💧
21 декабря 2025 г., 02:35
***
В общем-то, от Джисона требовалось не так уж и много, на самом-то деле — всего лишь сидеть дома и не высовываться, — но бездействие и незнание, что происходит, убивало его изнутри. Минхо был рядом столько, сколько мог, каждую возможную минуту проводя с ним, но сильно легче от этого не становилось. Джисон боялся. Несколько дней безвылазного сидения дома, в изоляции от окружающего мира, сделали свое дело — заставили Джисона думать. Долго и много. Много и дохуя. Просто, блять, невероятное количество мыслей крутилось в его голове, пока он несколько дней подвисал, переваривая произошедшее. Произошло — действительно — много. Вся эта хуйня с Паком, какие-то угрозы, намеки, странные жесты в сторону всей их структуры. Отстранение от службы, разговор с Чаном, разговор с Минхо, сам Минхо — все это заставляло Джисона провалиться в какой-то другой, параллельный уровень реальности, пока он отсиживался в четырех стенах, когда где-то за их пределами происходило что-то. Минхо в этом смысле не помогал. Он все время терся рядом с ним, окружая его заботой и комфортом, и это заставляло Джисона думать еще больше. Что между ними? Что за проявления нежности, привязанности, заботы? Нет, не то чтобы раньше Минхо не проявлял к нему заботливые жесты — он только и делал, что проявлял их почти с самого начала их знакомства, — но, если раньше эти жесты Джисон считывал как обыкновенное, э-э, наставничество (?), опеку за кем-то младшим (????), банальное дружелюбие (окей, своеобразное, но все же), то после того выезда на две (с половиной) недели и всех следующих событий… Если чашку чая, теплое одеяло, поглаживание по плечу и не сходящий с Джисона пристальный взгляд Джисон еще мог списать на проявление заботы как к кому-то, м-м, приятному (???), то объятия во сне, все эти мелкие поцелуи в плечо, розовые нежности, промурканные на ухо — это точно не было простым проявлением заботы. «Он в тебя уже вцепился когтями» — раз за разом проносилось в голове Джисона, когда Минхо устраивался к нему в кровати, выключив свет и притыкаясь со спины с тихим выдохом. Как что-то само разумеющееся и вполне очевидное. Джисон понимал это очевидное, но он слишком нервничал — по всем поводам сразу — чтобы просто взять и принять их. Он все время думал о другом. Он знал, что чувствует, и знал, что его трепетное волнение, его глубинное, теплое спокойствие и его тихая, нежная радость от любого контакта с Минхо — это не было чем-то, что можно было вписать в рамки «мы вместе работали и хорошо сошлись». «Мы вместе работали и хорошо сошлись» — это что-то типа про Хенджина, который мог припереться к Джисону в гости, разложить ноги на кофейном столике, жуя шоколадку, спизженную с кухни, получить за это пизды, поораться и успокоиться. Вот это — «мы вместе работали и хорошо сошлись». Подружились. Типа того. Джисон с Минхо не дружил. Минхо с ним — тем более. Тех, с кем дружат, не трут носом по щеке по пробуждении, не мурчат им тихое, хриплое «доброе утро» на ухо и не целуют в висок, чтобы после спросить, что они хотят на завтрак. Если это было «дружбой», то Джисон боялся представить, как Минхо выражал любовь. Он выражал ее много. В тихом молчании и вопросах «о чем думаешь?», в принесенных сладостях, которые на нервах Джисон сметал, как диабетик в попытке суицида, в постоянном, неустанном присутствии — но также и в дистанции, которую он соблюдал, когда видел, что Джисону нужно немного своего личного пространства. Наверное, он чутко чувствовал эту грань, потому что сам нуждался в подобном — его кошачья натура все еще требовала уединения и просто того, чтобы все от него отъебались, когда становилось слишком много раздражающих факторов — но тем не менее. Джисон жалел, что не может просто раствориться в этой заботе, благодарно принимая каждый жест и возвращая его просто потому, что он хотел этого. Хотел, но не получалось. Ебаное напряжение не пропадало почти ни разу за несколько дней, проведенных дома, и только сдавило сильнее, когда Минхо пришел к нему после того, как проведал котят в здании администрации. — Чан сказал, что мне нужно поехать на последний выезд с кавалерией, — сказал он с порога, и Джисон вцепился в дверную ручку, нагревая кожей металл. — Он не заставлял, если что. Я сам согласился. Мы решили, что это самый рациональный вариант. Джисон хотел поспорить. Он ходил за Минхо кругами по всей квартире, пока тот совершал базовые вечерние процедуры — переодевался, разбирал пакет с продуктами, которые он принес с рынка (Джисон мельком глянул на стол и проглотил сердце, проскочившее в глотку; Минхо снова затарился на свои деньги, обеспечивая Джисона всем, что могло понадобиться человеку, безвылазно сидящему дома, даже туалетку притащил и те дурацкие шарики в кокосовой посыпке, от которой у Джисона сводило зубы, слипалась жопа и подскакивал гемоглобин; Джисон все еще не знал, где он взял местную валюту, и все еще не сводил Минхо в заведение за прошлые траты, и это, если честно, сворачивало его волю в трубочку). Даже во время умывания, пока Минхо споласкивал лицо под краном после пыльной улицы, Джисон стоял в дверях и доказывал ему, почему ехать на последний выезд с кавалерией — плохая идея. — И потом — кто будет греть тебя в палатке, а? Сейчас похолодало. Представляешь, как холодно спать на земле одному? Это было глупо — определенно было глупо, — но у Джисона просто закончились адекватные причины отменить выезд еще после первых двух предложений, когда он сказал, что это «опасно» и «вообще — какие выезды, когда происходит такое». Минхо же просто вытерся полотенцем, повесил его на крючок и, пикнув Джисона в нос (это уже вошло в их общую своеобразную привычку — пикать друг друга в нос вместо ответа и просто без повода), с улыбкой протиснулся на кухню, чтобы похозяйничать в ней и накрыть на стол. На кухне он просто сказал: — Все будет хорошо, Джисони, — он мазал масло на хлеб, поставив чайник на плиту, и почему-то улыбался. — Это всего несколько дней. Я не одубею в палатке, честное слово. У лесных хорошая терморегуляция. Джисону не оставалось ничего, кроме как захлопнуть рот, потому что в него нагло впихнули намазанный бутерброд. Больше они эту тему не обсуждали. Остаток вечера они провели в тишине — Джисон в раздумьях, Минхо рядом, в фоновом наблюдении, пока он собирал сумку к завтрашнему отъезду, — и только выключив свет и забравшись в кровать, тихо сказал ему в затылок: — Твой начальник сейчас перекапывает все под Паком, Феликс отслеживает его перемещения по всему городу, а в администрации поднимают вопрос кадровых перестановок, — Джисон поежился; то ли от того, что несли под собой все эти слова, то ли от того, с каким спокойствием и уверенностью они были сказаны. Может, немного потому, что пальцы Минхо поднырнули ему под кофту, лениво очерчивая подушечками поджавшийся живот. — Все идет своим ходом, Джисони, и нельзя нарушать этот ход. Пусть все будет так, как запланировано. Это надежнее, чем поднимать шум и привлекать ненужное внимание. И это было правдой. Джисону не хотелось этого признавать, но он знал, что все, что говорил Минхо, имело вес, аргументацию и все очки в сторону «за». Его рациональное мышление не умерло от количества стресса и переживаний, он все понимал своим паникующим мозгом. Но не бояться он не мог. Минхо уедет. Без него. Один. Ему не с кем будет прогуляться под звездами и помолчать, когда вокруг все заебут, и не с кем будет обняться ночью в палатке. Никто его не выслушает, когда он зашипит на воду, и… — Я справлюсь, — поцелуй опустился на мочку уха так тихо, что Джисон едва моргнул, впитывая в себя крохи тепла с чужой кожи, а после Минхо отстранился, укладываясь позади, чтобы прижаться и согреть. — Не бойся за меня. Если это то, что нужно для нашей безопасности — я точно справлюсь. Даже если будет немного раздражать. Нашей. Это слово теплым ватным облаком заволокло Джисону голову изнутри, разгоняя все оставшиеся мысли. Нашей безопасности. Если бы Минхо сказал «моей» или «твоей», это имело бы другой смысл, и, конечно, Джисон проникся бы любым из них. Хоть Минхо и не был в их структуре — черт, он вообще не был человеком и гражданином их королевства, об этом иногда было бы неплохо вспоминать, — уебок Пак скользкой тенью нависал и над ним, и Джисон полностью разделял идею беспокоиться за безопасность Минхо во всей этой ситуации. Он был бы первым в списке беспокоящихся за безопасность хена. Он стал бы волонтером. «Твоей». Тоже сильное слово. Наверное, Джисон бы умер прямо там, в одеяле на своей кровати, если бы это значило, что Минхо делал все это ради него. Но он сказал нашей. И это придавало ситуации совсем другой смысл. Джисон заерзал, перекатываясь на другой бок, чтобы оказаться лицом к Минхо и встретить напротив свечение двух круглых, темно-зеленых отблесков. Как обычно — Минхо даже не моргал, рассматривая его так близко. В один день Джисону стало просто интересно — он взял книгу в библиотеке о семействе кошачьих, чтобы сравнить то, что он знал о лесных котах и то, что имеют их, э-э, близкие по духу животные, — но у него никак не доходили руки ее открыть. Это было еще несколько недель назад, когда хен — еще не Минхо, но уже не кот, — казался Джисону сплошной загадкой, пришельцем из другого мира, неизведанной реальностью, к которой вселенная позволила ему прикоснуться, и тогда он просто подумал, что, может, он сможет понимать его лучше, если узнает что-то еще. Пока он сидел взаперти, он открыл эту книгу и пробежался по содержанию, игнорируя главы про уход и дрессуру домашних кошек и переходя сразу к «повадкам и проявлению эмоций». Так он и узнал, что значат эти медленные, ленивые моргания, глядя прямо в глаза. У Джисона не было кошек, он не знал, как с ними обращаться, гладил только в гостях или уличных, и то — если те позволят. Весь его опыт с кошками состоял из масленого сюсюканья «а кто тут такой пушистенький» и «эй, почему он шипит?», поэтому он не знал, как они злятся, как радуются, как выражают страх и спокойствие… «Если кошка смотрит на вас, а потом лениво моргает двумя глазами — это значит, что она не ощущает угрозы, чувствует себя хорошо и доверяет вам свою жизнь. Кошки — территориальные хищники, и они никогда не выпустят из поля зрения объект, который вызывает у них дискомфорт». Отблеск чужих глаз медленно сузился, пропав на секунду-другую, а потом снова загорелся, и в полной тишине, под трепет заходящегося в нежной истерике сердца, Джисон подался вперед, комкая в пальцах одеяло на чужом боку. Он ни разу не целовал его сам, только позволял проявлять привязанность. Но Джисон хотел ее показать. Даже если внутри себя — все еще — многого боялся. Втюхаться в магическое существо другой расы, по нелепой случайности оказавшееся на чужой территории, никогда не входило в его планы. Не то чтобы он думал о чем-то подобном. Джисон вообще мало думал о любви. Но так сложилось. Поцелуй был недолгим, Джисон прервал его первым, не выдержав наплыва чувств. Он хотел бы быть чуть смелее и улыбнуться, глядя прямо в следящие за ним доверчивые глаза, но его хватило только на то, чтобы спрятать лицо в теплой шее и вздохнуть, позволяя объятиям стать крепче, ближе и теснее. Минхо — слава тебе Господи — ничего не сказал, только сам вжался губами ему в волосы, тихо урча и нежно вибрируя грудной клеткой, и Джисон решил, что он тоже обязательно со всем справится. Ради их безопасности. И ради себя самого.***
Утром он собрался слишком быстро. Не то чтобы Джисон рассчитывал на душещипательный прощальный разговор или, хуй знает, клятву в любви до гроба перед отъездом (мысль мелькала), но они и поговорить толком не успели, потому что на рассвете Минхо разбудил его (Джисони, я ухожу, закрой за мной), и Джисон — заспанный, опухший, недовольный всем вокруг и ничерта не соображающий — пошатываясь, поперся в коридор. Только когда Минхо закинул сумку на плечо и улыбнулся, до Джисона начало доходить, что происходит, и он поспешно схватил его за первое, до чего дотянулся, комкая в пальцах ткань. Слова не шли — мир вокруг только начал обретать форму и смысл, и Джисон еле разлепливал глаза после каждого моргания, но он видел улыбку Минхо и слышал его тихий, нежный голос. — Через несколько дней вернусь, — прошептал он, чтобы не вспугнуть сонную дрему вокруг; Джисон только выдохнул, прикрыв глаза, когда Минхо наклонился к нему, касаясь его губ нежным теплом, задерживаясь на несколько секунд, чтобы поменяться дыханием, и отпрянул, заправляя Джисону ту прядь волос за ухо, что запуталась у него в ресницах, мешая видеть — Не скучай. — Не проси невозможного, — хрипнул Джисон, медленно моргая — не специально, он правда был очень сонный и едва соображал, где находится. Минхо на это ласково хмыкнул. — Будь осторожен. Минхо закатил глаза и пропал за дверью, двигаясь привычно бесшумно. Джисон попытался разобрать хотя бы звук входной двери в подъезд, но ничего не услышал, а потом его тело запросилось обратно в теплую постель, из которой его вероломно выдернули (он бы не простил Минхо, если бы тот ушел, не попрощавшись (простил)), и поплелся обратно в спальню, отвоевывать обратно свои недоспанные часы. Только когда он проснулся во второй раз и не почувствовал уже привычного тепла и тяжести в кровати, Джисон в полной мере осознал, что произошло. Минхо уехал. И от этого Джисону резко стало страшно. Он завтракал на кухне в непроницаемой тишине, и она казалась ему неправильной, чужой и дикой. Это было так странно — потому что несколько лет он именно так и проводил каждое свое утро, вставая и собираясь на дежурные смены, — но после недолгого нахождения рядом с ним Минхо, с его тихой, бесшумной походкой, едва слышной возней в ванной или у плиты, такая тишина давила на Джисона, заставляла нервничать, будто что-то не так и чего-то не хватало. Кошмар, как быстро Джисон привык к чужому тихому присутствию. Кошмар, что ему придется отвыкать от него снова. У Джисона не было дел, которыми он мог бы себя занять в свое время, отстраненное от службы, потому что служба не оставляла времени и сил на другие дела, и Джисон в принципе забыл про то, что помимо работы существовала какая-то остальная жизнь. В общем-то, поэтому он и не беспокоился о том, какая мебель и какие обои в его доме, какие занавески висят на кухне, сколько лет банкам варенья, запрятанным на верхние полки (Джисон даже не уверен, что они принадлежали ему). Но в этом странном одиночестве, в изоляции от внешнего мира, от привычных будней и даже от вечного присутствия Минхо, Джисону захотелось чем-то занять руки — после полудня, проведенного в тотальном безделии, лежа звездочкой на кровати. Начал Джисон с уборки. Джисон не очень любил убираться, на это никогда не было времени, но в подвешенном состоянии уборка показалась ему самым рациональным и приоритетным действием. Пока он выгребал завалы одежды из шкафа, перемывал старые сковородки и драил паркет, его мысли блуждали где-то далеко, за пределами его квартиры, возвращаясь в нее только тогда, когда он доставал из ящика какую-то запылившуюся хуйню и думал «что это за хуйня». Джисон думал о Паке, о том, сможет ли Чан накопать на него что-нибудь и что им делать, если все-таки накопает; он думал о своем возможном сокращении и, вероятно, каких-то юридическо-правовых проблемах, которые настигнут его и всю их структуру, если ничего не выйдет; выливая очередное ведро грязной воды в ванну, Джисон открывал кран, чтобы залить теплую воду для мытья окон, и думал о том, как же это все обернется для них в будущем, если Пак добьется своего, Чана сместят с должности начальника полиции, а сам Джисон пойдет по статье с затруднительным трудоустройством в дальнейшем; о том, что Пак — мудак, о политике в целом, о жизни их города, о том, как все поменяется… О Минхо. Он поцеловал его перед уходом — по-настоящему, в губы, а не теми короткими прикосновениями, которыми выражал привязанность все эти дни. Он разбудил его на рассвете, приглаживая ему волосы и пропуская их сквозь пальцы (тогда Джисон не мог сконцентрироваться на этом, все внимание уходило на то, чтобы вспомнить, кто такой, блять, Джисон), он шептал ему так тихо и нежно, так сладко-воздушно, будто сам не хотел никуда уходить, и это… Это действительно было тем, что вычеркивало из головы Джисона все сомнения по поводу того, что между ними. Они влюблены. И это — к сожалению — хуево. Нет, это было прекрасно, это было волшебно и радостно; Джисон, если уж на то пошло, и мечтать о подобном не смел — получить в награду за все его косяки что-то настолько прекрасное, как любовь такого мудрого, доброго, невероятного существа. Джисон лелеял и холил в своей груди простое осознание, что он для Минхо важен, что он для него значит нечто большое, чем просто человек, с которым… ну, с которым что-то. Для Джисона это было счастьем. Окрыляющим, теплым, вдохновляющим чувством, таким нежным в своей простоте, что он влюблен — и его любят в ответ. Но это же удручало. Что дальше? Сраный Пак — Господи, если бы Джисон мог, он бы прямо сейчас сделал ему заговор на пожизненный понос, но он не маг, и такой опции у него не было, — вцепился в них клешнями, и их будущее настолько туманно и неизвестно, что строить какие-то планы было бессмысленно и даже опасно. Пак мог серьезно им поднасрать, действительно серьезно, потому что его угрозы — это, конечно, забавно, пока не вспоминаешь одну маленькую деталь. Пак — член Парламента. И его много кто слушался. И он много чего мог сделать. Его угрозы не были просто тупой болтовней. И это — самое страшное. Хотя страшило и другое. Говоря о чувствах (гАвАрЯ о ЧуФсТфАх — фу, блять, Джисон, в кого ты превратился?), нельзя было не упомянуть такую маленькую деталь, как их будущее, потому что любовь, в общем-то, она вся про будущее. Ну как во всех сказках — и жили они долго и счастливо и умерли в один день. Какое у них с Минхо возможно долго — и счастливо? Минхо — лесной. Он в городе Джисона, считай, проездом. Просто как-то заскочил и не смог выбраться по всяким разным обстоятельствам, чтобы вернуться домой. А у Минхо был дом. Настоящий, родной дом, в котором он родился, вырос, в котором — в конце-то концов — проходила вся его жизнь, которая не сжалась до точки одного несчастного человеческого города. У Минхо была своя собственная рутина, в которой он прожил двадцать девять затмений (и шестьдесят три года; Джисону было неловко думать о числе «шестьдесят три», поэтому раз за разом возвращался к не таким пугающим двадцати девяти затмениям), своя история, своя — в конце концов — семья, работа, жизнь… Такая же, как и у Джисона в его родном городе. Что будет потом, когда все закончится, даже если и хорошо? Минхо уедет? Джисон будет по нему скучать? Конечно, он будет по нему скучать, это глупый вопрос. А Минхо будет? Станет ли для него воспоминания о Джисоне чем-то, что удержит его на людской стороне? Джисон почему-то думал, что очень вряд ли. Что он — простой человек, абсолютно обычный, ничем не примечательный — мог противопоставить родному краю Минхо? Какие у Минхо могли быть поводы бросить свою прежнюю жизнь и остаться с Джисоном? У него ведь котята. У него котята, у него есть мать, с которой он видится — пусть и пару раз в год, — но которую он любит и уважает. У него, кажется, есть свои друзья — Минхо пару раз рассказывал ему о других лесных, с которыми он общался, когда история затрагивала второстепенных персонажей. У него паспорт его края, у него должностные обязательства, потому что он — «кошачий доктор» (в людском мире их называют ветеринарами), у него свой дом с мебелью и цветами в горшках, свои любимые уголки города и леса, свои амбиции, планы, мысли… Надеяться на то, что он отдаст все это ради какого-то человечка, которому мурчит на ухо в кровати, было так глупо и эгоистично. Джисон чувствовал себя от этого идиотом и негодяем. Потому что в глубине души надеялся? Какая глупость. У них в принципе не могло быть никакого «долго и счастливо», потому что они разные, и это не проблема принятия Джисона. Это проблема принятия всех остальных. Их миры не примут друг друга — это то, что Джисон не хотел даже обдумывать, когда мысли логически подтекали к данной точке. Минхо долгосрочно в мире людей? Смешно. Джисон в мире лесных? Еще смешнее. Проблема не в том, как воспринимали это они — они все воспринимали нормально, потому что оба относились друг к другу как к самому естественному и простому. Джисон принял привычки Минхо, которые другим казались чем-то диким. Минхо принял те вещи в Джисоне, которые ему казались глупыми — тот же страх ментальной связи или излишнюю задумчивость. Но другие этого не примут. И это не то, на что они могли повлиять. Когда Джисон почти похоронил себя под глыбой тоскливого сожаления, что он вообще дал этому случиться, в дверь постучали, и Джисон откинул тряпку, которой драил одно и то же пятно на кухонном полу (потный, липкий, в мыльном растворе, с закатанными рукавами поношенной футболки и противным лицом), и пошел к двери с мыслью, что даже если перед ним возникнет сам Пак — он этой же тряпкой его и отпиздит. Перед ним стояла мама. Она выглядела взволнованной, но тихой. Джисон аккуратно пропустил ее внутрь, проверив, нет ли никакой слежки. (Сраный Пак, чтоб он сдох под телегой). — Ты убираешься, — проворковала мама, проходя на кухню, и Джисон отодвинул ведро с мутной мыльной водой, давая маме сесть за стол. Та отложила сумку в сторону, присаживаясь, и Джисон чувствовал, как она следила за ним взглядом, пока он ставил чайник на плиту. — Какой молодец. — Время появилось, — наверное, ответ вышел слишком холодным, равнодушным и раздражительным, поэтому он вздохнул, засыпая заварку в чайник, и поправился: — Сейчас я временно не работаю, поэтому решил заняться домом. — О. Хорошо. Мама вела себя подозрительно тихо, даже не выпытывая у Джисона ничего про его работу и не отчитывая за то, что тот не предупредил ее о внезапных выходных. Джисон запоздало вспомнил, что так и не зашел к ним в пекарню, чтобы помочь с заготовками, хотя обещал, и в моменте ему стало очень стыдно. Он прочистил горло, заливая кипяток в заварочный чайничек (который подарила ему мама на переезд). — Прости, что не заглянул к вам, я, — он запнулся, ставя чашку перед мамой на стол и потирая руки о штанины, — был немного занят, так что… Я прибегу к вам, как только смогу, честно, просто сейчас я не очень, м-м, в состоянии, и я… Он снова запнулся, не зная, как сформулировать предложение, не посвятив маму в тот пиздец, в котором он находился, но мама вдруг подняла на него глаза — честные, доверчивые, и тихо спросила: — Малыш. Что происходит? Джисон растерялся. Мама не была похожа сама на себя — его вечная переживающая, громкая, шумная мама, которая регулярно его чихвостила за неаккуратность и за то, что он влипал в какие-то истории, о которых она не имела никакого понятия, — явно была чем-то встревожена, и это тихая, такая непривычная тревога заставила сердце Джисона забиться чаще. Он улыбнулся так привычно, как мог. — О чем ты? — Утром в пекарню пришла полиция с налоговой, — волоски на шее Джисона встали дыбом, холодок прошелся вдоль позвоночника, рук и ног, а мама говорила дальше, смотря его в глаза, сидя на табуретке. — Никого из полицейских я не узнала, это были незнакомые люди, они ничего не объяснили — просто сказали «плановая проверка», но какая у полиции может быть «плановая проверка» в обычной городской пекарне?.. Папа долго с ними разговаривал, посетители сразу же ушли, как завидели это безобразие, пришлось закрыться в самый горячий час… Мы показали все документы, лицензии, рецептуры… Из-за них все вверх дном перевернулось! Налоговая потребовала все листы расходов и доходов, чеки, я чуть с ума там не сошла, пока все это искала… Хорошо, что я параноик и все храню, у меня каждая бумажка по порядку — они все забрали, Джисон, даже книгу жалоб и предложений! После них в пекарне как ураган пронесся — мы полдня убирали весь этот бедлам, слава богу, что Ханыль помогала, бедная перепуганная девочка… И я просто хотела узнать, может, ты знаешь, что все это значит и… все ли с тобой в порядке? В порядке. Теперь Джисон точно не в порядке. Он медленно сел за стол, собирая полную картинку у себя в голове. Пекарня, полиция, налоговая… Какая, к черту, полиция? Какая налоговая? Как Джисон мог об этом не знать? — Это точно была полиция? — переспросил Джисон, и мать кивнула. — Там не было ни одного моего сослуживца? Чанбина, Хенджина? Сынмина, хоть кого-нибудь? Ты никого не узнала с фотокарточек моего отделения, ни одного человека? Мама мотнула головой, ответив расстроенное «нет». Джисон задумался. — У них были ордена? — зацепился Джисон за мысль, и мама нахмурила брови, вспоминая детали. — Да. Как у тебя, звезда на груди. Отец попросил у них удостоверения, они все показали… — Сколько концов было у звезды? — Пять. Пять. Сраный, ебаный, блядский Пак. — Это не наше отделение, — вздохнул Джисон, облокачивая на стол и пряча лицо в ладонях; картинка медленно, но неумолимо вырисовывалась в его голове, и она была самой неприятной из всех, что он мог увидеть. Он сглотнул. — Это полиция не нашего города, не наша структура. Это из столицы. — Из столицы?.. Брови мамы волнительно приподнялись. Джисон встал из-за стола — слишком резко, отчего ножки стула противно проехались по намытому паркету, — и взял чайник, чтобы налить маме чай. Вообще-то, ему хотелось херануть этот чайник в стену, но он сдержался — только-только убрался, да и перед мамой не хотелось паясничать. Ублюдский, невозможный, гребаный Пак. Сучий выродок. — Джисон, что они хотели? — мама взволнованно развернулась на табуретке, теребя пальцы на коленях. Ее голос был напряженно высок. — У нас ведь все по закону, мы ничего плохого не делали! Мы платим налоги, заполняем все бумаги вовремя… мы даже жертвуем часть выручки в годовой фонд помощи бездомным и голодающим каждый год! Что мы сделали не так? Что они ищут? Чем мы не угоди… — Это не из-за вас, мам. Чашка с чаем наполнилась до краев, отблескивая в свете старой желтой люстры на потолке, разгоняющей сумрак опустившегося вечера. Джисон отставил заварник на место, опершись на столешницу кухни, и громко выдохнул, промачивая горло. Мама сзади молчала. На самом деле, Джисон думал о чем-то подобном — ну, о том, что Пак сделает что-то хитренькое и мерзенькое по отношению к ним, потому что он напрямую угрожал им лично — Джисону, Чану, Минхо… Но он не верил, что Пак настолько опустится, чтобы копать под их близких. Сраный мудак. Гниль подноготная. Жаль, что Джисон не опрокинул тогда на него тот ебучий шкаф. Джисон вздохнул, собираясь с духом. — Пока ничего не делайте, — он оттолкнулся от кухни руками и встал ровно, разворачиваясь к матери — та не сводила с него растерянного, взволнованного взгляда. — Вы правильно сделали, что показали им все документы — без этого они сразу бы прикрыли пекарню и, кхм, в общем, молодцы. Но больше ничего им не сообщайте, даже если они придут снова. Вообще не пускайте их без ордера на обыск. Если будут угрожать — пригрозите в ответ обращением в министерство труда, напомните статью тридцать седьмую пункт шестой гражданского кодекса и — если все равно будут что-то требовать — обращением в мэрию напрямую. Я наведу справки, попрошу Чана запросить протоколы обыска и претензий, если они есть, и потом… — Малыш, — мама медленно, аккуратно взяла его за руку, прижимая ту к своей груди, и заглянула ему в глаза. — Это ведь не из-за тебя?.. Ты ведь… Ты не попал ни в какие неприятности?.. О Боже. Блядский Боже. Джисон выдохнул, понимая, что у него не осталось сил врать. Он взял мамины руки в свои, садясь перед ней на корточки, и обнял их своими ладонями. Мамины руки в его собственных казались такими маленькими, немного сморщенными от возраста, но ухоженными и чистыми, гладкими — не считая мягких мозолей от скалки, которые она каждый вечер перед сном мазала кремом, сетуя, что такая работа убьет ее кожу раньше возраста. Джисон помнил запах ее любимого крема. Это было чем-то далеким, из детства, когда мама укладывала его в кровать и целовала в лоб перед сном. От нее всегда пахло чистотой и этим кремом. Теплотой и любовью. Сердце Джисона болезненно сжалось. — Со мной все в порядке, — сказал он тихо, — но есть кое-какие проблемы. На время я отстранен от службы, потому что в структуре происходит кое-что не очень хорошее. Я не могу рассказать тебе все ради твоей же безопасности, поэтому… — Хан Джисон! Мама подпрыгнула, гневно сводя брови к носу и перехватывая его руки в свои. — Прекрати врать матери прямо в глаза! — она прикрикнула — явно от нервов — и поджала губы. — Я не дура, чтобы не понимать, что с тобой что-то происходит. Пожалуйста, — жалобно, — расскажи мне хотя бы раз… Какое-то время они оба молчали. Мама терпеливо ждала ответа, Джисон просто сидел, опустив голову, думая, что ему делать во всей это ситуации, как поступить правильно и при этом не быть и херовым сыном, и тем, кто самолично наведет на свою семью беду, и… Но он ведь уже навлек на нее беду, верно? Он уже стал причиной, по которой в пекарню его родителей — его немолодых, любимых родителей — пришел ебаный наряд с притасканными за уши проверками? Он уже сделал все, чтобы подставить под удар своих близких? — Сони… Джисон прикрыл глаза. Он поднялся с корточек, протер лицо, выдохнул и сел за стол напротив матери. Та не сводила с него встревоженного, но внимательного взгляда, и Джисон сцепил пальцы в замок, облизывая губы, собираясь в кои-то веки все ей рассказать. Он рассказал. Рассказал о том, что сейчас в управлении города все неспокойно, потому что у полиции обострился конфликт с членом парламента по фамилии Пак; что его отстранили от службы, потому что спусковым крючком в этом конфликте послужил именно Джисон, и Чан посчитал нужным пропасть ему с радаров, чтобы не привлекать внимание и сделать вид, что полиция слушается Пака; что сам Чан — его друг и начальник — полез в очень грязные и опасные дела, потому что эти грязные и опасные дела давно тянули к ним всем руки, и Чан решился дать отпор, но пока неизвестно, как именно; о том, что сейчас им остается только наблюдать и слушать Чана, потому что только он может повлиять на ситуацию на более высоких и компетентных уровнях. О том, что сейчас действительно, по-настоящему они под угрозой. Все это время мама слушала его молча. Только после его монолога она задала несколько вопросов, преимущественно о том, какие варианты событий могут быть и насколько Джисон в опасности. Джисон на все это пожимал плечами; он сказал честно — я ничего не знаю, мам, но один из худших сценариев — меня уволят, а мою послужную историю сделают невыносимой, и тогда мне придется остаток жизни вкалывать на каких-то исправительных отработках без шанса устроиться на нормальную работу и жить по-человечески. После этого мама упрямо поджала губы и хмуро уставилась в стол. — Чем я могу помочь? — спросила она, решительно подняв взгляд, и Джисон покачал головой. — Ничем, мам. — Джисони, я серьезно. Я не позволю какому-то старому… старому идиоту, — мама сдержалась от более грубых слов, хотя Джисон четко видел, как она хотела ляпнуть что-то матерное, — угробить жизнь моему родному сыну. Может, подать на него жалобу? Обратиться в Парламент? Или, не знаю, сразу в суд?.. — Для суда нужны материалы дела и доказательства, — Джисон покачал головой. — Над этим сейчас и работает Чан-хен. Он ищет причину, по которой можно собрать улики и настучать на него, опираясь на закон, а не на простые домыслы. Домыслы и жалобы против него бессмысленны — он слишком большая фигура. Такое легко замнут. Он легко это сделает. — Но это же буквально противозаконие какое-то! — не унималась мать, всплеснув руками, и Джисон усмехнулся. — Как можно, чтобы закон работал на того, кто сам его не соблюдает?! Это же!.. Бессмыслица какая-то… Мама — смешная, милая, экспрессивная мама — хмурилась, дергалась, возмущалась и сыпала кучей слов, пока Джисон наблюдал за ней, думая, что как же ему повезло. Быть любимым таким добрым, искренним человеком. Он протянул руку, чтобы сжать ею мамину ладонь. — Все будет хорошо, ма, — он улыбнулся, прерывая ее тираду, заглядывая ей в глаза. — За дело взялся Чан-хен, а ты знаешь, какой он дотошный и целеустремленный. Он никогда не делает того, в чем не уверен, и если он начал — он все доведет до конца. Так что все получится, ладно? Не переживай об этом. Тем более — мы не одни против Пака. Вся наша городская полиция встанет за Чана — ну, и за меня, так как я в деле, — горой. У нас все будет хорошо. Мама в ответ слабо улыбнулась. Остаток вечера они провели за отрешенной болтовней, сменив тему — Джисон настоял, чтобы она подробнее рассказала ему про пекарню, про бедную помощницу Ханыль, которая перепугалась визита полиции (ма, я думаю, ей нужно будет выписать премию. она столько работает, как считаешь? она хорошая девочка), про то, как папина спина и как проходит их подготовка к фестивалю выпечки. Мама, почуяв свою стезю, разошлась: она пересказала Джисону все новые рецепты, которые набросала для нового сезона, рассказала про сменившихся поставщиков, про то, что она уже напекла пробную партию вишневых круассанов со сливочным кремом и посыпкой из тертого миндаля, про то, как соседняя лавка, продающая кальяны и курительные смеси, снова задымила их воздуховод по вентиляции… Джисон слушал ее, уронив голову на сжатый кулак, и только сонно моргал, окруженный родной трепотней его милой, болтливой мамы. И все-таки — пора было расходиться. — Папа уже с ума сходит, — она вздохнула, надевая пальто в прихожей; Джисон помогал ей пролезть в рукава, согласно кивая — время позднее, а им завтра предстоял долгий день — после целого дня уборки из-за полиции, они не успели испечь партию выпечки, и как-то придется возвращать упущенный ритм. — Прости, я засиделась, просто не так часто тебя вижу… Особенно сейчас… — Мам, — вздохнул, протягивая ей сумку. — Хватит, правда. Я знаю, что я дерьмовый сын, и я правда мог бы уделять вам с папой больше время и хотя бы иногда проведывать, просто… Ладно, я обещаю исправиться. Честное слово. Никаких секретов про работу, никаких отнекиваний и все такое. Если все закончится хорошо — а я уверен, что все закончится хорошо, — я клянусь рассказывать тебе про каждый свой пук. Правда. Мама засмеялась, отмахиваясь. — Вот про это можешь не говорить, я с пеленок твои пуки слушала, — она улыбнулась, целуя Джисона в щеку, и взялась за ручку двери, глядя на Джисона с такой нежностью, что его швырнуло в те самые детские воспоминания — ему семь, он пришел из школы, в его руках — кривой портрет мамы с каплей-носом и одной черной бровью (у мамы не было таких бровей), а сверху на него смотрит его настоящая, живая мама, красивая, родная, сильная и теплая. Она хлопала в ладоши и целовала его в лоб. С точно таким же взглядом, как и сейчас. — Пока, малыш. Ни о чем не переживай, мы с папой всегда рядом. И если вдруг что, этот твой Пак… Я затаскаю его по судам. Джисон растаял. Не то чтобы до этого он не. — Хорошо, мам. Люблю тебя. — И я тебя, милый. Спокойной но-… Ох, голова дырявая! — мама мимолетом хлопнула себя по лбу и закопалась в своей сумке, хмуря брови. — Ну так ведь и знала, что забуду… Хорошо, что вспомнила, а… Вот, держи, я же обещала, — мама протянула Джисону маленькой прозрачный бутылек с тонким наконечником, и он лег ему в руку каким-то странным ощущением. Будто что-то не так. Внутри стекла болталось что-то жидкое и прозрачное. — Передай это своему сослуживцу, Минхо. Кстати, как у него дела? У него все в порядке? Он смог отдохнуть после твоей ноги? Капли в глаза. Точно. Мама ведь правда обещала в следующий раз принести… Джисон смотрел на бутылек в своей руке, не веря собственным глазам. Еще одна маленькая ложь, которая жгла ему ладонь. Он медленно поднял взгляд на мать. — Мам, это… — О, их надо капать дважды в день, утром и вечером, — спохватилась мама, переворачивая бутылек этикеткой вверх, показывая инструкцию. — Лучше после умывания, прямо перед сном, тогда эффект лучше — сама проверяла. У твоего отца недавно воспалился глаз — только эта штука спасла, он две недели ходил опухший. Я думаю, Минхо тоже подойдет. Они безвредные и… Джисон вдохнул побольше воздуха, сжимая бутылек в руке. — Мам, — он выдохнул. Три. Два. Один. — Он лесной. Ну вот. Еще одной маленькой нерасказанной правдой меньше. Мама застыла с открытым ртом, собравшаяся что-то сказать. — Он не мой сослуживец, по крайней мере, не совсем, — Джисон хрипнул, прочищая горло, и отвел взгляд. — Мы работали вместе последние полтора месяца, потому что, м-м, случайно столкнулись в лесу, случилась небольшая драка по глупости, и нас застукала кавалерия и подумала, что мы занимаемся какой-то… Короче, в администрации нам назначили отработку, потому что мы накосячили, и это все затеял Пак. Он поставил нас с Минхо в отряд по ремонту барьера. Лесная сторона дала ему свое согласие, так что… как-то так. Капли ему… не очень нужны. Ответила Джисону недоуменная тишина. Джисону страшно было поднимать глаза, потому что он примерно понимал мамину реакцию, но очень не хотел с ней сталкиваться. Он просто не знал, как ему поступить с этой тишиной. Мама первая прочистила горло. — Что ж, это… — Ма, клянусь, — Джисон все же поднял на нее взгляд; мама внезапно приосанилась, растерянная и серьезная, и Джисон сильнее стиснул бутылек в ладони. — Он хороший. То, что он лесной, не значит, что он такой плохой, каким ты его представляешь, он просто… — Я понимаю, Джисон, — ответила мама ровно, смотря куда-то в сторону и поджимая губы. — Я знаю, что тот, кто вытащил моего сына из пустыни с раненой ногой, — О, Боже…, — не может быть плохим… существом. Просто я немного… удивлена. — Я знаю, — Джисон резко закивал, схватившись за тоненькую нить надежды, что все хорошо, и его мама все же мыслит рационально, основываясь на собственном опыте общения с Минхо, а не на тех дурацких стереотипах, которые она всю жизнь впитывала, как губка воду. — Знаю, что это для тебя шокирующе, и прости, что не сказал тебе сразу, просто… Он правда хороший. Очень. Он столько раз меня выручал. Он не какой-то засланник или беспризорный мигрант, просто так сложились обстоятельства, его котята убежали через дырку в барьере, и он их искал, и потом эта стычка, и отработка, и Пак, и вообще все… Он не перебежчик, клянусь, он бы с радостью вернулся на лесную сторону еще тогда, но Пак заставил его отрабатывать наказание, и он… он просто… — Я поняла, Джисон, — мама снова поджала губы, глядя ему в глаза. — Я верю тебе, что он хороший, я… сама его видела. Минхо приятный и вежливый молодой человек. Очень воспитанный. Так что, — она коротко выдохнула, расправляя лопатки, и поправила сумку на плече. — Я надеюсь, что скоро он сможет вернуться к себе домой. Джисон тоже поджал губы. Атмосфера между ними неприятно застыла. Джисон кожей чувствовал это напряженное молчание. Мама больше ничего не говорила — она и так сказала больше, чем могла, Джисон это понимал. Поэтому он только ответил: — Да, — и тихо, невесело усмехнулся. — Я тоже надеюсь. Бутылек в его кулаке нагрелся от тепла и неприятно лип к коже. Мама снова поправила сумку, меча взгляд у Джисона за спиной — видимо, раздумывая, что еще она может сказать в этой ситуации — но в итоге только натянуто улыбнулась, поправляя Джисону прядку, лезущую в глаза (почти так же, как сделал Минхо перед отъездом), и прошептала. — Спокойной ночи, малыш, — она надавила на ручку, открывая дверь, и оглянулась через плечо. — Сообщай мне, пожалуйста, как твои дела. И слушайся Чана, ладно? И передай ему мою большую благодарность. Я напеку его любимых конвертиков с лимоном, я думаю, ему сейчас нужно сладкое для работы мозга… Не бойся, милый. Если этот Пак что-то сделает нашей семье — я сама проведу на него проверки, такие, какие ему и не снились. Будет знать, как лезть к семье Хан. Джисон в ответ улыбнулся, провожая маму и целуя ее в мягкую щеку, тонко пахнущую пудрой и сахарной посыпкой. На прощание она помахала ему и ушла, спускаясь по лестнице, стуча каблучками своих сапог по ступенькам, и Джисон закрыл дверь только тогда, когда услышал скрип входной двери в подъезд. Он провернул защелку и встал перед дверью, утыкаясь в нее лбом, прикрывая глаза и все еще сжимая в руке нагревшийся, нелепый бутыль глазных капель. И думая о том, как же все это — недомолвки, полутона и обходные темы — его заебали.
Примечания:
трям пам пам
