Кот, бард и маленькое недоразумение

***

      Если бы Джисона попросили в подробностях рассказать, как прошли его две с половиной недели в полях (пришлось задержаться из-за всяких разных причин), ему, наверное, потребовался бы целый вечер. Или два. Или пять.       Или, например, вся его жизнь.       Потому что происходило много всего, начиная обычными рутинными заботами — готовкой, тряской в седле, отбитой задницей, работой — заканчивая тем, что в принципе трудно облечь в слова.       Джисон менялся, и вместе с ним менялся мир вокруг него, становясь более детальным, полным, сложным, захватывающим — но вместе с тем восхитительно-понятным.       Две недели (с половиной) в полях сделали с Джисоном то, что не сделали двадцать пять лет его прошлой жизни.       Он много смеялся, но и много ссорился с другими по пустякам. Много разговаривал и много молчал. Много слушал, много входил в положение, мирился — и в то же время объяснял, что он хотел сказать на самом деле и почему поступил так, как поступил, и все это превращало время отъезда в яркий, мерцающий всеми оттенками радуги стробоскоп.       Например, Чонин. Чонин много фыркал на него, ерничал и кололся сарказмом со шпильками, каждый раз задирая нос и демонстрируя свое рабочее превосходство, и пусть Джисон привык к его вечно-лисьему прищуру и он сам обещал быть послушным, тихим и покладистым, чтобы не доставлять проблем, Джисон все равно кололся в ответ, просто потому что его это задевало.       Но потом — по истечение целой недели, когда Джисон снова поцапался с Чонином и сидел, надутый, у самого края лагеря, перебирая тупые сферы с тупыми трещинами, которые поползли по гладким бокам, когда он кинул мешок обратно в Чонина — Минхо тихо сел рядом с ним, помогая рассортировать шарики, и тихо спросил:       — Злишься?       Тогда Джисона прорвало: он говорил много, экспрессивно и запыхивался, матерился через каждые три слова и забил на то, что ему велели исправить его косяк и разобраться со сферами, пока Минхо сам тихо перекладывал их из кучки в кучку, осматривая сколы и царапины, и молча слушал, только изредка кивая, давая понять, что Джисон может получить все то внимание, которое ему требуется.       Джисон плевался словами и грубостями, доказывал, что из раза в раз он сдерживался и старался как мог, но сраный Чонин…       — Он еще ребенок, — вдруг сказал ему Минхо после того, как Джисон выдохся и просто сел, опустив беспомощные руки себе на колени. Минхо заканчивал разбирать сферы — снова сделав фактически всю работу за Джисона — и говорил просто, ровно и без какой-либо утайки, но и без обвинения. — Он младше всех вас, и пытается быть лидером, и иногда перегибает. Но он учится и старается. И — не знаю, станет ли тебе от этого легче, — но я чувствую, что он тоже злится из-за ваших склок. И тоже расстраивается. А поговорить ему не с кем.       Тогда Джисон долго молчал. Он не скрывал свои мысли, просто ему нужно было время, чтобы многое обдумать, и на следующий день он сам подошел к Чонину, извинившись за то, что вспылил и повелся на эмоции. Попросил быть к нему терпимее и пообещал самому больше стараться, чтобы понимать, а не взрываться на месте, и Чонин, насупившись, просто кивнул. Минхо сказал, что ему просто неловко говорить прямо, но он был благодарен. А Джисон ему верил.       Минхо хорошо разбирался в людях, хоть и не был одним из них. Но он много наблюдал и много видел. И тоже многому учился. Джисон это замечал.       Когда кто-то из кавалерии подходил к нему с вопросом или просто поговорить, он щурился, как недовольный кот, которого отвлекли от рассматривания пейзажа за окном какими-то нелепыми разговорами, но все равно смотрел на собеседника, отвечая что-то односложное, саркастичное, но по делу. Например, Дохен как-то подошел к нему с ягодами в руке и вопросом, можно ли это есть. «Можно, — равнодушно отозвался Минхо, складывая палатку в мешок, — если планируешь задохнуться от рвоты через пару часов».       Дохен выбросил ягоды в кусты так, будто ему в руку наложил осел, и Минхо посоветовал ему прополоскать руки в воде. Вернее, просто бросил: яд впитывается через кожу тоже. Помой.       Бедный Дохен потом вообще не трогал никакую еду, кроме хлеба и ветчины, которую они тащили в мешках. Даже от собранной малины отказался. Хотя Минхо лукаво щурился, урча, что рвоты не будет. Наверное.       Они шли по проселочным дорогам, через поля, холмы и луга, и несколько раз останавливались на ночевку в небольших деревеньках, где их могли приютить местные жители на ночь.       Мир Джисона менялся, менялись и его умения, отношение к тем или иным ситуациям и даже собственные мысли, потому что то, что раньше казалось ему глупостью или брехней, обретало вдруг какой-то другой смысл, и вместо того, чтобы посмеиваться над Минхо, который не хотел заходить в чужой, незнакомый, пахнущий чужаками амбар, просто аккуратно взял его за руку (плевать, что все на виду кавалеристов, которые укладывались спать на сене и закапывались в отданные им местные одеяла; Джисон чувствовал, как несколько человек смотрели на них с Минхо, наслаждаясь сценкой, но это было не так важно — важнее было то, что Джисону нужно было показать хену, что он с ним, даже в такой странной и, может, смущающей ситуации), и просто спросил — хочешь немного прогуляться?       Они немного побродили по ночным окрестностям в тишине, посмотрели на звезды, на каемку леса через поле от них, и, когда дыхание Минхо стало спокойнее, плечи расслабились, а глаза перестали светиться в темноте недоверием ко всему вокруг и ожиданием подвоха, Джисон снова его спросил, сможет ли он заночевать в амбаре, в который их пустила фермерская семья перекантоваться в дороге, или хену будет спокойнее остаться одному — или с ним.       Никакого смеха, никаких хихиканий и умиления по чужим кошачьим склонностям — только внимание к чужой проблеме и понимание, что некоторые простые вещи могут быть не такими уж и простыми для других.       Но Минхо кивнул в сторону амбара, сказав, что внутри теплее, и что он сможет поспать даже в чужом доме. Если Джисон ляжет рядом с ним.       Джисон всю ночь пролежал так, чтобы хен — зажатый и напряженный, прислушивающийся к каждому шороху, к каждому скрипу половицы в доме — смог расслабиться, прижавшись к стенке, и хотя бы немного поспать.              Утром отряд пытался пошутить что-то про ночных голубков и прогулку под луной на двоих, но Джисон осек их, потому что его симпатия к хену (да, она была; за время поездки он тоже в этом себе признался. Опять же — ему не хватит всей жизни, чтобы объяснить, какой мощнейший рост личности получился у него за такие маленькие сроки) не имела к этому отношения. Точнее, конечно, в некотором роде имела, но Джисон делал это не потому, что его сердце тихо вздыхало, глядя на Минхо, такого близкого и далекого одновременно, а потому, что он поехал именно за этим.       Чтобы дать другому существу — прекрасному, внимательному, интересному, умному, понимающему и самому чистосердечному — то уважение и комфорт, которые он заслуживал, будучи даже «чужим среди своих».       По правде, Джисон в принципе избавился от этого чувства «чужой среди своих», потому что все их отличия, вся их разница привычек, видения мира и менталитета была просто… странностью. Простой, забавной странностью. Но в том и отличие «разницы» и «странности» — по крайней мере, Джисон сам для себя так решил.       «Разные» как будто отталкивало Джисона от Минхо на другую сторону баррикад, прочерчивая четкую линию, делящую их мир пополам, где его территория и его территория — это две неприкосновенности. «Странности» были… у всех. Поголовно. У всех, кого Джисон знал достаточно близко, чтобы узнать об их «странностях». Чан, например, был жутким педантом и ужасно занудствовал своим перфекционизмом, Чанбин любил странные, несочитающиеся с его образом милые безделушки, обвешивая ими весь свой дом, а тот же Уен — для примера — визжал от одного только вида стрекоз, называя их мерзкими.       «Странности» были у всех, и они — несмотря на все их различия — не отдаляли людей друг от друга. И не людей тоже.       Джисон просто принял Минхо со всеми его «странностями».       Принял, что ему обязательно нужно принюхаться к еде, даже если ему протягивают ее прилюдно на ладони. Принял, что он ревностно и трепетно относится к своему личному пространству, и принял, что он многое говорит в лоб — даже то, что не очень принято говорить вслух. Он принял все его милые (и не очень) кошачьи привычки, над которыми остальные либо подшучивали, либо недоуменно переспрашивали, и Джисон просто пожимал плечами.       Да, хен боится воды и вцепляется в ближайшего человека, когда видит перед собой что-то чуть большее, чем дорожная лужа. Да, он постоянно пялится, не моргая, вызывая неловкие переспрашивания и заставляя людей ежиться в плечах. Да, он не может спать, когда поблизости чужие люди, и да, он постоянно трется рядом с кем-то, с кем ему комфортно, а потом может молча уйти, чтобы побыть одному.       Да, хен отличается от них, и это нормально. Это то, что делает его собой. То, что просто есть в нем, как само собой разумеющиеся, и да — Джисон просто растворился в этом понимании, выясняя для себя и учась жить с этими отличиями, не боясь их, а беря в руки и изучая.       Он сам часто его не понимал, сбивался, когда хен делал что-то, что выбивало землю из-под ног, например, как было, когда они покинули деревушку и двинулись в путь. До следующей дырки в барьере оставался день пути, путь предстоял неблизкий, но Минхо вдруг сказал, что пойдет пешком, и сказал его не ждать. Чонин тогда чуть волосы на голове не порвал, потому что это не входило в его планы как лидера — он разговаривал с Минхо, упрашивал его сесть в седло, чтобы не тормозить путь, говорил, что это не по регламенту и он за него ответственный, но Минхо просто смотрел на него, не моргая, и Чонин сдался, смотря на Джисона. Джисон просто отвел хена чуть в сторону, чтобы поговорить.       — Что-то не так? — спросил он мягко, аккуратно, не зная, как тонкая лесная душа отреагирует на громкий голос или прикосновения. Он протянул руку, предлагая контакт, но Минхо просто пошатнулся, отдергиваясь, и Джисон принял и это.       Он сохранил с ним дистанцию, которую оставил с ним Минхо, и переспросил.       — Хочешь побыть один?       Минхо — впервые за весь непонятный и странный разговор с Чонином — моргнул, кивая, и Джисон снова уточнил — мягко и ненавязчиво.       — Мне пойти с тобой? — отрицательный кивок. — Ты догонишь нас вечером? — положительный. — Мне стоит поговорить с кем-то из ребят?       — Нет, — Минхо впервые подал голос после того, как огорошил отряд «я не поеду», чуть хрипя и звуча настороженно. — Просто. Мне не нравятся люди сейчас.       Даже это прямое — «мне не нравятся люди сейчас». Минхо не сказал, что ему не нравятся люди. Он сказал про конкретный момент. Потому что сейчас ему нужно было отдохнуть и побыть одному, подзарядиться кошачьим одиночеством, которого в командном выезде на задание ему категорически не хватало, и Джисон просто согласился, попросив его быть осторожнее и пообещав, что дождется его перед тем как уснуть.       Он вернулся к отряду, который растерянно переводили взгляд то на него, то на кота, застывшего в нескольких метрах от них, и сказал пару слов Чонину на ухо, после запрыгивая на лошадь.       Они выдвинулись тихо, и в начале пути несколько соотрядников подтерлись к Джисону в бок, чтобы спросить, что случилось, не стоит ли им вернуться за Минхо и когда тот их догонит. Уен даже уточнил, не сказал ли он что-то коту не так, на что Джисон помотал головой.        — Все в порядке, — ответил он спокойно, ведя лошадь дальше по дороге, вьющейся между широких, залитых солнцем полей. — Просто хен подустал. Он найдет нас, когда захочет вернуться. Сейчас ему нужно немного погулять одному.       Это правда то, что составляло одну из «странностей» хена — вот так вот отгораживаться от окружающих и уходить в свой мир, когда его подсознание потребует тишины и спокойствия. Для людей такое поведение не было обыденным — если кто-то так себя вел, значит, что-то либо случилось (что-то действительно серьезное), либо этот кто-то просто грубый, — но Минхо не был грубым и ничего такого не произошло, потому что к вечеру — когда солнце уже село за горизонт, едва-едва освещая краешек неба тонкой полоской, оставляя мир в благостной, таинственной тьме — Минхо вернулся.       Он, как ни в чем не бывало, пролез через кавалеристов к костру, добрался до Джисона (тот улыбнулся ему, двигаясь, предлагая место), и моргнул, окидывая взглядом отряд, спрашивая простое «что на ужин?».       Вопросы посыпались наперебой.       Джисон напрягся, ожидая раздражения или того, что ему придется вмешаться, но Минхо просто слушал соотрядников, отвечал на вопросы — прямо или с сарказмом, с ехидной смешинкой или удивленно распахнутыми глазами (в смысле «пропал»? я сказал, что «не поеду». я же предупредил!), — а после, когда болтовня улеглась и отряд засобирался ко сну (на рассвете у них много работы; рядом несколько дыр, так что придется хорошо постараться, чтобы управиться с ними за день), заурчал Джисону на ухо, пока тот хихикал, спрашивая, где он был.       В палатке, куда они залезли уже последними из всего отряда, Минхо с блаженством растянулся по одеялу и заелозил, обтираясь о ткань. Джисон принюхался и притворно ахнул, шлепая хена по плечу.       — Нанюхался, наркоман, — он фыркнул шутливо, но не сдержал улыбки и растекшегося по скулам румянца, когда Минхо только заурчал в ответ громче, обтираясь уже о него. — Хен, я не кошачья мята, — смеялся он, стараясь говорить потише, чтобы не потревожить соотрядников и не дать им еще поводов для пары шуток, но Минхо только хмыкнул, притираясь к его шее, и выдохнул:       — М-м, ты лучше. Пахнешь Джисони.       Странный, очень странный хен. Но до наивного теплый и прямой в своей искренности.       Он снова смотрел на него сквозь темноту, блестя своими большими, кошачьими глазами, но Джисона такое пристальное внимание уже перестало смущать (хорошо, оно все еще вгоняло его в краску, но он научился с этим жить), поэтому только протянул руку, наощупь дотягиваясь до чужого лица, и пикнул хена в нос.       А потом прижался поплотнее, чтобы сохранить тепло в тихой прохладной ночи (да-да, только поэтому), и уснул в этом коконе наблюдения, защиты и доверия.       Все эти две с половиной недели проходили вот так — со своими взлетами и падениями, разговорами и молчанием, шутками, маленькими склоками, решением очевидных и не очень проблем.       Возвращаться в город Джисону не хотелось, и он плелся верхом по знакомой дороге, как на каторгу, не только потому что ему было тоскливо расставаться с этой атмосферой — природной тишиной, костром, уютным молчанием и одной на двоих палаткой (в одну из ночей Джисон проснулся от тихого копошения рядом; Минхо заворочился, устраиваясь удобнее, и навалился на Джисона половиной тела, сгребая его в объятия. В своей голове Джисон визжал, как невеста на выданье, но вслух только тихо дышал, стараясь уснуть, чтобы не спугнуть эту прекрасную магию ночи, разделенную на двоих). Возвращение в город ознаменовало собой еще некоторый ряд проблем, с которыми Джисону придется столкнуться лоб в лоб, и он все еще не был готов к этому.       Пак, ожидавший их отряд у дверей в здание администрации, олицетворял весь тот пиздец, к которому так не хотел возвращаться Джисон.       Он смотрел на Джисона все то время, что они спешивались с коней и забирали свои вещи, Джисон чувствовал его взгляд между лопаток, пока отстегивал сумки от ремней дрожащими руками.       Рядом с ним возник Минхо.       — Почему ты боишься? — спросил он тихо, хмурясь, и скользил взглядом в сторону дверей; Джисон знал, что Минхо видел Пака, и наверняка чувствовал от Джисона этот пульсирующий ужас и панику, что впрыснулась ему в вены. Поэтому и стоял настороженный, готовый к обороне и атаке в любой момент. — Что происходит?       Джисон сглотнул, отстегивая последний ремень от седла — медленно, пытаясь тянуть время, — но в итоге понял, что у него больше нет возможностей избегать приближающийся пиздец.       Он собрался с духом, выдохнув, и закинул сумку на плечо.       — Если честно, я ослушался приказа, так что сейчас буду огребать. Сильно и много.       И ушел в сторону, пока Минхо не успел ему что-то еще сказать.       Ни он, ни Чонин никому не говорили, что Джисона отстранили от задания, и Джисон точно не хотел, чтобы Минхо об этом знал. Он даже отдельно попросил Чонина не рассказывать хену об этом — на логичный вопрос «почему» неловко пожал плечами, ответив, что его это не должно касаться.       Джисон не мог допустить, чтобы из-за его выходки пострадал кто-то еще — ни Чан, ни Минхо не должны были никак быть с этим связаны.       Он сказал, что ответственность лежит только на нем, и он это имел в виду.       Хмурый Пак, с цепким, прожигающим взглядом, поманил его за собой и открыл дверь, скользя в темноту здания. Джисон последовал за ним.       Сначала он думал, что Пак отведет его в кабинет его начальника — что было самым логичным действием, учитывая, что Чан его прямое руководство и должен быть в курсе всех махинаций, проходящих с его подчиненными, — но Пак поднялся на другой этаж, громко звуча ботинками по камню, и открыл дверь в другой кабинет.       Судя по всему — его собственный.       Он молча прошел к столу, Джисон аккуратно зашел следом, оглядываясь и ступая так осторожно, будто под ним не расписной ковер, а минное поле, и схватил со стола бумажку, небрежно протягивая ее Джисону.       — Подписывай.       Джисон медленно опустил взгляд на бумагу. Заявление об увольнении. По собственному желанию.       Он нахмурился, снова поднимая глаза, и мотнул головой.       — Я не буду, господин Пак.       Пак — этот возрастной уебок, Советник Правопорядка и один из членов Парламента — вышел из себя, меняясь в лице; злость и презрение, которое он до этого скрывал за маской раздражения, вырвались наружу, и он прошипел, сцепив зубы, тыча листом Джисону в грудь.       — Либо уходишь по-хорошему, либо я всю вашу банду пущу по статьям закона.       Джисон нахмурился еще больше, отходя на шаг, чтобы сохранить дистанцию, и упрямо поджал губы.       — Не буду, — он вцепился пальцами в ремень сумки, но взгляда не отвел. — Это не по уставу. Вы не можете заставить меня уйти по собственному, это нарушение трудового кодекса, а уволить меня по статье может только мой начальник, и Чан-хен…       — Нету здесь твоего «Чан-хена»! — отрезал Пак. Его лицо исказилось, став еще уродливее, и Джисон инстинктивно подвинулся назад. — И я стою выше твоего начальника, поэтому заткни рот и слушай меня, когда я с тобой говорю, бери перо и…       — Я не буду подписывать, господин Пак, — оборвал Джисон. Ему показалось, что Пак вот-вот взревет зверем — с таким гневом блеснули его глаза. — Я сказал: по уставу меня может уволить только мой непосредственный начальник, и даже то, что вы стоите выше моего руководства, не дает вам прав вынуждать меня что-то подписывать. Я знаю свои права и обязанности, поэтому…       — Обязанности! — хохотнул Пак. — Ну конечно, ты знаешь свои обязанности, раз сбегаешь со службы вприпрыжку, нарушая приказ. Я же пошел Бан Чану навстречу, разрешил тебе вернуться к обычной работе — хотя мог бы этого не делать, — но ты пошел против моего решения и…       — Решение было не вашим, а Бан Чана, — сухо поправил Джисон, выпрямляя спину. Он хмурился, потому что Пак смотрел на него так, будто при каждом упоминании Чан-хена и того, что у него тоже есть пусть небольшая, но власть, его физически корежило. Впрочем, Пак в принципе относился к полицейской структуре с большим скепсисом, а когда Чан сел в кабинете начальника — и вовсе стал невыносимым. И все же. — Он вернул меня в штатное расписание с вашего разрешения, потому что у него были весомые аргументы — я получил травму и нуждался в отдыхе, и я не приспособлен для таких заданий, как ваше. Вы дали свое согласие, но решение принадлежит не вам, а Чану. И если уж я нарушил чей-то приказ, — Джисон усмехнулся, наблюдая, как Пака почти трясет от злости, — то не ваш.       Джисон почти слышал, как скрипят зубы Пака от натуги, и как он сдерживает себя, чтобы не заорать в голос — вероятно, все, что его останавливало, это попытка держать лицо уважаемого члена Парламента, чьим титулом он так кичился. Джисон не лез в политику, стараясь держаться в стороне от обсуждений городских вопросов и проблем королевства, но так или иначе знал, что политика — это грязь, как бы ее ни старались обелить.       — Если вы так настаиваете на моем увольнении, — спокойно продолжил Джисон, беся этим Пака еще больше, — вы можете обратиться напрямую к моему начальству. Уверен, Бан Чан выслушает вас и, может, даже поддержит вашу инициатив-       — Не нужна мне поддержка твоего сраного Бан Чана, — прошипел Пак, отбрасывая бумагу в сторону и тыча пальцем в дверь. — Пошел вон отсюда! Я разберусь с тобой сам, и ни ты, ни Бан Чан, ни твой ебаный дикарь из леса…       Джисон, только взявшийся за ручку двери, собирающийся уйти и выдохнуть, чтобы не слушать этот поток хуйни, который извергал из себя Пак, замер, раскрыв глаза.       Так вот в чем дело.       — Господин Пак, — Джисон обернулся к нему. — Да вы расист.       Пак побагровел.       Джисон усмехнулся, наклоняя голову, разглядывая человека перед собой — если можно вообще так говорить об уебке, который только и делал, что кидался в лицо своей статусностью и крыл матом всех, кто ниже его по должности, мешая с грязью и дерьмом. Они с Чаном обсуждали его иногда — редко, потому что воспитание и субординация Чана не позволяла ему ругать вышестоящего по иерархии, он просто считал это неправильным и невежливым, — и, когда речь заходила о Паке, Чан всегда повторял:       «Не нравится он мне», — и хмыкал. — «Я не могу тебе рассказывать, но я знаю, что у него много грязи под ногтями, и я вообще удивлен, как он так красиво отыгрывает свою позицию, что его до сих пор не поперли из Парламента».       Одна из мерзких вещей, которую Джисон увидел в политике, стояла прямо перед ним.       Мудак, считавший себя умнее всех, который правда верил, что его мнение самое важное и ценное.       Джисон хмыкнул.       — Я думаю, мне стоит рассказать об этом своему начальству. Возможно, он поднимет эту тему на более высоком уровне, чтобы компетентные люди…       — Мне плевать, что и где поднимет Бан Чан, — опять прошипел Пак и сделал шаг к Джисону — тот, повинуясь инстинктам безопасности, отступил на такую же дистанцию. — Мне ничего не сделаешь ни ты, ни твой сраный Бан Чан, и я приложу максимум усилий, чтобы ни тебя, ни твоего «Бан Чана» в рядах королевской полиции не было, а что касается лесного…       — О, — удивленно вскинул брови Джисон, насмешливо фыркая. — Того, который «ебаный дикарь из леса»?       — Пошел. Вон! — Пак хлопнул рукой по шкафу, отчего вставное резное стекло в его дверцах задребезжало; бутылки и хрустальные статуэтки (какие-то награды) звякнули, пошатнувшись, и снова затихли. Но не высокий, визгливый, противный голос Пака. — Я доберусь и до тебя, и твоего долбанного начальника, и наконец-то приведу королевскую полицию в нормальный вид, и — помяни мое слово, малолетний слюнтяй! — я обеспечу проблемы всем твоим близким, чтобы ни твоя семья, ни твой дикий ебырь!..       Джисон закрыл за собой дверь, дергаясь в плечах от адреналина и напряжения, и прикрыл глаза, считая до трех, чтобы волна паники и вспышка злости отступили. И то, и другое тянуло Джисона назад в кабинет, чтобы опрокинуть на Пака этот ебучий шкаф с хрустальными наградами за социально-политические заслуги (смешно, это правда смешно), но здравый смысл стопорил этот необдуманный импульс, уверяя, что так он сделает только хуже.       Если еще сейчас можно что-то исправить, то, если он кинется на вышестоящего по иерархии, на члена Парламента, его уже сам Господь Бог не отмажет перед судом и следствием. А этого допускать нельзя. Не после того, что он увидел, услышал и понял.       Проблема заключалась не в самом Джисоне. Проблема была гораздо глубже, чем он до этого себе представлял, думая, что Пак просто словил белку, решив отыграть злобу на нем со всеми этими наказаниями и прочим.       Но все оказалось гораздо серьезнее.       — Джисон, — услышал он за спиной, и сразу же дернулся, оборачиваясь на голос.       И два зеленых, искристо-зеленых глаза, смотрящие на него с тугим, тяжелым молчанием, давали понять, что некоторые проблемы начнутся совсем скоро.

***

      Тишина была долгой и тяжелой. После того, как Джисон все рассказал Минхо — они сидели у него дома, в гостиной, потому что в здании администрации Джисон оставаться не хотел; после разговора (ора) с Паком, у него все тело чесалось от грязи, прося принять душ, и дело было даже не в том, что последний раз он купался в какой-то хиленькой речушке где-то загородом.       Минхо все слышал, но сказал, чтобы Джисон объяснился самолично, иначе — цитата — «я сам все посмотрю».       Скрываться смысла не было.       Они долго молчали под тиканье настенных часов — тихое, едва слышное, — но через некоторое время Минхо встал, останавливая стрелки, на короткий вопрос отвечая, что они ему мешают думать.       В итоге, он поднял глаза на Джисона.       — Почему сразу не сказал?       Джисон дернул плечом. Он сидел на диване, подобрав под себя ноги, и завернулся в плед, который стащил из спальни, чтобы согреться. После душа ему стало немного легче думать, голова прояснилась, хотя отзвуки недавнего разговора еще эхом пульсировали у него в висках, и Джисон сверлил взглядом одну точку, когда ответил.       — О чем?       — Что тебя отстранили.       Джисон глубоко вздохнул.       Он знал, что Минхо об этом спросит, потому что этот вопрос задал ему еще Чонин на задании, и он не мог точно сформулировать ответ на этот вопрос. Он просто его чувствовал, но не мог облечь в слова — это было слишком сложно, вытаскивать из подсознания и из сердца какие-то ощущения, чтобы поставить их в четкую конструкцию.       Он пожал плечом.       — Просто не хотел, чтобы ты знал. Хотел, чтобы все прошло спокойно.       Минхо тоже вздохнул, и в этом вздохе слышалось и неверие, и упрек, и еще что-то странное.       — Теперь все точно не спокойно, Джисон, — подтвердил Минхо, и Джисон весело хмыкнул. Да уж, как будто он не знает. — Черт, как ты вообще до этого додумался, если тебе четко сказали, что ты…       — Хватит меня упрекать, — фыркнул Джисон, сильнее заворачиваясь в плед. Он хмурился, чувствуя себя раздавленным и уставшим, и за вечер выслушал достаточно дерьма в свою сторону. — Я захотел — я сделал. Все. Хватит это мусолить.       Минхо не ответил. Они сидели в тишине, ночью, под тусклым светом люстры в виде цветка на потолке — энергетический камень пора было бы заменить, потому что и без того не яркий свет со временем стал еще тусклее, и комната, несмотря на целую люстру, все равно утопала в желтоватом полумраке. Впрочем, в обычной жизни Джисону это не мешало. Не то чтобы он в принципе много времени проводил дома — с его то работой.       Диван рядом прогнулся. Минхо сел рядом, сцепляя пальцы в замок, и тихо выдохнул.       — Я пытаюсь понять, — сказал он прямо — как умеет, и смочил губы языком. — Помоги мне.       Джисон вжался спиной в диванные подушки, шебурша ногами под одеялом, пальцами прихватывая ткань махровых носков.       — Я не знаю, окей? — отозвался он хмуро, горбясь еще больше, будто пытался стать меньше или отодвинуться. — Я просто не хотел, чтобы меня отстраняли от отряда, вот и все. Не хотел, чтобы вы уезжали без меня, чтобы продолжали работу без меня. Мне казалось это неправильным.       — Джисон, это не…       — Чтобы ты без меня ехал, ладно?       Раздражение, нервозность — или что это было — вырвалось с новым фырканьем, и Джисон отвернулся, заваливаясь на бок и заворачиваясь по самый подбородок в клетчатый плед. Он хмуро смотрел в стену, думая в своей голове беспорядочно скачущие и злые, усталые мысли, и напрягся сильнее, когда за спиной снова тихо вздохнули, а после подушки под его попой промялись, а к спине прижалось тепло.       Минхо придвинулся к нему, обнимая, и положил голову ему на плечо, тихо, почти неслышно дыша.       Джисон сглотнул, ощущая через плед тепло чужого тела, руки, сцепившиеся в замок у него на животе, и негромкий голос, дыханием отражающийся от своей шеи.       — Я бы справился даже без тебя.       Это не было сказано с упреком или недоверием, не звучало обидчиво или обидно, это просто был факт мысли, информация, которую Минхо знал и которой он делился. Он делал так всегда — со своим прямым нравом, не умеющим юлить, выкручиваться. Он говорил то, что видел, а что видел — то и говорил. Совершенно простая, прямая логика.       Джисон тоже знал, что он справится. Но логика у него была непростая. Она была выебистая. Очень.       И эта логика говорила ему, что Джисон — даже с такими дурацкими последствиями — все равно все сделал правильно.       — Я знаю, что ты бы справился, — так же тихо ответил Джисон, смотря в стену перед собой. Хор мыслей в его голове замедлился, скованность и напряжение медленно, но отпускали тело из своих стальных объятий, позволяя другим объятиям — крепким, но осторожным — расслабить мышцы, опадая в диване и тепле. — Я знаю, что ты сильный и умный, что ты сильнее и умнее и меня, и всех в отряде, я не ставлю под сомнение твою самодостаточность, просто… Просто я так хотел. И все. Я хотел быть рядом все то время, которое тебе придется проводить с теми, с кем тебе может быть сложно и непонятно, просто чтобы тебе не было сложно и непонятно. Вот и все. Никаких других причин.       Джисон выдохнул, рассказав все, что было у него на душе все это время, и сглотнул, ожидая реакции. Он не знал, но предполагал, что, может, Минхо скажет ему, что все это — причина дурацкая, и Джисон бы с ним согласился, потому что со стороны оно все так и было — дурацкая причина, дурацкий, несоразмерный риску поступок, но…       Минхо молчал, только негромко хмыкнул, сильнее прижимаясь к его скрюченной спине, и сказал.       — Пак фактически объявил тебе войну.       — Не только мне, — усмехнулся Джисон. Сраный Пак лез в голову даже в такие приятные моменты уединения, как этот. — Он объявил войну и мне, и Чану, и всей королевской полиции как явлению, и — я уверен — его бы воля, и тебя он со свету с радостью бы сжил… Компетенции, жаль, не хватит…       — Он назвал меня твоим диким ебырем, — довольно хмыкнул Минхо ему в шею, заставив волоски на затылке Джисона встать дыбом, а самого его замереть и не дышать. — Интересно, он представлял, как мы трахаемся?..       — Хен, прекрати, — скуксился Джисон, зажмуриваясь. Ну вот, он опять чувствовал, как теплеют его уши, шея и лицо. — Это не та проблема, о которой нужно думать. Важнее то, что он действительно хочет сде-       — Если я тебя сейчас поцелую, — Минхо перебил, не обращая внимания на его слова и даже на то, как Джисон крупно вздрогнул, замирая, и тихо спросил, — ты разозлишься и расстроишься?       Святая простота. Как у него это получалось…       Джисон ответил не сразу — не было возможности. Его легкие, сердце, все внутренности замерли на несколько долгих секунд, будто в его теле произошел сбой и мозг срочно перезагружал перегревшуюся систему, поэтому он даже не сразу до конца уловил суть вопроса, который ему задали.       Поцелует. Разозлится ли он?       Нет.       Он выдохнул это так тихо, что, будь кто угодно другой с Джисоном, он бы не услышал; но Минхо услышал (впрочем, как и обычно), поэтому спустя мгновение довольно вздохнул, прижался ближе и…       Поцелуй мягких, теплых губ опустился Джисону куда-то под ухом, такой медленный, ленивый и спокойный, что захотелось растаять под ним, уснуть и провести вечность в этом ощущении. Внутренности Джисона затрепетали (это были те самые бабочки влюбленности в желудке, но Джисон забыл такое сравнение, поэтому думал о внутренностях), мышцы разомлели, глаза прикрылись, но, к сожалению, все в этом мире конечно, и тепло губ пропало из того уютного маленького местечка, которое еще долго обещало гореть теплом, но заменилось теплом более глобальным и окутывающим.       Минхо обнял его еще крепче, закидывая на него еще и ноги, и устроился в диванных подушках, объятиях и тепле, разомленно урча.       Нос снова уткнулся Джисону в шею — смело, упрямо и совершенно безапелляционно, так, будто делал это всю вечность до этого, — и Минхо жарко выдохнул в нежную кожу, разгоняя табуны мурашек по всему телу Джисона.       Как это было хорошо. И как, сука, неожиданно-прямо.       Минхо что-то сказал.       — М?       — Говорю, громко думаешь, — хмыкнули ему в шею, потираясь кончиком носа, заставив Джисона поежиться и сонно моргнуть. Прикосновение не было неприятным, но оно было таким явственным и отчетливым, что с непривычки Джисона трухнуло в животе. Впрочем, к такому можно привыкнуть. Наверное. — Расслабься и не думай о лишнем. Если бы ты меня посмотрел, то понял бы, как мне сейчас хорошо. И как бы я хотел, чтобы тебе было так же.       Глаза Джисона лениво слипались. Сквозь опускающиеся ресницы и размытость он все еще смотрел в стену — удивительно, что в ней еще не высверлилась дырка от его взгляда. Он жестко смотрел в нее последние пять минут.       — Мне хорошо, — Джисон вспомнил, что нужно что-то ответить, хотя это было трудно. Его сознание заволакивала сонная дымка, тело ощущалось тяжелым, утопающим в диване и объятиях, и спать захотелось вдруг так сильно, будто он хряпнул сет настоек после трех суток без сна и бани.       Так хотелось расслабиться — в этом уюте, в чувстве безопасности, тепла, доверия.       — Правда? — хмыкнул Минхо ему в шею — мышца Джисона с непривычки дернулась и тут же расслабилась, подставляясь под мягкость губ и тепло дыхания. — Или говоришь так, потому что ничего другого не придумал, а человечий этикет обязывает ответить?       Фырканье вышло слабым и сонным. Джисон поежился, пододвигаясь чуть назад, чтобы прижаться поближе и переложить голову удобнее — такая поза его телу показалась идеальной для того, чтобы вырубиться и проспать часов десять после утомительного дня и еще более утомительного вечера. Но этикет все-таки обязывал ответить — в этом Минхо был прав.       — Просто помолчи и полежи со мной, — слабо отозвался Джисон, сомкнув веки и проваливаясь в черную, теплую темноту, обволакивающую его разум нежным объятием.       Таким же нежным, как ласковое, урчащее дыхание в его шее.

***

      Чан долго молчал, сведя брови и сжав руки в замок у рта, и Джисон нетерпеливо дергал ногой все то время, что он в тишине смотрел куда-то на угол своего стола. Джисон понимал, что Чану надо многое подумать и уложить в голове, потому что то, с чем они — вдвоем с Минхо — пришли к нему с утра, не было простым и рядовым происшествием.       Это ебало голову.       — Если что — я могу уйти, — прочистил горло Джисон, неуверенно перебирая носками ботинок по ковру. Минхо в соседнем кресле хмыкнул, сидя расслабленно, однако он ни разу не оторвал взгляд от задумчивого Чана, и хоть Джисон знал, что Чан — один из тех людей, которых Минхо принял в свое узкое окружение, — он все равно пристально наблюдал за ним, как за бомбой, которая может взорваться в любой момент.       Утром они с Минхо пришли в кабинет Чана, чтобы Джисон рассказал все, что случилось с ним накануне, и предупредил об опасности. Он не думал брать с собой Минхо, но он увязался следом, даже не пытаясь спорить — просто «впился в него когтями», как выразился когда-то Чан, и у Джисона не было сил, чтобы оторвать его от себя.       Сложно оторвать от себя кого-то, кто всю ночь грел тебя, скрюченного и храпящего на диване, а утром намурчал на ухо таких розовых нежностей, что Джисону скрутило желудок в спазме.       Джисон просто надеялся, что краснота сошла с него хотя бы к тому моменту, когда они зашли в кабинет Чана, потому что Минхо — получив полный карт бланш на проявление привязанностей (он все утро спрашивал, можно ли его поцеловать, обнять, ущипнуть за задницу и все такое, и Джисон просто попросил его заткнуться и делать все это молча, потому что от этих вопросов его каждый раз как током било) — вылил на него всю свою кошачью харизму, лукаво улыбаясь на каждый писк.       Такой вредный и такой, сука, ласковый.       Резкий вздох вывел Джисона из своих розовых мыслей (ну вот, он снова почувствовал, как запекло его лицо), и он поднял взгляд на Чана, который спокойно, собранно, будто ничего и не произошло, открыл нижний ящик стола, доставая оттуда пузатую бутыль с красноречивой этикеткой.       На ошарашенный взгляд Джисона Чан просто выгнул бровь, приподнимая бутыль, и замер с вопросом.       — Нет, спасибо, — ответил Джисон, пытаясь вспомнить, когда Чан в последний раз вообще притрагивался к алкоголю — кажется, это был праздник в честь его назначения начальником королевской полиции их города, и тогда гуляла вся администрация, утопая в радостных поздравлениях и шуме. Джисон тогда сильно перепил — он был очень рад за своего друга и очень горд, что он будет под началом человека, из-за которого в принципе решился на работу в полиции вместо тихой мирной жизни пекаря, которую ему пророчили родители — и всю позднюю ночь он блевал дальше, чем видел, пока Чанбин держал его подмышки, а Чан вытирал ему мокрый рот салфетками.       Жуткие воспоминание. Джисон после них очень выборочно относится к алкоголю.       Чан перевел взгляд на Минхо, звякая стопкой по пузатому стеклу, но Минхо тоже отказался, доставая из кармана свернутую в пергамент кошачью мяту.       Чан просто пожал плечом — так спокойно, будто весь пиздец, что ему пересказали, его никак не касался — и, откупорив крышку с громким чпоком, налил что-то ярко пахнущее спиртом и травами себе в стопку.       Он опрокинул ее в себя не глядя, посидел, прикрыв глаза, шмыгнул носом и прочистил горло.       Минхо рядом шумно вдохнул кошачью мяту.       — Ты зол? — аккуратно спросил Джисон, поджимая губы; преувеличенное спокойствие начальника полиции было самым ярким маркером того, что он в бешенстве, волнении и вообще едва сдерживает себя от того, чтобы не заорать. Джисон сам нервничал, когда собирался пойти к Чану, и отрепетировал на Минхо несколько вариаций речи, которую он толкнет своему начальнику и другу о вчерашнем разговоре с Паком. Впрочем, он все равно все запорол, потому что растерялся и сходу выдал «хен, нам всем пизда».       Чан нахмурился, снова шумно вдыхая, и покрутил в руке бутыль, промаргиваясь и вчитываясь в этикетку. Он уважительно смухортился, кивнув. Видимо, это бадяга действительно дала ему по башке.       — Не на тебя, — наконец, вздохнул Чан, откидываясь на спинку кресла и прикрывая глаза. — На ситуацию. Ну, на тебя тоже — немного, но я заранее знал, что добром это не кончится, так что… Смысл думать о том, что исправить нельзя. Все уже случилось. Тем более — зная Пака — не ты, так кто-нибудь другой… Это был лишь вопрос времени.       Джисон неловко шмыгнул носом. Классика их жизни и работы — Джисон добывает проблемы, Чан стоически их выносит. Базовая база.       Когда он перестанет приносить проблемы и начнет их решать?       — Пак заходил ко мне утром, — хмыкнул Чан, и Джисон дернулся, высоко поднимая брови. Когда успел обогнать? Они с Минхо пошли с самого утра, чтобы не тянуть время, потому что оба сошлись в том, что скрывать что-либо — опасно, и время идет не на минуты, а на секунды, потому что хуй знает, что Пак соберется делать. Но Джисон не ожидал, что Пак их опередит.       Чан протер глаза рукой — он выглядел еще более усталым и невыспавшимся, чем обычно.       Как бы Джисону хотелось отправить его в отпуск.       — Устроил истерику, разорался, что у меня в структуре все через жопу и левая рука не знает, что делает правая, — Чан усмехнулся. — Пригрозил, что поднимет на собрании вопрос о моей компетентности и все такое…       — Уебок старый, — буркнул Джисон, и Чан уставше хохотнул. — Он сам вчера действовал не по уставу, подсунув мне заявление об увольнении, о какой вообще компетентности речь?..       — О, он много про тебя говорил. Прям наговориться не мог. И про Минхо тоже…       Минхо на это шумно втянул мяту носом — его зрачки расширились, расплылись черными озерами по радужке, а взгляд игриво прищурился, как у кошки, которая нацелилась на добычу.       Джисон сжал подлокотник кресла. Вот кто-кто, а Минхо тут точно не при чем, и Пак вообще не имеет права на него влиять и…       — Я, блять, в бешенстве, — улыбнулся Чан, светясь так радостно, спецпляя руки на столе, и только жилка, бьющаяся у него на шее, выдавала то, о чем он говорил. — Потому что хуй бы с ним, что он наговорил мне тут — он регулярно истерит и всплескивает руками, как у полиции все плохо с управлением, я привык, — но действовать за моей спиной, угрожать моим подчиненным в обход меня…       — Хен, спокойнее…       — О, Джисон, я спокоен, я спокоен как мертвец, как самый мертвый из мертвых…       — Хен, стопка сейчас лопнет. Хен. Чани-хен, разожми кулак, дыши…       — И он ведь думал, что я не узнаю, он думает, что я и это проглочу…       — Хени. Хен. Хен-а-а-а, отпусти стопку. Ну, давай, разожми кулак, ну…       — …и ничего ему не сделаю, верно? Ха-ха. Он же член Парламента, неприкасаемый…       — Минхо, помоги, он меня не слышит. Разожми ему руку, у меня ладони потные. Хен, давай, вдох-выдох, подыши со мной, помнишь?       — …ему ведь никто слова поперек не может сказать — ни с той хуйней с переквалификацией лекарей в боевых магов, ни с парковой перестройкой, ни с урезанием детских пособий в счет военных нужд…       — Как когда меня панические атаки долбили, хен, хорошо? Давай со мной. Вдо-о-ох — вы-ы-ыдох…       — Я ему, блять, его яйца ему же в глотку засуну и заставлю их разжевать!       То, что стол не опрокинулся, стало чудом — ну, либо просто тем, что Минхо вовремя уперся в него руками, не давая громадной дубовой глыбе упасть и придавить им с Джисоном ноги. Чан дышал, как загнанный, багровел с каждой секундой все больше и больше, и Джисон аккуратно забрал со стола бутыль, чтобы та — если вдруг что — как самый хрупкий предмет не полетела в стену.       Все трое молчали, пока вспышка гнева рассеивалась по кабинету, и Минхо — на удивление, очень тактично, — даже не вставил ехидные кошачьи поддразнивания.       Видимо, видел своим нутром, что Чану лучше не попадаться под руку. Не потому что пизды даст — а из уважения.              Чан опал в кресло, закрывая руками лицо, и Джисон тихо выдохнул, усаживаясь на свое нагретое место.       Кульминация истерики прошла. Осталось прийти в себя.       Чан приходил в нормальное состояние долгую, тихую минуту.       В конце концов, он сел ровно, смотря Джисону прямо в глаза.       — Ты, — он тыкнул в него пальцем, а затем перевел взгляд на Минхо, — и ты. Под тотальным надзором. Я не знаю, что этот хитрый хуебес выкинет, но вы сидите тихо, как мышки и — Минхо, как мышки, а не как кошки, ты понял?! — и сообщаете мне сразу же, как только что-то происходит. Уяснили? Потом. Мне нужно знать про Пака. Все про Пака. Вообще все, что можно узнать, но об этом я попрошу Феликса… Дальше. Хан Джисон — отстранен от службы…       — Эй…       — Не беси. Я сказал отстранен от службы. Временно. Пока все не уладится. Если Пак хочет сделать нам хуево — пусть думает, что у него получается. У него на тебя личные обиды, ты его расистом назвал и пригрозил донести — хотя это, если честно, бесполезно; нельзя подорвать чей-то авторитет, обвинив в расизме без доказательств, но он все равно испугался, раз так отреагировал. А если испугался — значит, можно что-то накопать. И я наконец-то займусь тем, за что три года не решался взяться.       Чан поднялся из-за стола, подошел к двери — Джисон вертел головой в его направлении, выгибая брови, когда тот выглянул в коридор, закрылся и провернул замок. Затем он выглянул в окно, закрыл жалюзи, и — наконец — сделал короткий жест рукой, чтобы комната погрузилась в гробовую, глубокую тишину — такую, которую даже по ночам слышно не было.       Чан снова сел за стол, посмотрев по очереди им с Минхо в глаза, и тихо, спокойно и собранно сказал, что если Пак так хочет войны — он ее наконец получит.       И что Бан Кристофер Чан — как начальник королевской полиции, как человек, ответственный за каждого в своей структуре и каждого знающий даже по отпечатку зубов — готов дать бой.