🍎
15 декабря 2025 г., 17:14
***
Одно из самых лучших качеств, которые Минхо сам в себе любил, было умение быстро переключаться между состояниями. Обычно такую черту характера называли «отходчивостью» и «умением отпускать ситуацию». Минхо же называл это «не ебать себе мозги». Он правда не любил ебать себе мозги. Прогулка по городу помогла ему проветрить голову, и спустя некоторое время (и недолгий, но животрепещущий мысленный монолог) Минхо просто выдохнул, сбросив груз с плеч и говно с души, и пошел в сторону центральной площади и администрации. Он так и не помылся с дороги, поэтому прежде, чем заняться делами, пришлось заглянуть в выделенную ему комнату на время пребывания на человечьей стороне (и отработки «наказания»; да, Минхо все еще помнил, с чего все это началось), принять душ, сделать все необходимые гигиенические процедуры и переодеться в чистую одежду. К этому времени часы перевалили за обеденное время, и Минхо, прикинув в своей голове «за» и «против», дошел до ближайшей продуктовой палатки, взяв там немного еды на валюту, которую ему дал Чан. Чан сидел за своим обычным местом, когда Минхо постучался и вошел к нему в кабинет, не дожидаясь разрешения, и молча положил ему на стол сверток с ароматно пахнущей тортильей, обернутой вокруг начинки из мяса и овощей. Чан медленно поднял на него глаза (подтягивая за собой глубокие синие мешки), и Минхо кивнул ему на сверток, вздернув брови. Заводить беседу ему не хотелось, поэтому он вышел из кабинета так же быстро, как и вошел, нацелившись на свою следующую точку в сегодняшнем списке дел. Найти Феликса труда не составило — его магический след был таким жирным и ярким, что Минхо казалось, будто он чувствовал его через полгорода. Редкая магия резко выделялась среди прочих потоков энергии, и Минхо потратил не больше десяти минут, чтобы отыскать Феликса в городской библиотеке. Тот что-то старательно выписывал из старого фолианта себе в пергамент, поправляя сползающие по носу очки. — Хен! — он дернулся, прошипев в тишину библиотеки, когда стул напротив него противно скрипнул ножками по камню. Минхо подошел бесшумно, как и полагается такому, как он (вообще-то Минхо этим не хвастался; просто он правда так передвигался. так все коты умели. он ведь не какое-то исключение), и сел на стул напротив Феликса, и тот испуганно хмурился на него, пока не выдохнул, прижимая руку к груди, и не согнулся снова над своими записями, плавно выводя перьевой ручкой по бумаге. — Привет. Ты напугал меня. Как дела? Минхо коротко хмыкнул, в двух словах пересказывая Феликсу все новости прошедших нескольких дней, опуская то, что Джисон чуть не стал закуской для тролля в лесу, и то, как сегодня его мама устроила им дома интерактивный сюрприз. Феликс сочувственно покачал головой, когда услышал, что бард получил травму, но удивленным не выглядел. Впрочем, Минхо бы и сам не удивился. — Что делаешь? — наконец, поинтересовался Минхо, когда Феликс перевернул страницу и продолжил выписывать вензеля на пергаменте, подтягивая пальцем очки на нос. Светлые волосы Феликса были заколоты на затылке, россыпь веснушек игриво искрилась под солнцем, лукаво просовывающем лучи в витражные окна, а его взгляд был мягко сосредоточен, как и плотная, окутывающая аура, сияющая вокруг него. У каждого существа аура была своя, неповторимая в переливах и оттенках. Минхо мог не замечать их, чтобы не перегружать глаза, потому как буйство красок, форм и движений утомляли сенсорику любого живого существа, но когда требовала необходимость или появлялось желание, Минхо видел и ауры. На ауру Феликса ему хотелось смотреть, потому что она просто ему нравилась — она была плотной, сияющей, но спокойной и не режущей глаза, золотисто-медовой, как пятно света на полу в предзакатный час. Такая же теплая и тихая. Феликс весь источал спокойствие, и найти его после такого неугомонного утра было лучшей идеей. — Переписываю статистику урожайных посевов за последние пять лет, — спокойно ответил Феликс, продолжая движение ручкой по бумаге. Он немного сгорбился над столом, обложившись со всех сторон книгами и пергаментами, и был, видимо, достаточно занят для разговоров, но все равно отвечал. — Руководство попросило сделать копию для сельскохозяйственного сектора, чтобы сравнить с динамикой этого года, так что… Его рука соскочила с линии, поставив на бумаге кляксу, но Феликс только вздохнул, не ругаясь и не нервничая. Его аура слабо покачивалась в лучах солнечного света, гармонируя с ней удивительно правильно, почти нежно, и Феликс заправил за ухо выбившуюся прядь волос из пучка, которая свисала вниз и мельтешила перед глазами. Минхо проследил за его пальцами, собирающими светлые волосы за ухом, и замер, обдумывая новую мысль. — Ты эльф? — спросил он прямо, потому что по-другому не умел. Сам Минхо откинулся на спинку стула, вытянув ноги под стол, почти касаясь своими ботинками ног Феликса, но того совсем это не отвлекало. Он только удивленно поднял на Минхо глаза с вопросом во взгляде, и Минхо хмыкнул. — Ты похож на эльфа. Телосложением, повадками. Магией. Феликс моргнул на него, чуть склонив голову набок, выглядя озадаченным и удивленным, а потом улыбнулся, качая головой, возвращаясь к своим записям. — Нет, — он хмыкнул дружелюбно, обмакивая ручку в чернильницу; его аура качнулась и сжалась буквально на секунду, ошарашенная, но не отвергающая, и снова расплылась мягким ореолом вокруг его тела. Снова записал. — Я обычный человек. А что? Минхо наклонил голову, цепким кошачьим взглядом выхватывая каждую деталь в чужом облике. Он смотрел на все, что видел: на скулы, волосы, длинные тонкие ресницы; на широкие искристые глаза, небольшой кончик носа, изящные линии челюсти. На руки, достаточно тонкие на вид, но скрывающие в себе силу (Минхо такое хорошо распознавал), на кончики едва заостренных ушей. Уши не были типично эльфийскими, острыми и вытянутыми, но слабый намек на выразительный кончик не давал Минхо покоя. Он бы хотел — просто, чтобы утолить свое любопытство, только и всего — проникнуть к Феликсу в голову, мысли, воспоминания; посмотреть не только его глазами на мир, но и узнать то, что было сокрыто глубже, в том уровне подсознания, которое сами существа не могли в себе раскопать. Подсознание хранило в себе ответы на самые сложные вопросы, и Минхо знал, что иногда достаточно просто заглянуть внутрь, чтобы понять куда больше, чем можно увидеть на поверхности. Но он не стал. — Да так, — он повел плечами, откидывая голову на спинку и прикрывая глаза; теплый солнечный свет проникал в зал библиотеки через витражные окна, цветными пятнами рассыпаясь по столу, книжным полкам и даже лицу Минхо, и он грелся в этом свечении — свечении солнца и свечении Феликса, сидящего напротив. Минхо был на девяносто девять процентов уверен, что Феликс не совсем человек, но вранья от него он не чувствовал. Возможно, тот сам не знал всей своей родословной, и шальные гены где-то там проскакивали седьмой водой на киселе. Но это, в общем-то, не его заботы. Какое-то время они молчали. Тишина библиотеки убаюкивала Минхо мягко и нежно, не побуждая провалиться в глубокий сон, но позволив задремать в своих объятиях. Шуршания старых страниц, чьи-то шаги между шкафов, тихие разговоры у стола библиотекаря — все это сливалось в настолько приятный фоновый шум, что Минхо почувствовал сожаление, когда все это резко прервалось. Феликс зашуршал книгами, вставая из-за стола, складывая их в большую, внушительную стопку. Он немного устал — его веки припухли от долгого вычитывания, а аура тихо комкалась поближе к нему, пытаясь сохранить центр энергии в тепле и безопасности — но сам он спросил: — Ты хочешь пойти к котятам? Минхо только кивнул. Феликс собрал в сумку свои бумаги, рассортировав их и спрятав в папку, вернул на место перьевую ручку с чернильницей (он промокнул кончик о грязную бумажку в помарках; Минхо хмыкнул на этот жест — такой простой, безотчетный в своей заботе о ком-то, кто воспользуется ручкой после него), и вернул книги библиотекарю на стол. Минхо стоял в стороне, рассматривая ближайшую книжную полку — это оказался раздел ботанической магии для начинающих — чтобы скоротать время, пока Феликс тихим, приятным голосом благодарил библиотекаря за помощь и просил придержать пару книг, за которыми он вернется позже, чтобы доработать. Шум площади обрушился на кошачьи уши Минхо плотной стеной после уютной тишины под витражными лучами, но он не то чтобы жаловался. Кошачий слух привык к таким нагрузкам. Феликс поманил его за собой, и они пошли к зданию городской администрации. Большую часть пути они шли молча, и для Минхо это было самое комфортное молчание из всех возможных. Он чувствовал, что Феликс не совсем такой, как другие люди — он не крутил в голове неозвученные фразы, не выражал мимикой и жестами странные полунамеки — он просто шел прямо, рассматривая город перед собой, и от него исходила совсем другая энергия. Наверное, если бы Минхо его спросил, Феликс ответил бы на любые его вопросы — и даже больше. — Что ты знаешь про котов? — спросил он без какой-либо подводки, в лоб, и Феликс хмыкнул в стороне, уточняя: — Таких, как ты, или животных? О. Значит, не все люди думали, что лесные трахают кошек. Своеобразное, но приятное облегчение. — Таких, как я, — ответил Минхо, и они свернули с площади на одну из главных улиц, в середине которой виднелось знакомое здание администрации. Феликс немного помычал вслух, и это мычание не было скованным, потаенным и непонятным. Это было мычание раздумий, чтобы сформулировать мысль и облечь ее в слова. Лишнее, запарное действие — опять же, с точки зрения Минхо, — но люди привыкли к такому общению, и он ничего не мог (да и не хотел) с этим делать. — Не так много, если честно, — наконец, выдал Феликс, уже подходя к лестнице, ведущий к массивным дверям. — Я плохо разбираюсь в вашей культуре, мне не доводилось раньше напрямую общаться с лесными, — он дернул плечом, открывая дверь и придерживая ее для Минхо. Минхо задумчиво приподнял бровь, но прошел в здание первым, и кто-то из служащих администрации, которых он встречал ранее, кивнул ему в знак приветствия, проходя мимо. — Знаю, что у вас есть четкая иерархия в обществе, которой вы следуете — похожа на нашу, но опирается на ваши магические способности и возраст, — и то, что лесные не жалуют чужаков. Если ты про историческую справку, то после раздела земель… — Вы изучали это в школе? — перебил Минхо, поднимаясь за Феликсом по лестнице, и тот удивленно обернулся на него, моргнув «конечно». — Это было в рамках общих уроков истории, нас сильно не погружали, но Первую и Вторую войну Большого раздела мы проходили. Я даже лучше всех написал диктант по этим датам, — Феликс горделиво хмыкнул, не пакостливо — так, чтобы просто поделиться. Они поднялись на четвертый этаж, прошли по коридору и, остановившись у двери, охваченной тонкой каемкой золотого свечения, остановились. — А чего вдруг спрашиваешь? — сощурился Феликс, повернув дверную ручку; свечение послушно затухло, блеснув в радужках хозяина искорками, превращая карию окантовку в медовый круг, а после растворилось в глубине. Дверь открылась, но Феликс не спешил пройти внутрь. — Что-то случилось? Минхо склонил голову, смотря в глаза напротив. Те не были осторожными, хитрыми или хмурыми — они были прямо честными и такими, какие есть. По правде, Феликс был тем человеком, к которому Минхо даже не надо было пролезать в голову, чтобы понять, о чем он думает — все было видно по его глазам. Это была одна из тех вещей, которые заставили Минхо усомниться в его человечьем происхождении. Несколько секунд он раздумывал, стоя перед дверью, за которой уже послышалась котеночья возня — Минхо слышал, как Дори сонно потянулся, учуяв большого папу-кота, как Дуни спрыгнул со спинки кресла на ковер, встречая гостей, а Суни… Суни слюнявил свою правую ногу во сне. Как и всегда. Но потом просто ответил: — Нет, ничего, — и прошел в комнату, снова меняя свое состояние или — как говорил сам Минхо — «не ебя себе голову».***
После ухода Минхо Джисон поплелся в спальню, весь выжатый, как старая половая тряпка, и рухнул поперек кровати, раскинув конечности, тихо айкнув, когда больная нога неприятно задела матрас. На самом деле это произошло не сразу. Когда дверь в квартиру хлопнула, Джисон прислушивался, пытаясь уловить топот чужих ног по ступенькам, но ожидаемо услышал только тишину в подъезде. В принципе, это не было удивительным. Хен ведь кот. Он простоял в коридоре столько времени, сколько ему понадобилось на то, чтобы прокрутить все утро заново в своей голове, разозлиться, расстроиться, еще раз опустошиться окончательно и сдаться под напором слабости, которая охватила его душу и тело. Ему хотелось поспать, но сон не шел, и он бесполезно крутился по кровати, морщась, когда нога под целебными бинтами давала о себе знать. Какой он идиот. Ему надо было все сделать иначе — сориентироваться вовремя, пошевелить сонными мозгами, как-то уладить ситуацию еще до того, как она взорвалась шумом, гамом и нервотрепкой, — но он был такой сонный, уставший, потерянный, его так выбил из колеи внезапный визит разволновавшейся матери и так застало врасплох то, что утром он увидел в своей квартире еще и Минхо… Он помнил, что он сам упросил его остаться, но часть его сознания отвергала эту концепцию, как и в принципе то, что Джисону было тяжело принять. Минхо-хен в его доме. Фырчащий, ерничащий, улыбающийся своей кошачьей ухмылкой, смотрящий своими глазами так пристально, не моргая, но совершенно не давая почувствовать себя в опасности. Под его взглядом Джисону хотелось ежиться — когда тот смотрел на него долго и прямо (ему пора было привыкнуть к тому, что лесные моргают редко, но это было странно), — но не потому, что его взгляд казался неуютным или опасным, а потому что он… Смотрел. Джисону казалось, что он видит его насквозь, каждую его косточку пересчитывает, и от этого хотелось закрыться. И Джисон думал, что это от недоверия, от того, что люди в принципе друг на друга не пялятся так пристально — черт, он правда думал, что ему неуютно просто от того, что Минхо-хен такой. Оказалось, причина не в этом. Не в хене. Она пряталась в самом Джисоне. За нецелые две недели (с ума сойти — даже двух недель не прошло, а по ощущениям — будто за плечами пронеслись месяцы) Джисон не просто узнал, а прочувствовал, что хен не опаснее игривого котенка, прилегшего к нему на колени. Не для всех, конечно. Джисон все еще помнит, как тогда, в лесу, хен выглядел как самое опасное и совершенное в мире оружие, как хищник, настоящий лесной зверь — прыткий, ловкий, сильный и безжалостный, но по отношению к нему… Он был таким заботливым и добрым. Даже когда открыто высмеивал его слабости. Все эти неуклюжести, глупые слова и мысли, уколы… Господь, как ему было неловко, когда мать брякнула при нем про уколы… Но зато он не боится воды. Хотя бы в чем-то Джисон успешнее. И все же. Все же Минхо на него смотрел, и пусть он делал это не так глубоко, как мог бы, Джисону все равно хотелось избавиться от его взгляда. В такие моменты он чувствовал себя слишком уязвимым и растерянным, таким же растерянным, каким он почувствовал себя, когда нашел хена на кухне за уборкой в его заброшенной квартире, или когда тот уложил его в кровать на ночь, и десятки других моментов, которые между ними произошли, и… Между ними. Вот, чего Джисон на самом деле боялся. Вот почему он чувствовал себя таким уязвимым. Вот почему ему хотелось провалиться на первый этаж и умереть там в конвульсиях, когда мама сказала «твой молодой человек». Джисон боялся вот этого. Он привязался к хену за это время. Правда. Это не было удивительным открытием, потому что то, что они делали, неуклонно сближало — и это было абсолютно нормально, Джисон это знал. За время поездок к границам они с хеном сблизились, как, впрочем, и с остальными соотрядниками, и Джисон искренне радовался, ощущая тепло в груди, когда видел, что их небольшой отряд становится больше, чем просто кучка людей, которых отправили по делу за три пизды от дома. На последнем выезде они шутили, смеялись вместе со всеми, и даже когда его отшили со всей работой из-за поврежденной ноги, Джисон тихо умилялся, наблюдая со стороны, как хен ворчит на кавалеристов, называя их людскими бестолочами, потому что те не могут нормально разделать рыбу, и фыркал, когда Уен — со смехом — угрожал окатить его водой из реки. Даже Чонин перестал его раздражать своим высоко вздернутым носом, а то, как он вел его из леса, раненого и контуженного после встречи с троллем — это было… Было здорово. Не считая больной ноги и чувства, что он чуть не обосрался в штаны от страха. Но он и Минхо… Та ночь в палатке на двоих казалась Джисону испытанием на прочность, посланной ему вселенной, чтобы окончательно растоптать его достоинство, потому что он не то что слышал, он чувствовал, как довольно-хищно рядом дышит лесной, и даже затылком ощущал на себе немигающий взгляд под покровом темной палатки. Джисона не смущали обстоятельства — ему не трудно разделить одну палатку на двоих с тем, с кем потребуют условия, — но в ту ночь… Джисон не спал почти до самого утра, почти не дыша под взглядом, который как ладонь сжимал всего Джисона в кулаке. Кулак не был страшным и грубым. Он не давил, не угрожал, он не вызывал отторжения и раздражения, он просто… был. Как само собой разумеющееся. Как обещание быть, наблюдать и оберегать. И был бы Джисон чуть крепче духом — он спокойно бы его принял, засыпая самым сладким сном, в самом заботливом тепле и безукоризненной защите. Но Джисон не мог. Потому что их разговоры — не только тот, что произошел за ужином, самый дурацкий и неловкий за всю его жизнь, но и другие — вертелись в его голове, наматываясь нитями на катушку, в итоге собираясь в один огромный, нелепый, кривой клубок, распирающий его голову изнутри. Как он мог не знать всего этого. Как он мог своим незнанием задеть чужие чувства. Где он был все это время, пока в это же время кто-то другой знал о нем практически все. В каком неправдоподобном мире Джисон обитал, пока реальность — та самая, настоящая, которая смотрела на него, не моргая, которая кормила его, блять, с ложки и которая спасла ему, блять, жизнь, — жила своей жизнью, не ведая, что где-то за невидимой стеной другие не видят их? А еще его мама… Боже, больше всего Джисону хотелось бы, чтобы этого утра не было. Точнее, чтобы оно было, но чтобы прошло не так: чтобы мама, изпереживавшаяся, не влетела к нему в квартиру, встав черт знает во сколько, чтобы испечь своему сыну-раздолбаю его любимый пирог, чтобы Минхо, оставшийся на ночь (Боже, он правда остался, он был у него на кухне, он перестилал ему постель, он спал в его квартире, и ушел, блять, потому, что кое-кто не смог решить эту ебучую, блять, проблему), не столкнулся с шквалом его матери без предупреждения и подготовки, чтобы ему не пришлось терпеть, пока незнакомый человек обнимает его (честно, в моменте Джисон испугался, что хен не сдержится, зашипит и полоснет ее отросшими когтями), чтобы сам Джисон не был таким нелепо-немощным, постоянно ноющим одно сплошное «ма-а-ам», потому что — честное слово — он взрослый человек, он бард, Боже милостивый, королевской полиции, он умеет быть серьезным и собранным и он может… Он может брать ответственность хотя бы за себя?! Нет, серьезно, это смешно и грустно. Все ведь можно было провернуть иначе: он мог бы поймать маму еще на пороге, обнять ее, извиниться, сказать «прости, что не сказал, но я исправлюсь и буду внимательнее относиться к твоим чувствам», он мог бы представить их с Минхо друг другу по-другому, чтобы не было вот этих молодых человеков тире сослуживцев, он мог бы просто сказать: давайте попьем кофе на кухне и все обсудим. Мама, спасибо за твою заботу, я безумно люблю твой пирог и вообще тебя. Хен, познакомься с моей мамой. Мама, познакомься с моим хеном — я не рассказывал, но по работе мы сейчас сотрудничаем с лесными, и Минхо-хен спас меня от дикого тролля, рискнув собой, и все это время обо мне заботится, и он настолько замечательный, что вам стоит узнать друг друга поближе, потому что вы оба для меня важны. Все ведь могло быть так просто. Так, сука, элементарно. Без вранья, без недопониманий, без… «Ты не будешь меня смотреть, поэтому скажу словами: я расстроен, раздражен и хочу побыть один, ладно?». Ладно. Какое, блять, ладно?.. Джисон даже сраное «ладно» ему не ответил, просто стоял, как дебил, в этом коридоре, потеряв последний шанс исправить хоть что-то во всем этом недоразумении. Он мог бы хотя бы сказать что-то перед тем, как тот вышел из квартиры — он бы не стал его удерживать, честно слово! Он не имел права, — но он мог бы сказать «хен, мне жаль, что все так вышло, и я обещаю, что подобное не повторится, и я заглажу свою вину, расплачусь за всю ту заботу, что ты мне оказывал, хен, я все сделаю для тебя-». Ладно, последнее вырвалось на эмоциях и было бы лишним. Но все же. Ну что Джисону мешало все это сделать?! Его разгильдяйство? Заспанность? Несерьезность? Его страх сделать что-то не так, поэтому он выбрал не делать ничего, самолично подталкивая этот снежок с горки, чтобы в конце концов он превратился в огромный ком проблем и вины? Его неумение решать проблемы? Его страх решать эту проблему, потому что он столкнулся с ней впервые? Что ему мешало поступить по-человечески по отношению и к маме, и к тому, кто заслуживал чего-то больше, чем странные замечания о его глазах? Они ведь красивые. Правда. Джисон не раз в них засматривался, пока не отводил взгляд, думая, что смотрит слишком долго. Чего он боялся все это время? И чего продолжал бояться, засыпая в раскуроченной постели, с больной ногой и давящим комом в груди?***
Джисон проснулся под вечер — он понял это, когда открыл глаза и взглянул в окно: отсветы уличных фонарей жглись желтым пятном о стекла, а по подоконнику бились редкие капли ленивого, но явного дождя. Наверное, его разбудил этот звук — он слышал во сне какие-то постукивания, спутавшие сюжет его сна в еще более непонятный клубок (Джисон не мог вспомнить, что ему снилось, но точно ничего приятного: его загривок взмок, пижамная кофта липла к телу, а голова ныла, распухшая, будто по ней дубасили медным тазом). Этот сон никакого облегчения не принес: Джисон чувствовал себя таким же разбитым, как и до того, как его засосало в абсурдные и сюрреалистичные миры подсознания, и он смутно помнил, что он все время где-то бегал, кого-то искал, что-то пытался выяснить… Стук, который снился ему несколько секунд назад, снова повторился, и он был громче, чем капли, бьющиеся на улице о подоконник. Джисон прислушался, напрягаясь слабым, ватным телом, и вздрогнул, когда новый стук — громкий, отчетливый — вытряхнул его из мира тяжелой дремы окончательно. Кто-то стучался в дверь. Джисон спрыгнул с кровати, тут же морщась и хныча от боли, прострелившей его ногу — нет, серьезно, обычное растяжение не должно было проходить так долго, учитывая, что его осмотрели компетентные люди и выдали лечение, — и, так же хныча, похромал в коридор. По мере приближения к двери шестеренки в его голове начинали приходить в движение, и когда он открыл дверь, то не удивился, увидев перед собой Минхо. Джисон помнил, что тот обещал вернуться вечером и принести еды. Резкий спазм сжал горло Джисона. Он действительно вернулся. Он правда — черт, — он действительно принес ему еды. — Не люблю дождь, — фыркнул Минхо, вздрагивая всем телом, будто действительно дикий кот, которого облили водой. Хен стоял в плаще-дождевике, с натянутым на голову капюшоном, держал в руках набитый пакет, прижимая его к груди — видимо, чтобы уберечь от промокания, — и… Господи. Он правда шел к нему под дождем, потому что он обещал вернуться. Если бы Джисон был чуть более слабым — или, черт знает, наоборот сильным — он бы расплакался, протягивая к нему руки, жалостливо выхаркивая что-то нечленораздельно-благодарное. Но он только дал ему пройти в квартиру, проворачивая за ним защелку двери, и помог ему — брезгливому к дождевым каплям — снять мокрый плащ-дождевик. — Хен, не замерз? — Джисон торопливо развесил дождевик на приоткрытой дверце шкафчика, чтобы дать ему обсохнуть со всех сторон; дождь, судя по шуму на улице, не был сильным, но плащ весь оказался мокрым, и у Джисона сжалось сердце при мысли, что хен шел через полгорода, чтобы добраться до него. Он быстро расправил края, удостоверившись, что так дождевик просохнет, и ринулся на кухню (так быстро, как позволяла хромающая нога), чтобы поставить чайник и подать Минхо чего-то горячего. Минхо на его вопрос не ответил, передернувшись в плечах, и Джисон насупился, доставая заварку и чашку, из которой он пил утром. Через время он пришел на кухню — Джисон не слышал шагов, но услышал голос со спины. — Я принес хлеб, ветчину, сыр, молоко… Я хотел взять мясо в лавке, но мне так не понравился ассортимент, серьезно. Я ему говорил — мясо не свежее, а он такой — свежее, только утром бегало, а я принюхиваюсь — воняет отвратительно, просто ужасно, я чуть не блеванул ему на прилавок, и он такой — либо бери, либо проваливай, и я… О. Глаза Минхо быстро моргнули, когда его — сосредоточенного на разборе продуктов и своей истории — усадили за стол, надавив на плечи, и поставили перед ним чашку. Не сразу, но Минхо поднял на Джисона удивленный взгляд — Джисон так редко видел его растерянным, что ему показалось это слишком милым, и провел ладонью ему по плечу, кивая на чашку. — Попей, согреешься. На улице такая неприятная срань. Удивление выветрилось из глаз Минхо, его вертикальный зрачок быстро, но плавно расширился, и он издал странный звук, который заставил Джисона самого удивленно вскинуть брови, но оба ничего не сказали. Минхо обхватил чашку руками, втягивая носом горячий пар — не принюхиваясь, а полноценно вдыхая, — и сделать медленный аккуратный глоток. — Вкусно, Джисони, — протянул Минхо довольно, почти урча, и Джисон неловко повел плечами, разворачиваясь спиной, чтобы налить свою порцию и скрыть то, как такое легкое принятие его заботы на него влияло. Он слышал, как за спиной хен мелкими глотками попивал чай, почти как кот, лакающий воду, и с дрожью в руках разбирался с продуктами, которые принес Минхо. Набор получился не шибко богатым, но разнообразным: в нем были овощи, несколько яблок (они пахли сладко-кисло, сочно, и Джисон поджал губы, представляя, как Минхо сам выбирал с прилавка лучшие фрукты, ориентируясь на их аромат), немного крупы и даже небольшая шоколадная плитка. Джисон хотел спросить, откуда у хена деньги на все это, но ему было и так слишком неловко от того количества внимания и заботы, которые хен неустанно ему оказывал, что он не был готов копать эту тему дальше. Он просто пообещал себе, что отплатит Минхо при первой же возможности, отведя его в любое заведение города, которое ему захочется, и накормит всем, чем он пожелает. — Как твоя нога? — подал голос Минхо, когда Джисон неловко крякнул, дотягиваясь до приборов в стороне от мойки. Кончики пальцев пару раз мазнули по рукояти ножа, прежде чем он схватил ее, натужившись, и Джисон выдохнул, перенося вес тела обратно на здоровую ногу. Врать не было смысла, но тревожить хена не хотелось, поэтому Джисон ответил просто — нормально. — Надо помазать и сменить повязку, — напомнил Минхо, и Джисон только кивнул, отрезая ломтик ветчины, в голове молясь, чтобы хен не решил сделать это самолично. У Джисона есть лимиты, и они и так уже на пределе. А хен и так делал для него слишком много. Джисон приготовил им бутерброды и поставил тарелку на стол, подтягивая табуретку, чтобы нелепо на нее плюхнуться и зашипеть от тянущего чувства. Дурацкая лодыжка отзывалась на каждое движение так, будто он потянул ее только вчера, хотя прошло уже несколько дней и ей пора было бы выздороветь. Возможно, все дело было в магических бинтах из медицинского корпуса — те намеренно усиливали ощущения, чтобы принудить больного к покою, и, может, это и было действующим методом с точки зрения прагматики, но отдавало чем-то садистским и жестоким. Ели они в тишине, прерываемой только сюрпаньем, звуками жевания и мелкой дождливой трелью за окном. — Молчишь, — заметил Минхо ровным тоном, и Джисон вздохнул, рассматривая рисунки на скатерти поверх стола. Он знал, что молчал, и знал, что таким молчанием он напрягал хена — нервировал, как он выразился тогда на миссии, — потому что ему снова приходилось разгадывать загадки и думать, что же не так с человеком. Прямолинейность Минхо не столько вводила в ступор, сколько не давала понять, что с ней делать, потому что в мире людей — в мире Джисона — люди молчали, когда не было, что сказать, и неловко обтекали эту ситуацию. Минхо не обтекал ситуацию. Он таранил ее, как войска опорную башню, пока стена не посыплется и не откроет ему свои секреты, потому что так он привык жить — прямо, четко, не изворачиваясь. Джисон подумал, что это так странно — этот контраст между ними. Верткие и гибкие, абсолютные в своей грации коты — и их непробиваемая, железнодорожная прямота. Неловкие, неповоротливые люди — и их изворотливость в том, что касалось их внутреннего. Джисон отложил надкусанный бутерброд на край тарелки и тихо вздохнул, собираясь с мыслями. — Я хочу извиниться за то, что было утром, но не знаю, как это сделать, — выдал он на одном дыхании, пока не передумал. Он протер запотевающие ладони о штанины, поерзал, продолжая прожигать взглядом скатерть, и сглотнул, услышав в ответ замершую тишину. — Мне очень неловко, что помимо того, что ты со мной возишься, тебе пришлось пережить еще и все… все вот это. Мама… Мне надо было подумать о том, что Чан-хен ей все сообщит, но я был не очень в себе и — это не оправдание, нет! я просто хочу… быть корректным; — в общем, я не подумал о том, что она может прийти меня проведать, и если бы я подумал, я бы встретил ее сам или попросил ее зайти попозже, чтобы ты не… чтобы… чтобы она не действовала тебе на нервы и… — У тебя заботливая мама. Джисон с мукой поднял глаза. Он чувствовал, как весь взмок, пока говорил, снова становясь липким и потным, и чувствовал, как у него подрагивают жилы от напряжения. Минхо смотрел на него прямо, не мигая, своими выразительными зелеными глазами (иногда Джисону казалось, что они отражают лес, но это же глупость, да? в квартире нет никакого леса, так что…), и его зрачок блестел в свете люстры, круглый, четкий — совсем не хищный, каким он бывает при свете дня. Его абсолютно кошачьи глаза были самыми человечными из всех, что Джисон видел, как бы странно это ни звучало. Потому что он смотрел ими так, будто каждое слово, каждый звук и жест, который воспроизводил Джисон — все это важно и все в его внимании. Мама. Хах. — Она немного нервная, — усмехнулся Джисон, подавляя неловкость, и взял чашку, чтобы промочить горло. Минхо не шевелился, следя за каждым его движением, и как только чашка цокнула донышком о стол, снова установил с ним прямой контакт глаза в глаза. — Ладно, она очень нервная и часто гиперопекающая, и она бывает громкой, когда разнервничается, а нервничает она часто, так что… Я стараюсь беречь ее нервы, как могу. И свои тоже. Минхо, немного помолчав и чуть нахмурив брови, склонил голову набок. — У тебя плохо получается. — Да-да, я знаю, — Джисон фыркнул, уставившись в окно. Слова хена не были чем-то неожиданным, учитывая утреннюю ситуацию, но все же слышать их было не очень приятно. — Я действительно многое ей не рассказываю, но просто потому, что знаю ее реакцию. Ты же видел, хен… Представь, что будет, если я скажу ей — не знаю — что меня отправили сопровождать конвой лесных разбойников до места заключения. Или что мне нужно уехать на месяц в столицу, потому что в городе не хватает людей, чтобы унять городские волнения. Или что старик, который крал деревенских мальчишек, оказался педофилом-серийником, или… Ну, ты просто представь, да? Она из-за растянутой лодыжки чуть с ума не сошла, а если вдруг… — Но если вдруг с тобой что-то и правда случится, а ты ей ничего не скажешь — разве ей будет от этого легче? Джисон моргнул, оборачиваясь к Минхо — тот поймал его взгляд в ту же секунду, примагничивая, и подпер подбородок рукой. Джисон не придумал, что сказать в ответ — не сформулировал предложение и мысли, и Минхо сам продолжил. — Я пытаюсь понять, — сказал он, чуть хмурясь, — ты не говоришь ей о работе, чтобы она не беспокоилась, но она беспокоится, ничего не зная о твоей работе. В итоге — ты беспокоишься, потому что она беспокоится, а она беспокоится, потому что ты беспокоишься. Так? Джисон вздохнул вместо ответа. Да — так. И да — это звучало просто кристально глупо в данной формулировке. Джисон это понимал. — Вы такие… — Минхо поморщился, — странные. Чем больше я за вами наблюдаю, тем больше в этом убеждаюсь. Вы просто… странные. — Уж какие есть, — буркнул Джисон, дотягиваясь до чайника, чтобы подлить себе и хену чая в чашки. Они снова замолчали, на этот раз просто так, без неловкости, с ощущением, что разговор продолжится сам собой. Минхо откусил бутерброд, слизывая крошки с губ. Джисон поерзал. — А твоя мама? — спросил он, аккуратно поглядывая на Минхо. Тот тут же повернул к нему голову, медленно моргнув и снова уставившись так, как таращатся коты на объект, который им интересен. — Она… не беспокоится о тебе? Вопрос был провокационным, потому что снова заступал на территорию, где Джисон был нелеп и унизителен — что-то про «кошковедение», — но Минхо на это не отреагировал как-то неправильно, дернув плечом. — Нет. Джисон моргнул. — Нет? — Нет, — повторил Минхо, откусывая бутерброд. — У нас не такие отношения, как у вас. В смысле, у меня есть мама и все такое, просто мы, — он замолчал, перестав жевать, закатив глаза и замерев в раздумьях. — Наверное, это стоит назвать «не так близки». — У вас плохие отношения? — попытался догадаться Джисон, но хен мотнул головой, придвигаясь ближе к столу — и к Джисону. — Нет. Мы просто… Ох, опять что-то пытаться словами через рот… Короче, наши семьи немного отличаются. Наверное, это как раз кошачья черта, а не человекоподобная. Детьми мы много времени проводим с родителями, но когда вырастаем — не очень много общаемся. Это нормально, — хмыкнул он, когда Джисон поменялся в лице. — Для нас. — И, — Джисон помедлил, — как часто вы общаетесь? Хен ответил не сразу. Задумался. — Примерно пару раз в год. Наверное, глаза Джисона передали весь спектр своего ахуевания, раз Минхо так искренне засмеялся. — Эй, мы не страдаем от этого! Мы просто, м-м, живем своими жизнями, — Минхо подпер голову рукой, снова медленно моргая. Он сидел, расслабившись, его тело перестало выдавать хотя бы намек на напряжение, и Джисон с удовольствием подметил, что ему нравилось, когда хен рядом с ним такой спокойный. Ему нравилось, каким собранным, всевидящим и ловким мог быть Минхо, но его расслабленность… Наверное, это можно было сравнить с обычными кошками. Те ослабляли контроль, если доверяли окружению и людям, а значит, хен тоже доверял ему. Это грело. — Мама вырастила меня, и мы все еще друг друга любим, мы просто… не особо друг к другу лезем, — дополнил Минхо, завертев головой по сторонам. Джисон не успел спросить, что он ищет, как тот выцепил с подоконника банку варенья, которую он вчера выволок с верхней полки. Он капнул варенье себе в чай прямо из банки и с вопросом взглянул на Джисона — Джисон молча придвинул ему свою чашку. Казалось, что зрачок Минхо расширился еще сильнее, когда он вливал тягучее варенье ему в чай. — Нам важно личное пространство, так что мы соблюдаем дистанцию. Конечно, с детьми это не так — пока ребенок еще не может о себе позаботиться, родители с ним круглосуточно, но обычно это заканчивается в средних классах школы, а дальше семьи стараются разъехаться, чтобы друг другу не мешать. Но, само собой, если кто-то соскучится, он всегда может прийти к родне. Это тоже нормально. Просто… есть мера. Джисон размешал варенье в чашке и глотнул — теплая сладкая жидкость нежно разогрела его горло, делая вечер в квартире еще уютнее на фоне барабанящего о стекло дождя. Погода испортилась, на улице поднялся ветер, и Джисон выглянул в окно, чтобы разглядеть влажную темноту. Ничего особо приятного. Джисон радовался, что они не там. — Расскажи о маме, — попросил Джисон, возвращаясь взглядом к Минхо. Тот сидел, неотрывно смотря на него все это время, и Джисон спохватился. — Если это, э-э, не нарушает личное пространство. Минхо хмыкнул. Зеленая поволока его глаз затуманилась, он лениво моргнул одним глазом — забавное зрелище — и ленно улыбнулся. — Маму зовут Исыль, она красивая и умная кошка, — в его голосе слышалось разморенное довольство, было видно, что он говорил о матери если не с хвастовством, то с гордостью. — В молодости она была разведчицей, но после беременности… — Что значит «разведчицей», хен? — О, разведчицы — это гарнизоны, базирующийся вдоль границ территорий. Такая воинская структура. Как ваши человечьи погранпосты. Она заступила на службу сразу после Второго раздела земель и… — Второго раздела? — Джисон икнул. Ему было неловко столько перебивать, но он правда не понимал деталей. — Подожди, хен, сколько твоей маме лет?.. Лицо Минхо из расслабленного медленно, но верно переменило эмоции, став настороженным. Он выпрямился, расправив плечи. Его глаза чуть сузились. — Сейчас снова почувствуешь себя неловко, Джисони. Джисон оторопело кивнул. Он уже чувствовал себя дураком, и понимал, что будет чувствовать себя дураком еще больше, но… Второй раздел земель был лет… сто двадцать назад?.. Минхо выдохнул через нос, прочищая горло. — Моей маме — чуть за сотню, мне — шестьдесят три года. Если считать человечьим времяисчислением. О. О… — Дыши, Джисони, — мягко, но уверенно произнес Минхо, и Джисон почувствовал, как неуклюже уезжает со стула куда-то под стол. — Лесные в среднем живут по две-три сотни, долгожители дотягивают до половины тысячелетия. Таких стариков немного, но они есть. Чаще всего они заседают в Совете, потому что их опыт важен в политике, но они очень брюзгливые и слушать их — сплошное утомление, так что… Джисони, ты со мной? Джисон? Джисон дернулся, промаргиваясь, и удивленно уставился на Минхо, будто не ожидал, что он вообще окажется с ним в одном пространстве. Хен положил руку ему на колено, пригибаясь ближе, внимательно глядя в глаза — на этот раз его зрачки были такими огромными, что затопили почти всю радужку, придавая тому какой-то сюрреалистичный вид. Джисон кашлянул, подбирая себя на стуле, и уселся ровно. Да. Точно. Три сотни. Минхо — шестьдесят три года. Подумаешь. — Это не так много, на самом деле, — мягко проворковал Минхо, совсем не облегчая ситуацию, и встал из-за стола, заботливо убирая грязную посуду и доставая вишневый пирог из холодильного шкафа. Не то чтобы Джисону было плохо, но он почувствовал себя несколько прибитым. — Если сравнивать наши и ваши критерии — мне где-то… между двадцатью и тридцатью. Мне сложно сказать сходу. Джисон не знал, что ему ответить. Молодо выглядишь, хен? Хорошо сохранился? Шестьдесят три года. Его матери пятьдесят четыре только исполнится зимой. А тут — шестьдесят три… Джисон почувствовал себя совсем молокососом со своими двадцатью пятью годами. — А в чем вы… исчисляете свой возраст? — Джисон следил за тем, как Минхо рыскает по его кухонным шкафчикам, даже не пытаясь его одернуть. Наконец, он нашел то, что искал — старая сковородка, которую Джисону было лень отмывать от нагара, поставилась на плиту, и хен переложил в нее пирог, чтобы немного его подогреть. — Вы же не считаете свой возраст в человечьих годах, верно? У вас есть своя система? — Есть, — согласился Минхо, орудуя над плитой. — Мы считаем возраст полными затмениями солнца. Это примерно один к двум — к вашей системе, но сравнивать сложно, затмения неровно укладываются в ваш календарь. У меня двадцать девять затмений. У моей мамы — шестьдесят шесть, а отца — семьдесят. Двадцать девять. Ну, это число звучало хотя бы не так страшно. Не то чтобы Джисон боялся больших чисел, но просто… В общем, похуй. — Я не буду спрашивать это на экзамене, Джисони, — ехидно протянул Минхо, заглядывая через плечо. Джисон не сразу понял, о чем тот говорит, но сразу же застонал, вспоминая сраное «кошковедение». — Не забивай голову цифрами, лучше скажи, сколько пирога тебе положить. Джисон жевал пирог, щедро смазанный сливочным кремом (Минхо не пожалел, набухивая ему целую горку ложкой), и усиленно осмысливал новую информацию. За последние пару недель (с ума сойти, пару недель; у Джисона за это время мир перевернулся раз десять с ног на голову, а прошла всего пара недель) он уверился в том, что многого не знает о мире, в котором живет, и понял, что такое слепое однобокое неведение ему не нравится. И раз уж вселенная дала ему шанс это исправить — что ж, он с радостью им воспользуется. Пусть это и будет унизительно и неловко. За пирогом Джисон расспрашивал его обо всем, что приходило в голову: он помнил, что хен рассказывал об их городах в прошлый раз, о том, что у них есть система образования, что есть социальная структура, но ему было мало того, что он представлял в своей голове. Не хватало столько маленьких кусочков, чтобы собрать воедино это новое, более глубокое видение мира, и каждый такой кусочек Минхо вежливо ему подсовывал, отвечая на все вопросы, которые задавал ему Джисон. Джисон спрашивал его о праздниках, которые они отмечают, о религиях, о языках. Спрашивал, какие мифы и легенды существуют в их обществе, и насколько они склонны в них верить и верит ли сам Минхо. Отличаются ли коты северных земель от котов южных, как проходят (и проходят ли вообще) знаменательные события — свадьбы, похороны, рождение ребенка. Берет ли лесных алкоголь — этот вопрос был глупым, он просто всплыл после обсуждения их застолий в честь затмений и Темной Ночи (мы любим ночь, Джисони, для нас темнота — не проблема. Самую долгую ночь в году мы гуляем и празднуем). — Ваш алкоголь — нет, — усмехнулся Минхо, поднося кусок пирога к Джисону; тот послушно открыл рот, перемазываясь в креме, и во все глаза смотрел на Минхо, который рассказывал ему столько нового, невероятного и увлекающего, что Джисон не мог наслушаться. — Слишком слабый. Наш — да. Он крепче. Но вам он противопоказан. Вы не выживете после такой попойки. Джисон прожевал тесто с начинкой — серьезно, он должен будет расцеловать маме руки, — и, все еще с набитыми щеками, спросил: — Сколько оборотов? — От сорока до ста тридцати, — спокойно ответил Минхо, протирая салфеткой Джисону уголок рта. Джисон в момент так ахуел, что даже не застеснялся от подобного жеста заботы и привязанности. — Сорок — это так, чуть-чуть посидеть. Этим обычно подростки балуются. Ваши настойки, кстати, провозят к нам контрабандой — мелкие от нее в восторге. Я как-то проебался, не избавился от запаха — мама так нашипела… Серьезно, я еще три дня боялся к ней подходить. Мне тогда было всего двенадцать полных затмений. Джисон пересчитал свои пальцы. Двенадцать полных затмений — это… — Это пиздюшачество, Джисони, — хмыкнул Минхо. — Не забивай голову. Я был подростком, и мне влетело за то, что я вел себя по-подростковому. Минхо снова устроился у мойки, намывая посуду, что-то мыча себе под нос. Джисон снова попытался сосчитать на пальцах. Десять затмений, двадцать… Двадцать лет, двадцать пять… — Серьезно, прекрати считать, — донеслось фырканье из-за спины, и Джисон обернулся — хен все еще стоял спиной к нему, споласкивая тарелки. Джисон нахмурился. Он не мог его видеть. Откуда он… — Ты забрался ко мне в голову, хен? — Что? — Минхо обернулся к нему в ответ и нахмурился. — Нет, конечно. Ты бы почувствовал. Просто бормочешь себе под нос. Я слышу. Джисон насуплено отвернулся обратно к столу. Эти кошачьи примочки немного нервировали — он будто все время был на виду, даже когда на него не смотрели, но, с другой стороны, хен ведь не делал это специально, он просто… Ну, он так жил. Нельзя его за это винить. Что делать, если у тебя от рождения такие чувствительные глаза, уши и вообще все органы восприятия. — А еще я чувствую, как ты копошишься и поджимаешь ногу, — как бы между делом добавил Минхо, и Джисон замер, стараясь не шевелиться и вообще не дышать, чтобы исчезнуть с чужих радаров. Шум воды в мойке затих, посуда со звоном вернулась на свое место, и Минхо подошел к нему, смотря сверху вниз. — Пора поменять повязку. — Пожалуйста, не говори, что ты и это собрался делать сам. — Хорошо. Помолчу. Все, как ты любишь. Джисон ворчал все то время, что ему помогали доковылять до спальни, усесться на кровать и вытянуть ногу. Минхо действовал аккуратно, почти не касаясь его лодыжки, но от каждого случайного прикосновения у Джисона по коже бежали мурашки, которые он не был в силах скрыть. Впрочем, Минхо на это никак не реагировал, преспокойно занимаясь своим делом. Концентрации и спокойствия ему было не занимать. День, утро которого началось так сумасбродно и странно, подходил к концу, и когда разговоры закончились (Джисони, я не могу столько разговаривать. Хочешь — сам посмотри. Правда, у меня уже болит язык. Давай продолжим «кошковедение» завтра), и причин оставаться рядом уже не оставалось, Джисон с опаской поглядывал за окно, в котором была ночь, холод и разыгравшийся ливень. Джисон поймал Минхо за тем, как тот с отвращением смотрит на капли воды, стекающие по стеклу, и заговорил первым. — Если хочешь — оставайся, — Джисон прочистил горло, чтобы звучать спокойнее и более убедительно. Он и так у хена на ладони, и лишний раз свое волнение демонстрировать не хотелось. — Я не буду против, вернее, я буду рад, то есть, будет здорово, если ты… Короче, там же дождь. И все мокрое. И противное. Тебе незачем мокнуть еще раз. Минхо перевел взгляд с окна на него, склонив голову и промолчав. Он смотрел так, что Джисону снова показалось, будто ему пересчитали все косточки, пока он вот такой — в пижаме, лохматый, с перевязанной ногой, абсолютно глупый в совершенно базовых для хена вещах, не знающий практически ничего о его жизни, а еще молодой, неопытный, бедовый и… Минхо довольно хмыкнул, быстро задернув шторы и почти вспрыгнув к Джисону на кровать — Джисон от этого подпрыгнул, поджав ноги и айкнув от боли в лодыжке (гребаные магические бинты), — и с каким-то совершенно удовлетворенным звуком вытянулся на животе, вжимаясь лицом во вторую половину кровати. — Как же ты долго собирался предложить, — Минхо промурчал, с наслаждением потираясь лицом о подушку, жмурясь и выгибаясь в спине. Джисон вцепился пальцами в одеяло, чувствуя собственный жар тела — наверное, у него даже уши покраснели от того, как он разогрелся, потому что он не ожидал, что Минхо просто заберется на его кровать, и не предполагал, что Минхо вообще может вести себя так (как разморенный, довольный, счастливый котяра). Тем не менее, все было так, как было: Минхо валялся в его кровати, будто это было для него самым естественным процессом, и урчал, вытягивая мышцы тела после долгого дня. Вообще-то, Джисон не мог сказать, что эта ситуация была ему неприятна; наоборот, что-то внутри него визгливо запищало от восторга при виде такого дурацкого, раздобренного Минхо, нежащегося практически у него под боком, но этот писк был таким тоненьким на фоне огромного, массивного и трубящего сиреной воя, что почти пропадал и не был слышен. Это был даже не вопль — это был тяжелый, громоздкий звук тромбона в его голове, по ощущениям сродни роялю, упавшего из окна на голову. Минхо в его постели. И — судя по его совершенно счастливому, умиротворенному и довольному лицу — тот даже и не помышлял менять заданную концепцию существования. Джисон думал, что хен снова уйдет спать на диван в гостиную. Минхо думал определенно не так. То, каким внезапно свободным в своем поведении и повадках стал Минхо, делало с Джисоном страшные вещи, и он сидел без движения, мечась в своей голове между двумя диаметрально противоположными точками, не зная, что ему, блять, делать, говорить и думать. Наконец, навозившись, Минхо вжался щекой в подушку, повернув голову к Джисону, и лениво прикрыл веки, улыбаясь донельзя довольно и ехидно. — Ты думаешь почти что вслух, — елейно протянул он, закрывая глаза, а после тихонько вздохнул — не тяжело, а в окончательном расслаблении. — Ложись спать, Джисони. Успеешь еще надуматься. Джисон, насильно утихомирив панику в груди, завозился в кровати, натягивая одеяло до самого подбородка и укладываясь на подушку, стараясь сохранить между их телами комфортную для себя дистанцию. Он знал, что хен прекрасно видит его скованность, и знал, что он ничего не собирается с этим делать, только забавляясь с такого глупого — на его взгляд — человеческого поведения, и Джисон на это совершенно не злился. Он просто принял для себя, что Минхо — такой, и ему просто нужно быть чуть ехидным, довольным и разморенным чужим беспокойством. И, наверное, это справедливо, учитывая то, сколько сам Минхо принимал в Джисоне — совершенно глупого, непонятного и другого, начиная его «глупым» молчанием, когда хотелось что-то сказать, заканчивая его неуклюжестью во всем, что он делал. Поэтому Джисон погасил торшер у кровати, заворачиваясь в одеяло — ощущение прогнутого матраса со стороны было странным чувством, но совсем не неприятным, просто непривычным и другим, — и повернулся набок, подставляя — он чувствовал — цепкому взгляду свою скрюченную, незащищенную спину. И то ли из-за дождя, то из-за тепла его собственной, домашней постели, то ли еще по каким-то причинам, которые Джисон не осознавал, он быстро уснул, с ощущением того, как за ним тихо, спокойно — и совершенно безопасно — наблюдают.
