобы оставить прошлое в прошлом, поэтому их расы и пришли к тому шаткому взаимопониманию, что было у них сейчас, и все равно… Все равно у Минхо что-то не так с глазами, а Джисон искренне не додумкивался, что коты — не дикари в лесах без водопровода. Это обижало. Не мать Джисона и не он сам, а просто эта… разница. Минхо хотелось выплеснуть куда-то свое напряжение или побыть одному. Чтобы не задевать Джисона (а он знал, что обидит Джисона, если все оставит как есть; не со зла, не потому что действительно хотел обидеть, а просто потому что… ну вот так это работало. Он ерничал, грубил, шипел — не столько голосом, сколько повадками, и Минхо знал, что точно так же, как все кошки просто уходят в сторону, когда им дискомфортно, ему тоже нужно уйти), он встал, в тишине помыл их кружки и пошел собирать свои вещи из комнаты. Возможно, он перестанет чувствовать раздражение и колкость, если немного прогуляется, а потом он сможет вернуться к администрации, найти Феликса и, если удастся, даже выйти с котятами погулять на задний двор. Котята, наверное, соскучились по нему — хотя учитывая, как Феликс их откармливал… — поэтому ему стоит восполнить пробелы в воспитании и немного с ними поговорить на том языке, к которому они все привыкли. Без вот этих полунамеков, неозвученных фраз и странных вздохов. А прямо, честно и открыто. Как Минхо и любил. — Ты куда? Джисон стоял в дверях, облокотившись на косяк плечом. Он поджимал под себя больную ногу, неловко теребя пальцы и выглядя разбитым, и громко не разговаривал. Минхо проверял свою дорожную сумку, которую брал с собой на выезд (сменное белье, носки, несколько бутыльков зелий первой необходимости и кошачья мята в пергаменте — все на месте), и хмурился, проверяя карманы. Листок с лечением от врача. На месте. — Пойду по делам, — Минхо отозвался холодно, потому что скрывать и врать он не собирался. В его мире, где он вырос и где никто не думал, что у него «не так с глазами», друг другу не врали о своем состоянии, и Минхо не будет так делать. Потому что он был котом, есть кот и будет. Даже если это кому-то не нравится или ставит в тупик. — Ты не будешь меня смотреть, поэтому скажу словами: я расстроен, раздражен и хочу побыть один, ладно? Ответа он не стал дожидаться. Он забрал сумку, оставил листочек от врача на тумбе в прихожей, взялся за ручку и оглянулся за спину. Джисон стоял за ним тихий, скомканный, виноватый и робкий, его выражение лица было такое печальное, что на секунду Минхо задумался — а стоит ли ему уходить? Кошачье нутро, беснующееся от злости недавнего разговора, ответило на этот вопрос с лихвой. — Ложись в кровать, — сказал он перед тем, как выйти за дверь. Потом, поняв, что сказал не все, хмыкнул. — Вернусь вечером, принесу еды. Не убейся за это время. Джисон ему не ответил. Он так и стоял в коридоре, не решаясь подойти ближе, но точно желая что-то сказать, и Минхо вздохнул, догадываясь, но не имея понятия, что на самом деле происходит в его странной человеческой голове. И внутри всего него — тоже.
