📜
17 декабря 2025 г., 03:17
***
Нога Джисона выздоравливала еще три дня, и все эти три дня он находился под пристальным наблюдением. Можно было бы дополнить «врачей», но нет. Наблюдал за ним Минхо-хен. Разговора о том, что Минхо практически поселится у Джисона в квартире на время его выздоровления, не было, как и не было вопросов типа «ты останешься?» или «нужно ли мне уйти?». Джисон просыпался по утрам от звуков возни на кухне, завтракал приготовленным для него омлетом с кофе и вечером находил себя в кровати, сытого, теплого и довольного, потому что сложно быть недовольным, когда тебе приносят чай в постель, обмазывают больную лодыжку мазью и развлекают смешными историями. Три дня пролетели так быстро, будто их и не было, и Джисон даже не мог искренне порадоваться вернувшемуся здоровью и возможности самому подняться по лестнице, потому что в тот день, когда они с Минхо снова вернулись в медицинский корпус, врач снял с него магические бинты и расписался в листке нетрудоспособности, объявив, что теперь Хан Джисон полностью дееспособен и может возвращаться к своим должностным обязанностям. Работа Джисона не пугала, ему нравилось быть бардом королевской полиции, да и дома он, в общем-то, належался с лихвой. Расстраивало другое. То, что у него закончились причины наслаждаться неустанной опекой лесного. За эти три дня хен покидал его всего несколько раз — чтобы докупить продуктов и посидеть с котятами (я ненадолго, Джисони, ты справишься без меня? Я быстро, обещаю. Эй, не расстраивайся. Я вернусь через пару часов). На второй день хен вернулся не один, а в компании Чанбина и Сынмина, которые захотели навестить сослуживца и друга и проведать его здоровье, притащив с собой немного гостинцев и лекарств. И хотя Джисон был искренне рад их визиту, потому что вместе с гостинцами они принесли ему болтовню, новости и смех (по правде, в четырех стенах Джисону было непривычно и странно; он правда хотел поскорее поправиться и встать в строй к другим), но все же… Джисон то и дело косился в коридор, где исчез Минхо, как только друзья переступили порог. Он время от времени заходил в комнату, даже ответил на странную шутку Чанбина про «кота и мышку в клетке» (почему одна? их тут три), но все же предпочитал держаться обособленно, незаметно, но неизменно следя за ними на расстоянии. Джисону сложно было объяснить, но он нутром чувствовал, что хен был напряжен и сконцентрирован. Он не мог найти этому четкие доказательства, потому что, когда друзья захотели чай, тот сам вызвался поставить чайник, и даже помыл за ними кружки после ухода, но Джисон просто замечал, что тому некомфортно. Чтобы не ломать голову и не накручивать себя еще больше, он спросил напрямую после их ухода, и Минхо просто фыркнул: — Не привык к чужакам на своей территории. На своей территории. Наверное, это не должно было ощущаться так приятно, но это было так. Хен считал квартиру Джисона — его вещи, его пространство — своей территорией. Абсолютно кошачий и точно не человеческий инстинкт. Впрочем, это не помешало хену собрать свои вещи и вернуться в свою комнату в здании администрации после того, как врач подтвердил выздоровление Джисона. От этого на груди скреблись кошки. Ха-ха. Все очень стремительно возвращалось на круги своя. Уже на следующий день их отряд снова собрался на планерку, где Чонин провел инструктаж, в подробностях расписал их следующий маршрут (который подозрительно хорошо обходил стороной все лесные территории и пролегал в основном по проторенным дорогам), а после — как обычно рано — они должны были выдвинуться на свою следующую миссию. Вечером, в этот день перед отъездом, Чан попросил Джисона зайти к нему в кабинет. Одного. В нем было очень тихо и странно. — Рад, что ты поправился, — он начал издалека, неотрывно смотря на Джисона, и ему захотелось поежиться от такого странного, непонятного чувства, будто его вызвали на ковер к руководству. Не то чтобы это было не так — Чан был его непосредственным начальником, — но все же их общение, начавшееся задолго до того, как оба они стали служащими королевской полиции, протекало… немного в другом русле. Джисон поерзал, теребя руки, и прочистил горло. — Ты что-то хотел сказать. Не вопрос, утверждение. Джисон не мог не заметить эту атмосферу субординации и повисшего напряжения, и она действовала ему на нервы. Хотелось поскорее выяснить, в чем дело, и расставить точки над «и», если вообще было, что расставлять. Судя по взгляду Чана — было. Джисон панически соображал в своей голове, где и как он успел напортачить, но Чан тихо вздохнул, поведя плечами. Наконец, он облачил витавшую в воздухе проблему в словесную форму. — Я говорил с Паком, — сказал он прямо, — и он согласился снять тебя с отработки «наказания» и задачи по барьерам, так что ты можешь вернуться к своим обычным обязанностям. Я утвердил списки на неделю — возьмешь лист на проходной — и включил тебя в расписание патрулей и дежурств. Во вторник будет пересменка, я обещал выходной Уджину, так что… — Ты сделал что? Джисону казалось, что в комнате резко затопила невидимая печь, а потом подул северный ветер — так быстро его кинуло сначала в жар, потом в холод, сводя кончики пальцев на подлокотниках. Его чувствительное к температурам тело отозвалось потом и мурашками по загривку, а ноги заледенели, и хотя Джисон понимал, что в кабинете все было так же, как и несколько минут назад, ощущения не поменялись. — Говорю же, поговорил с Паком, — хмыкнул Чан, отпивая свой остывший чай из заляпанной кружки с коричневыми разводами по бортику; эту кружку они с сослуживцами подарили начальнику на профессиональный праздник — это было года три назад — и с тех пор Чан с ней не расставался. Даже вопреки дурацкой надписи «ЛУЧШИЙ ПАПА» на блестящем керамическом боку. Чан поставил кружку на место — среди бумаг, отчетов и записок — и прочистил горло. — На самом деле, твоя травма очень помогла в этом вопросе, потому что у меня наконец-то появились козыри в рукаве, — он говорил спокойно, даже с некоторым облегчением, прямо и как само разумеющееся, пока Джисон спешно пытался догнать своим растерявшимся мозгом все, что он слышал. — Раньше мне нечем было крыть его приказы, но теперь все по-другому, — Чан с довольной ухмылкой посмотрел Джисону в глаза, почти победно, так, будто делил с ним момент триумфа, и подмигнул. — Я тебя отмазал, Джисон. Можно выдыхать. Джисон выдохнул. Не потому, что ему об этом сказал Чан, и не потому, что испытал облегчение, а потому, что слишком долго держал дыхание запертым в легких, не веря во все, что происходит, и отказываясь это принимать. В смысле — его сняли с отработки? В смысле — к обычным обязанностям?.. Все слова застряли у него поперек гортани, Джисон не мог их выговорить, даже сформулировать, потому что все мысли разбегались в его голове, нагоняя и перегоняя друг друга даже до того, как предыдущая успевала прозвучать до конца. Он просто продолжал сидеть в кресле, застыв одним комком напряжения, и следил за Чаном, который поднялся, чтобы переложить листы со стола в стопку и убрать их в шкаф. Он стоял к нему спиной, когда продолжил. — Не слышу радостных воплей, — хмыкнул Бан Чан, и Джисон сглотнул. — Что такое? Не веришь своему счастью? Да ладно, я бы не говорил тебе, если бы это не было утверждено. Ты же знаешь, я не делаю того, в чем не уверен, а я уверен, потому что Пак лично подписал мне документы о твоем переводе из отряда в штатное расписание. Так что давай, выдыхай, Джисон. Все позади. Больше никаких трясок в седле по бездорожью и ночевок в одном лесу с троллями. Никаких ночевок в лесу. Никаких трясок по бездорожью. Никаких выездов и барьеров. Никакого Минхо. — А хен? — Джисон дернулся в кресле, прочищая горло и выпрямляя спину. Он подался вперед, неотрывно следя за Чаном, который медленно к нему обернулся, вскинув брови, и удивленно на него посмотрел. — Хен тоже снят с наказания? Ты говорил с Паком об этом? Его отпустят домой? Несколько секунд висела тишина, и Джисон не моргал все то время, пока Чан сам не отвел взгляд, растерянно промычав: — М-м, мы не обсуждали с Паком Минхо, но… Он вздохнул. Вздох пробил Джисону подкорку. — Я не думаю, что его отпустят домой, Пак слишком упрямый в некоторых вопросах, — Чан дернул плечом, поджимая губы, всем своим видом давая понять, что в некоторых вещах он бессилен. — По крайней мере, о нем речи не шло. Я обсуждал твое отстранение от задания, потому что твоя работа в моей компетенции и, в общем-то, ты мой подчиненный, и я несу за тебя ответственность, и ты получил травму, находясь вне моих полномочий, так что… — Хен, — голос Джисона дрогнул. — Не надо… Брови начальника полиции резко взлетели вверх, и Джисон тоже поднялся с кресла, теребя растерянные руки. Язык растерянно перекатывался во рту. — В смысле… Спасибо, что впрягся за меня, я очень ценю твою заботу, но… Я не против продолжить работу в отряде с кавалерией, мне не сложно, я, правда, привык, так что… Завтра утром снова выезд и… — Джисон, — лицо Чана снова изменилось — вздернутые в удивлении брови опустились, хмуря лицо, и голос Чана спустился на октаву. — Ты не поедешь. Они снова замолчали, молча смотря друг другу в глаза, и тишина в этот раз оказалось тяжелой, давящей и неправильной. Джисону вообще все в этой ситуации казалось неправильным. Абсурдным. Глупым. Все — начиная тем, как внутри него разлилось раздражением с примесью какого-то непонятного страха, заканчивая тем, как Чан молча и строго на него смотрел. — Но, хен, я… — Отставить, Хан Джисон, — сухо приказал Чан, смухортившись, и сел обратно в свое кресло. Джисон так и остался стоять, теребя заусенец на большом пальце — тот наверняка закровит от того, как он его дергает, — наблюдая, как Чан раскладывает перед собой листы. На Джисона он не смотрел. — Не понимаю, какая муха тебя укусила. Ты же так не хотел ездить на эти задания, так упирался, устроил такую истерику на собрании с Паком — а сейчас, когда у меня на столе подписанный приказ лежит — вдруг «не против», — он поднял на Джисона взгляд, и хоть он смотрел на него снизу вверх, Джисон показался себе совсем маленьким под этим прищуром. — Приказы не обсуждаются, Джисон, и уже поздно что-то менять. Дело сделано. Джисон не ответил. Он просто продолжал пялиться на Чана, не понимая, что вообще происходит в его жизни все последние несколько недель, и почему все постоянно выходит из-под его контроля. Работа. Здоровье. Мама. Отношения с руководством. Минхо. — Хен не справится один, — вырвалось у Джисона то, что ему хотелось оставить внутри, но было поздно; Чан поднял на него глаза, оторвавшись от бумаг, и выгнул бровь. Джисон спохватился: — Нет, конечно, Минхо-хен справится, он сильный, умный, храбрый, я просто имею в виду, что… что ему будет… сложно, м-м, и не очень комфортно, и он… Джисон резко выдохнул, аккуратно подходя к столу и дотрагиваясь до столешницы кончиками пальцев. — Ты же знаешь, хен, он лесной, — Джисон наконец обрел власть над своим голосом и заговорил тверже. — Ему тяжело долго находиться с людьми, он многого не понимает и его во многом не понимают, и, хотя в последнее время коммуникация в отряде улучшилась, некоторые все равно… Он запнулся, не зная, как подобрать нужные слова. Все это время Чан молча слушал его. Отчаянная нужда выразить свое беспокойство взяла вверх, и Джисон опал в плечах, говоря прямо и честно. — Чан, он сойдет с ними с ума. Чонин еще держит дистанцию — знает, когда нужно заткнуться, или когда наоборот надо что-то спросить, — но другие… — А ты давно ему нянькой нанялся? — хмуро оборвал Чан. — Или переводчиком? — Я не нянька и не переводчик! — Джисон хлопнул ладонью по столу — он знал, что это жест капризный и инфантильный, но непонимание и несправедливость жгли его обидой. — Я просто лучше понимаю его, я знаю, что для него приемлемо, а где проходят его границы, и я знаю, что… Когда он жил у меня, то он… — Он у тебя жил? — с неверящей ухмылкой переспросил Чан, и Джисон осекся. — Когда это вы успели съехаться? Хотя не отвечай, это все равно не мое дело. В любом случае, его жизнь — не твое дело, и он вполне может… — Это мое дело, хен! Еще один шлепок по столу — капризный, громкий, неуместный — рассек тишину, а после она снова сгустилась между ними давящей плотностью. Чан молча поджимал губы, смотря хмуро и с упреком, и Джисону хотелось разораться от того, что все, что он делает, просто портит. Он вдохнул и выдохнул, успокаиваясь и подтягивая к себе жгущую от шлепка ладонь. Заговорил спокойнее. — Пожалуйста, хен, давай решим эту проблему, — Джисон выпрямился, взгляд начальника полиции неотрывно следовал за ним. — Я понимаю, что доставляю проблемы, понимаю, что веду себя по-дурацки, сначала говоря одно, потом — другое, но сейчас это правда важно, потому что это касается не только меня, но и еще одного человека, и… — Не человека, Джисон, — сказал Чан так, будто ставил точку в их споре, но Джисон упрямо нахмурился. — Какая разница? — его голос снова начал нервно взвиваться, и Джисон насильно заставил его вернуться в нужный тон. — Хорошо, еще одного не человека, я просто говорю о том, что… — Джисон. Хватит. На этот раз Чан действительно поставил точку, взявшись за перо, чтобы продолжить работу над бумагами — их на столе лежало хоть отбавляй, целые стопки макулатуры. Джисон открыл рот, чтобы возразить — ему было что возразить, он знал, что может предоставить какие-то аргументы, воззвать к рациональности и достучаться до Чана — до его начальника, его друга, — но Чан, хмуро расчерчив бумагу своей подписью, ударил на опережение. — Приказ подписан. Точка. Обсуждать больше нечего. И даже если бы я хотел — а я не хочу — я бы не смог это исправить. Бумаги зашуршали в своем привычном ритме. Этот звук вообще был основным в кабинете начальника полиции, Джисон привык к нему, он даже его успокаивал, звуча рутинно, спокойно и фоново. Так звучал кабинет Чана примерно всегда — кроме тех моментов, когда он вырубался прямо на столе поверх своих бумажек, — и Джисон всегда знал, что найдет своего хена в кабинете именно в такой атмосфере — в шорохе страниц, скрипе кончика пера по пергаменту, в тишине рабочих будней. В спокойствии и доверчивой тишине. В этот раз бумаги шуршали не так, как Джисон привык, они раздражали. Раздражали тем, что стали будто бы стеной между ним и пониманием, будто они разделяли его и Чана на разные концы планеты, будто из-за них — из-за того, как они шуршат, как трется о них кончик пера, как чернила оставляют на них витиеватый черный след — все и замкнулось. Абсолютно по-дурацки, глупо и неправильно. Несправедливо и тупо. Блядски хуево. — Свободен, — отстраненно бросил Чан, даже не подняв глаз. На это кулаки Джисона сжались. — Расписание заберешь на входе, Уджин во вторник уходит на выходной, ты- — Я не выйду, — оборвал Джисон, и перо застыло над бумагой, размазывая чернила в кляксу. Чан медленно, очень медленно поднял на него глаза. — Повтори. — Я не выйду на пересменку, — твердо повторил Джисон, расправляя плечи. Его голос перестал срываться, Джисон просто понял, что у него нет другого выхода, кроме как идти напролом, и он пойдет, если от него это требуется. — Завтра отряд выдвигается в пять утра, и я поеду с ним, даже если по бумагам не числюсь как его участник. Джисон видел, как напряглись челюсти Чана, и чувствовал, как собственные давят друг на друга до боли в скулах. Они оба так и стояли — сидели, стояли, без разницы, — и прожигали друг друга взглядом. Чан оборвал молчание первым. — Ты ослушаешься приказа, Хан Джисон. — Я знаю, — ответил он в тон. — Моего приказа. Желваки под кожей начальника вздулись. — Для тебя это шутки? — прошипел начальник, сжимая перо в руке — Джисон взглянул на него, ожидая, когда же оно сломается под напором. Пока держалось. — Это не игра, Джисон, это работа, и твоя обязанность — следовать своим должностным инструкциям, и эти инструкции требуют от тебя подчинения и согласия, иначе… — Иначе что? Тон разговора набирал обороты. — Тебя уволят. Джисон сощурился. Сглотнул, но сощурился. И процедил сквозь зубы. — Ну так уволь. — Ты вообще слышишь себя? — Чан неверяще усмехнулся, качая головой — его лицо разгладилось, став таким, что было понятно — Чан тоже в абсурде. — Что с тобой, Джисон? Ты об стенку расшибешься, только бы было по-твоему? Ради чего? Ради какого-то чужака, который здесь проездом? Тебе две недели глазки построили и на ушко помурчали, и ты готов ради него рискнуть должностью, которую годами из нихуя вытачивал? Серьезно? Казалось, еще немного — и Чан вовсе рассмеется, совсем не весело, почти истерично непонимающе. Джисон выслушал его молча, выпрямив в спину — и хоть его ковырнули слова хена, а две недели и намеки на кокетство резанули его по груди — выслушал его до конца, твердо стоя на своих двоих. Он медленно помотал головой, не отводя взгляда. — Нет, хен, — спокойно ответил Джисон, и лицо Чана разгладилось в непонимании. — Не ради какого-то чужака. А потому, что я считаю, что это правильно — быть человеком по отношению к тем, кто относится к тебе по-человечески. Чан не ответил. Он еще несколько секунд смотрел Джисону в глаза — Джисон видел, как тот пытается что-то выискать в нем, вытащить и понять, но у него не получалось — и он глубоко вздохнул, смыкая веки и прикрывая их рукой. Чан уставше облокотился на стол, опав в плечах, и Джисон почувствовал, как струна напряжения и агрессии, прошившая его насквозь от макушки до пят, наконец начала ослабевать. — Он спасал меня. Заботился обо мне. На заданиях. Дома. Он, — Джисон остановился, подбирая нужное слово, — пытается меня понять, не только меня — всех нас. На чужой территории, вдали от дома, где все привычно и знакомо, где он свой среди своих… Он уважает нас, Чан, хотя мы для него чужие. Он делает все, чтобы относиться к нам на равных, хоть ему многое кажется глупым и нелепым. Он не человек, хен, но поступает человечнее, чем многие из нас. Хотя никто его об этом не просил. И ты сам это видел. Чан снова промолчал, только выпотрошенно вздохнул. Его плечи ссутулились, губы поджались. В итоге — он тихо ответил. — Терпеть не могу, когда ты давишь мне на жалость. Джисон помотал головой. Улыбнулся грустно. — Не в этот раз, хен. Просто говорю правду. Чан обессиленно откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Его кадык дернулся, потом он снова вздохнул — Джисон нервно смочил пересохшие губы — и отрешенно ответил. — И это все равно не отменяет приказа свыше. Тишина. — Джисон, я не могу отменить уже вынесенное решение, я не вредничаю и не упираюсь, черт, у меня есть сердце, ты же знаешь… — Я знаю, хен. Я лучше всех знаю. — Но я не могу повлиять, ну?! — Чан прикрикнул, врезаясь локтями в стол и роняя голову на руки, закапываясь пальцами в волосы. — Разговаривать с Паком бесполезно, он, блять, непробиваемый! Он тупой, противныйстарыйуебок со своими тупымисранымипринципами, и у меня нет юридических рычагов, чтобы на него повлиять! Я не могу — понимаешь? Не-мо-гу! — потребовать от него, чтобы он отпустил Минхо, потому что у Минхо есть свое руководство, и оно распорядилось им в согласии с Паком! Что я, блять, могу сделать?! Сказать ему — отпустите, пожалуйста, потому что ему среди людей «нИкАмФоРтНа»?! Джисон поджимал губы все то время, что Чан срывался на крик, выплескивая эмоции, потому что знал, что эта вспышка была не контролируемой и страшной. Чан редко — очень редко в их жизни — выходил из себя, демонстрируя пример прагматизма, сосредоточенности и ответственности, и то, как он орал, комкая в пальцах в волосы — это было практически криком о том, что он на грани. Он не хотел — конечно, он не хотел — усугублять ситуацию. Джисон как никто другой знал, какой Чан на самом деле добрый и отзывчивый человек. Он гнул собственные принципы, пытаясь помочь другим, и из шкуры вон лез, чтобы все сделать правильно — для всех правильно. Так, чтобы никого не оставить в обиде, чтобы все было справедливо, чтобы тот, кому нужна помощь, ее получил, а тот, кто заслужил наказание, его — справедливо — понес. Но Чан никогда не кричал. Не в их жизни. Последний раз, когда такое было — Джисон помнил — случилось три года назад, когда один из их отряда не вернулся с задания. Это было плохое время. В королевстве произошел всплеск преступности из-за миграционных волнений, и во время беспорядков на площади погиб один из их товарищей. Они не были друзьями, но знали его в лицо, разговаривали с ним, шутили, вместе несли службу. Чан еще не был начальником королевской полиции, был просто старшим лейтенантом, и тогда, казалось, он чуть не съехал с катушек, потому что тот человек был в его отряде. Джисон знал, что Чан винил в этом себя, хотя и понимал, что ничего не мог с этим поделать. Такая у них работа — жить с риском. Они все знали, на что шли, давая присягу. И все же — это был последний раз, когда Джисон слышал, как Чан повышал голос. Сейчас случился второй с того времени. — Я не прошу тебя говорить с Паком, — тихо ответил Джисон, теребя рукав своей рубашки. — Я знаю, что он не согласится, я знаю, что он мудак, который точит на тебя клык и на нашу структуру в целом, я просто… — он набрал воздуха в легкие. — Просто прошу понять меня, ладно? И не злиться. — Что от этого изменится? — Чан страдальчески простонал. Он провел руками по волосам, прочесывая их назад. — Я понимаю тебя, черт, Джисон, я не тупой, я знаю, что для тебя это важно, и мне, блять, жаль, что я не могу повлиять на ситуацию, мне жаль Минхо, потому что он классный, хороший парень… Он принес мне обед недавно, знаешь? — Чан со смешком поднял глаза. — Просто зашел — и положил еду перед носом. Без «привет», без «пока». Без просьбы. Ты думаешь, мне бы не хотелось что-то сделать? Помочь ему, отмазать? Блять, да я бы запросто взял его под свою ответственность, расписался бы не думая, но мне не дадут этого сделать, потому что все решили уже без меня. Я злюсь не на тебя, Джисон. Я злюсь на эту, сука, ебучую, тупорылую, несправедливую систему, в которой у меня нет права голоса! Грохот, с которым со стола полетели папки и перья, заставил Джисона вздрогнуть. Стук ладони по столу завибрировал в воздухе и отрикошетил от книжных шкафов обратно к столу. Чан тяжело дышал, взбешенный, плотно сжимал губы, будто боялся открыть рот, чтобы снова не заорать, и просто сидел, сжимая и разжимая кулаки на коленях. Джисон сухо сглотнул, проморгавшись, когда шелест страниц на полу стих, и присел, подбирая раскиданные по полу бумаги с папками. Он просто собирал их в одну стопку, пока они молчали, а Чан приходил в себя. Джисон неуверенно положил все раскиданное ему на стол. Чан снова закрыл глаза, протирая лицо ладонями. — Мне правда жаль, Джисон, что я тут бессилен. Правда. Я понимаю тебя, но и ты меня пойми. Я просто… — он вздохнул, поднимая на него взгляд. — Я бы хотел помочь тебе. Как начальник и — сначала — как друг. Но я правда не могу. Это просто не то, что в моих руках. Приказ уже подписан, а Пак не примет объяснений про то, что «по-человечески», а что нет. Прости. Он невесело усмехнулся, поправляя рукой волосы и начав приводить свой стол в порядок после вспышки гнева, методично раскладывая все по своим местам. Одни папки — вправо, на стопку других таких же папок. Другие — влево. Бумаги по порядку даты. Перья в сторону. — Если бы ты сказал раньше, — он поджал губы, — если бы я знал раньше, я бы не стал… Наверное. Потому что — пойми меня, блять, пожалуйста, — я человек, а ты мой друг, и я бы тоже не хотел, чтобы ты подвергался опасности, потому что одно дело — рядовая работа в городе, патрули, дежурства и прочая поебота, в которой мы возимся, а другое… Сам понимаешь. Я испугался за тебя, Джисон. Я тоже умею бояться. Он хмыкнул, откинувшись в кресле, и Джисон снова нервно затеребил заусенец. Тролль, конечно же. Джисон понимал, что он имел в виду. Не только тролля. Выезды на границы сами по себе не самые безопасные мероприятия, вообще-то. Мало ли что могло случиться. Но он все еще цел — относительно — и вполне себе жив. Но это лирика. — Как, кстати, мама отнеслась? — Чан прочистил горло, возвращаясь к своему обычному, собранному состоянию. Джисон тихо рассмеялся, рухнув обратно в кресло. Он подпер голову рукой, устало прикрыв глаза. — Как-как, — еще смешок. — Как обычно. Накрутила, распереживилась… пирог испекла. Кстати, — он хмыкнул, встречаясь с Чаном взглядом, — спасибо, что не сказал ей про тролля. Чан фыркнул, буркнув «пожалуйста» между делом, пока рассортировывал бумаги на столе, вчитываясь в исписанные страницы. Джисон задумался. А после — все-таки сказал. — Спросила, что не так у Минхо с глазами, — Чан замер, смотря на него. — Пообещала принести для него капли. Чан понял не сразу. Затем моргнул. — Она… не поняла? — Не-а. Вздох — с обеих сторон. — Бедный, блять, Минхо, — он отложил бумаги, снова роняя голову на ладони, и помассировал виски пальцами. — Мне правда так, так жаль, что все это происходит… Я не знаю, мне кажется, это просто какой-то сюр — из-за такой ерунды столько телодвижений, геморроя, проблем для всех вокруг… И кавалерия, и Пак, и твоя мама, и ты с ним… Джисон поежился, садясь ровно и закидывая ногу на ногу. — А что — я с ним? Чан неубжденно махнул рукой, смухортившись. — А то ты не знаешь, — Чан повернулся в кресле полубоком, откидываясь на спинку с папкой на коленях. Он перебил ее, подтыкая нужные страницы, и продолжал говорить. — То, что я торчу в кабинете, не значит, что я ничего не вижу. «Джисони то, Джисони это», — он спародировал голос, подняв интонацию и сделав ее урчащей, и Джисон потер мочку уха, чувствуя, как ее начинает подпекать тепло. Чан же скривился, будто съел что-то кислое. — Честное слово, мне аж неловко иногда, когда вы заходите. Смотрит на тебя неотрывно, как будто ты, не знаю, пуп земли или кошачьей мятой натерт… Джисон опустил взгляд, рассматривая носки своих ботинок. Его колено непроизвольно дергалось, отбивая чечетку, и он нахмурился, мыслями пригвоздив ее к полу. Поднял взгляд на Чана — тот был занят работой. — Ты думаешь, что я… типа… что я ему, м-м… Джисон так и не сумел закончить фразу — Чан повернулся к нему и посмотрел так, будто перед ним — ребенок с аутизмом. — Ты серьезно? — спросил он недоверчиво, и Джисон неловко прочистил горло, отводя взгляд. — Он вьется вокруг тебя, как кот в марте, ты как вообще… Боже. Ты реально не понял? Ты когда так отупел? — Я не отупел! — попытался возмутиться Джисон, но тут же стушевался, съеживаясь в кресле. — Я просто… не думал. — Господи, он жил у тебя дома, — Чан потер переносицу пальцами, прикрыв глаза. — Я уж подумал, что вы, как бы… разобрались. Повисло неловкое молчание, во время которого Джисон физически ощущал, как краска разливается теплом по его лицу. Он неловко кхекнул, отворачиваясь, разглядывая портреты на стенах. — Мы не т-трахались. Если ты об этом. — Да нет, — послышался смешок. — Не об этом. Но ты, видимо, хотел бы… — Эй! — Просто предполагаю, — Чан примирительно поднял руки и вздохнул. — Слушай, влечение к кому-то — это нормально. То, что тебе нравится Минхо, не… — Я не говорил, что он мне нравится. Чан выразительно поднял бровь. — Ты сам сказал про «трахаться». — Я просто растерялся! — Ладно-ладно, — Чан хмыкнул, будто бы принял чужую позицию, хотя видно, что блефовал. — Как скажешь, я не настаиваю. В любом случае, он в тебя уже точно когтями вцепился, так что неровен час и… — Мы можем прекратить обсуждать мою личную жизнь? — проворчал Джисон, прикусывая язык — Чан метнул на него ехидный взгляд, читая его, как открытую книгу, но смолчал. Джисон решил вернуть разговор в прежнее русло, чтобы не обсуждать то, от чего ему становилось неловко. — Выезд завтра в пять утра. И я все еще хочу поехать. Чан сокрушенно застонал, откидывая голову на спинку и захныкав. — Я же тебе сказал, я не могу… — Сделаем вид, что ты не в курсе. — Джисон. — Хен, — Джисон нагнулся вперед, упираясь локтями в колени, и сцепил пальцы в замок. — Пожалуйста. Чан смотрел на него так, будто вот-вот то ли заплачет, то ли треснет ему по башке, но он не делал ни того, ни другого — просто сжимал губы и молчал. Джисон вдохнул, формулируя мысли, и тихо выдохнул. Возможно, Минхо был прав в том, что люди глупили, не пользуясь ментальными чарами. Он бы хотел показать Чану все, что хотел сказать — чтобы он понял, что на самом деле имеет в виду. Но можно попробовать словами. — Он столько делает для меня, — Джисон улыбнулся. — И не только потому, что он кот в марте или типа того. Он просто очень добрый. И терпеливый. И понимающий. И прощает очень много глупых и обидных вещей по отношению к себе, просто потому что входит в положение и знает, что мы нихрена о нем не знаем. Мама полезла к нему обниматься — после того, как брякнула про его глаза. Он даже это позволил. Понимаешь, о чем я говорю? Я не хочу допускать, чтобы он чувствовал здесь себя чужим и… неважным. Не после всего того, что он сделал, хен. Не только по отношению ко мне, а в принципе. Чан со вздохом закатил глаза, тычась языком за щеку. Джисон улыбнулся — он знал этот жест. Знал, что он значит. Нужно было просто дождаться. Наконец — Чан дал ему то, что Джисон хотел услышать. — Будут огромные проблемы. — Я знаю, хен. — Неебически огромные. Я не знаю, как потом с ними разбираться. — Не разбирайся, — с готовностью кивнул Джисон. — Вали все на меня. Я кретин, у меня вместо мозгов в башке — вата… — Нет, так не пойдет. — Хен, — Джисон придвинулся ближе в кресле, нагибаясь к Чану. — Я так хочу. Пожалуйста. Отдай эту ответственность мне. — Это коснется меня в любом случае, — Чан нахмурился, качая головой. — Как твоему начальнику, мне зададут вопрос, какого черта ты поперся в самоволку и ослушался приказа, и тогда я… — Просто. Спихни. На меня, — Джисон улыбнулся, выпрямляясь, указывая на себя руками. — Видишь? Просто сделай вот так — и все. Скажи: я ничего не знаю, наказывайте его, я не имею к этому никакого отношения… — Тебя уволят, — Джисон улыбнулся еще шире. — В лучшем случае — сделают выговор и понизят в должности, но в итоге все равно отстранят от задания. Кавалеристы вообще тебя с собой не пустят, как ты собрался… — Может, они еще ничего не знают. — Джисон! — Чан ударился затылком о подголовник, стеная. — Боже, ну нельзя же быть таким! Это же… Черт, ты уже десять лет мое сплошное наказание… — Но ты меня любишь. — И предстану за это перед Господом… — Перестань, ты не верующий, — Джисон фыркнул, закатив глаза. Затем снова улыбнулся. — Ладно, мы договорились? Если завтра будешь меня искать на дежурстве и не найдешь — не бей тревогу, со мной все в порядке и я… — За три пизды от дома, нарушивший устав, но зато со своим мурчальником, конечно, — Чан покачал головой, снова массируя висок. Он тихо выдохнул, не дав Джисону возмутиться за формулировку. — Если кавалерия все знает, что делать будешь? Расплачешься и затопаешь ногами? Привяжешь себя к нему? Наручниками сцепишь? — Как вариант. — Джисон, я серьезно, это действительно огромные риски, я просто не понимаю, как ты физически собираешься все это прокручивать, когда Пак… — А это — уже моя ответственность, — Джисон вскочил с кресла, получив желаемое, пока Чан не спохватился. — А ты меньше знаешь, крепче спишь. Так что спокойной ночи, хен, не сиди долго… — Хан Джисон, я с тобой не закончил! Еб твою мать, Хан Джисон! Крик отразился от стен коридора и затих, когда Джисон выскочил из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь. Вдали коридора прошел кто-то из администрации, услышав шум и затормозив, недоуменно смотря в сторону кабинета начальника полиции, но Джисон только помахал рукой в знак приветствия и понесся к выходу, чтобы успеть вернуться домой, сложить сумку и хотя бы немного поспать перед дальней дорогой. Джисон быстро шел в сторону дома, чувствуя себя окрыленным (в спину бил прохладный ветер, заставляя ежиться), и может быть — совсем немного — счастливым дураком. Дураком, который поступал правильно — и по-человечески.***
Подняться в такую рань было сложно, противно и ужасно одновременно, но Джисон переселил себя, уговаривая мелкого капризулю в своей голове, утешая себя тем, что ему есть, ради чего совершать такие геройские поступки, как подъем в половину пятого утра. К пяти он уже был умыт, одет, обут и стоял как штык на площади у конюшни, где собирался сонный, еле волочащий ноги отряд. Минхо был уже там, совершенно спокойный и непробиваемый в своем кошачьем отрешении, и только когда он заметил подходящего Джисона, его зрачки расширились в зелено-лесных радужках, выдавая в нем то, что Джисон научился идентифицировать, как радость. — Ну надо же, даже будто бы без лимона в заднице, — ехидно проворковал тот, когда Джисон подошел к нему, сонно улыбаясь, и только ткнул его локтем на привычную кошачью шпильку. Минхо временами был вредным, но эта вредность была той самой привязанностью, которую Минхо — как тот, кто состоял из лесной, кошачьей магии — проявлял только к тем, кто ему небезразличен. На остальных он просто не обращал внимания. Сонный конюх лениво выводил отряду лошадей, кое-кто из задержавшихся из отряда только подволакивал ноги, запыхавшись (Уен добежал последним, и это грело Джисону душу — наконец-то он оказался ответственнее хотя бы кого-то), и никто из них не удивился присутствию Джисона. Только когда Чонин — весь занятой, с бумагами и картой в руках, наконец-то утрясший с конюшней все вопросы, — повернулся к отряду, чтобы дать команду к выезду, его взгляд остановился на Джисоне. Его узкие глаза распахнулись, а потом он нахмурился. — Хен, что ты… Джисон не дал ему договорить. Он подлетел к нему, хватая за локоть и уводя в сторону от кавалеристов, которые проверяли свои сумки и седла, и, убедившись в достаточном расстоянии (таком, что даже кошачий слух не дотягивался; краем глаза Джисон видел, как кот подозрительно щурится в их сторону, пытаясь достать звук, но они отошли на приличное расстояние и развернулись спиной), нервно сглотнул. Черт. Все-таки он в курсе. Хотя шанс того, что главу отряда не проинформируют о кадровых перестановках, был мал, Джисон все-таки надеялся. Но была не была. — Я знаю, что меня тут быть не должно, и я тут полностью под своей ответственностью, — выпалил Джисон тихим шепотом, едва шевеля губами. Чонин смотрел на него хмуро, строго, и Джисон продолжил. — Я пошел в самоволку, никто не несет за меня ответственность, ты не обязан обо мне отчитываться руководству. Я знаю, что это не по уставу, и знаю, что нарушаю примерно восемь правил прямо сейчас, но я не доставлю проблем ни тебе, ни отряду, я клянусь. Я буду тише травы, ниже воды, Чонин. Даю слово барда королевской полиции. От того, как быстро Джисон говорил, он немного запыхался. Или от нервов — он точно не понял. В любом случае, он тихо сглотнул, чтобы смочить пересохшее горло, и заглянул в глаза Чонину так умоляюще, как только мог. Тот только непонимающе и недоверчиво щурился в ответ. В итоге — так же тихо переспросил. — Какого черта?.. — Чан-хен не при делах, он ничего не знает, — Джисон соврал и даже ухом не повел — все ради блага его хена, который столько лет прикрывал его и вытаскивал из самых глубоких жоп, в которые Джисон только умудрялся попасть. — Вчера он сказал о моем отстранении. Я сделал вид, что послушался. Но я пойду с вами. Пожалуйста. Мне нужно это как воздух и вода. — Ты рехнулся, — шикнул Чонин, вырывая свою руку. — Если кто узнает — нас как капусту порубят, я не могу просто взять и… — Пожалуйста, Чонин, — последняя попытка. Пожалуйста. — Отряд уходит на две недели. И все это время Минхо… Ты ведь понимаешь, — он сглотнул. — Представь, как это будет. Он отгородится. Совсем. Вам всем будет тяжело. Я просто хочу быть там, когда нужна будет помощь. Я пойму. И его, и вас. Пожалуйста. Чонин долго и укоризненно молчал. За это время Джисон успел подумать о многом — о том, как нелепо он выглядит, как безрассудно поступает с точки зрения других (да и, чего греха таить, со своей тоже), как, блять, все это получается странно и что ему делать, если Чонин откажет и пойдет докладывать о его поступке вышестоящим по должности. Джисон успел придумать примерно три — ладно, только один — вариант побега, когда Чонин, наконец, вздохнул. — Если что — я не при делах, — он вскинул руки и отошел на шаг, и Джисон закивал так отчаянно и быстро, как только мог. — И только потому, что я знаю, что ты правда там нужен. По правде, — он замялся, — я испугался, когда мне доложили, что тебя отстранили, потому что он, — Чонин кивнул сторону и поджал губы, — я не совсем могу иногда его понять и… Ох, черт, хен. В какую же жопу ты меня тащишь… — Я буду самым незаметным и тихим, — пообещал Джисон, когда Чонин развернулся, чтобы вернуться к отряду, и пошел следом. — Я… Я вообще все буду делать, обещаю. Все, что скажешь. Даже ныть не буду. Я буду ставить тебе палатку и чистить обувь, я… — Избавь, пожалуйста, — простонал Чонин. — И научись хотя бы себе ставить палатку. Для начала. Когда они вернулись к отряду, никто ничего не заметил, и Чонин просто продолжил свой инструктаж с того места, на котором остановился, привлекая всеобщее внимание. Кавалеристы слушали его внимательно-сонно, угукали и кивали, и, когда последние приготовления были завершены, дал команду собираться в путь. Только Минхо смотрел на него внимательно-долго — что, впрочем, было обычным его взглядом, — однако в его глазах мелькала какая-то тень сомнения и неуверенности. И чтобы развеять эту тень сомнения — потому что последнее, чего Джисон хотел, так это того, чтобы его хен о чем-то беспокоился в этой поездке (он рисковал очень многим, он рисковал дохера чем и, если честно, даже не представлял, как будет с этим справляться; он так жутко напиздел Чану про то, что знает, что делает и что сам со всем разберется, хотя на самом деле не имел ни малейшего понятия, что ему придется делать со всей этой проблемой, но он просто знал, что должен был поехать, должен быть рядом с Минхо и должен быть тем, кто его поймет, когда никто не понимает) — он пикнул его в нос, улыбаясь честно, открыто и обещая, что все будет хорошо. — Поехали, хен, — когда Джисон взобрался на лошадь, Минхо смотрел на него прямо, не мигая, немного растерянно и склонив голову набок от странной выходки с носом (потому что раньше такого не было), и Джисон довольно хмыкнул на такую реакцию, потому что он устал быть одним, кто смущается и краснеет, ноет и принимает заботу. Пришла пора платить — вниманием на внимание, добротой на доброту, уважением на уважение и принятием на принятие — не просто потому что Джисон чувствовал себя обязанным, а потому что это правильно. По-человечески. И то, что он сам хотел сделать. Поэтому похлопал по седлу позади себя, хихикая, глядя в неотрывно следящие за ним кошачьи глаза. И медленно — так, чтобы было видно, заметно, очевидно и нежно — моргнул. Так, как делают коты, когда доверяют тому, кто рядом с ними. И так, как много раз моргал ему Минхо.
Примечания:
пиу па па
